Предательство

Если бы не. Столько этих «если бы не». Столько, что самого первого уже и не найти.
Они молчали. Он не спрашивал, куда ей нужно, она не спрашивала, куда едет он. Откинула голову назад и прикрыла глаза. Здесь тихое пристанище, где ее никто ни в чем не обвинит.
Только когда автомобиль остановился и двигатель выключился, она открыла глаза. Место для разворота, несколько припаркованных машин, многоквартирные дома. Она вспомнила, при каких обстоятельствах была здесь в последний раз.
С усилием повернула голову и посмотрела на него. Встретив теплую улыбку, переместила взгляд на его руки, все еще державшие руль. Вспомнила, как эти пальцы неуклюже ощупывали ее тело, и удивилась, зачем она тогда это допустила.
Еще одно «если бы не».
— Спасибо, что подвез.
Она сделала движение, чтобы открыть дверь. Бессилие, словно боль в суставах, мольба тела о покое.

—Ты не хочешь ненадолго зайти?
Она держалась за дверную ручку, ища ответа. В его голосе звучало невыносимое для нее предвкушение. Она открыла дверь, и с улицы в салон ворвался холод, она вспомнила, что у нее нет куртки. И денег.
Ничего нет.
— У меня дома есть грушевый сидр. Не зайдешь просто выпить бокальчик? Честно говоря, у тебя такой вид, что тебе это не помешает. А потом я отвезу тебя, куда тебе нужно.
Куда тебе нужно. Куда? Такое место существует?
Если бы не.
Вся цепочка, ведущая назад, состоит из этих «если бы не». Но первое звено — Хенрик. Предательство. Его трусость. Злость, направленная на нее. Безответственность.
Приговор Черстин эхом отдается в голове. Нужно всегда отвечать за свои поступки. Что знает Черстин о том, как с ней поступил Хенрик? О том, как он спровоцировал ее, Эву, на преступление? О ее бессилии? Но ей никогда не дадут возможность оправдаться. Тем более перед теми, которые считают себя вправе судить ее. Приговор оглашен, и наказание свершилось.
Пария.
А Хенрик? Неужели на нем нет ни грана вины? Разве не он создал всю эту цепь из бесчисленных «если бы не», сделал ее возможной?
Он вышел из машины, через окно она видела, что он собирается открыть ее дверь. Приблизившись, он протянул ей руку.
— Идем. Только сидр. И больше ничего.
Усталость. До мозга костей. Просто идти за ним и не принимать никаких решений.
— Только грушевый сидр.
Он улыбнулся и кивнул.
Она вышла из машины, не приняв протянутую руку и не воспользовавшись его помощью. Провисев в воздухе чуть дольше, чем следовало, рука медленно опустилась. Он закрыл ее дверь и взял пакет из багажника.
— Идем.
Направился к подъезду. Похоже, он обиделся, что она не приняла его руки, но она и не думала его оскорбить — просто не хотела давать ни малейшего повода надеяться на что-то, помимо того, о чем они договорились. Бокал грушевого сидра. И только. Он сам это предложил, она согласилась.
Он зажег свет на лестнице и джентльменским жестом пропустил ее вперед. Пошел за ней, отставая на несколько ступенек. Ее укололо неприятное чувство оттого, что он идет по ее следу и видит ее сзади. Его глаза могли смотреть куда угодно. Она встала спиной к стене, пока он открывал дверь. Четыре замка.
В прошлый раз. Ее охватила тогда нервозность, и пришлось прижаться к нему, чтобы ее скрыть. И вообразить себе Хенрика с Линдой, чтобы преодолеть неприязнь.
Пять дней тому назад.
Стоя у двери, она слышала, как он вставил в замочную скважину и повернул один из ключей. Звон связки с ключами, шелест пакета, который он взял из багажника.
Внезапно она вспомнила, что он думает, что ее зовут Линда. Благодаря этой маскировке она смогла тогда выполнить свои намерения.
Если бы не.
Еще одно «если бы не».
Но теперь у нее нет никаких причин открывать свое настоящее имя. Это лишь вызовет вопросы, на которые не хочется отвечать.
— Добро пожаловать. Можно сказать, с возвращением.
Она не вернулась. Та, что стояла сейчас перед ним, пришла сюда впервые.
Она посмотрела на свои сапоги так, словно снять их было совершенно невозможно. Проследив за ее взглядом, он присел на корточки и осторожно расстегнул молнии на внутренней стороне лодыжек. Положил ее руки себе на плечи, чтобы она могла опереться, пока он снимал с нее обувь. Задержал правую ногу в руках так, что она вдруг услышала его дыхание. Сил воспротивиться этому у нее не было, она просто стояла, опираясь на его плечи и позволяя ему удерживать свою ногу в ладонях. Она не должна находиться здесь. Ей нужно уйти. Но куда? И где взять для этого силы?
Поднявшись, он заботливо взял ее под локоть, провел в маленькую кухню и усадил на один из стульев. Сделав два шага, открыл холодильник. Краем глаза она заметила его содержимое — на всех трех полках лежали бутылки с грушевым сидром. Он взял две, вынул из кармана связку ключей и открыл их консервным ножом, болтавшимся между ключами. Держа бутылки в руках, наклонил голову набок и пристально посмотрел на нее:
— Как ты себя чувствуешь?
У нее не было сил ответить.
— Дивана у меня нет, но ты можешь сесть там на кровати. Я ничего такого не имею в виду, просто чтобы тебе было удобно. Мне кажется, сейчас тебе это нужно. А я посижу на полу.
— Мне удобно и здесь.
Он сел на стул с другого конца закрепленного на стене откидного стола и, подавшись вперед, протянул ей одну бутылку.
— За встречу. Можно даже сказать, за новую встречу.
Он улыбнулся. Она подняла свою бутылку и выпила.
— Ты ведь этот сорт любишь, да?
Она посмотрела на этикетку. Не лучше и не хуже того, что она пила раньше.
— Конечно.
— То, что мы снова встретились... Вряд ли это случайность. У меня такое чувство, что наша встреча что-то значит, что в ней есть особый смысл.
Она не могла придумать, что на это сказать, и просто осторожно улыбнулась, чтобы не выглядеть невежливой.
Какое-то время он сидел молча. Потом встал, подошел к небольшой мойке, взял кухонную тряпку и начал вытирать что-то на стальной поверхности. Тер методично и через равные промежутки времени проверял, исчезло ли пятно.
— Ты не могла бы рассказать, что случилось? — Он сполоснул тряпку, выкрутил ее, снова сполоснул, повторил процедуру еще раз, после чего сложил тряпку втрое и повесил на кран. — К примеру, почему ты вышла на улицу без куртки и куда ты направляешься? — Он поправил тряпку, сдвинув ее указательным пальцем примерно на сантиметр.
Она отпила глоток из бутылки.
— Прости, но об этом я сейчас говорить не могу.
Ему она ничего не должна. С ним она не будет делиться. Наоборот. Если она расскажет, то убежище, которое она нашла, разрушится, он примется судить и осудит ее.
Линда в реанимации. Если она поправится, мы будем просить ее остаться на работе.
Если она поправится.
Она снова выпила. Хотелось опьянеть и забыть обо всем.
Он неподвижно стоял к ней спиной. И вдруг развернулся:
— Если хочешь, можешь принять ванну.
Она не ответила, внезапно почувствовав, как в ней просыпается подозрительность.
Он отодвинул стоявшую на столе бутылку.
— Не бойся. Я приготовлю тебе воду, а ты пока сиди здесь и отдыхай. Мне кажется, ванна пойдет тебе сейчас на пользу, тебе нужен небольшой отдых.
Он исчез, и сразу же раздался плеск воды из открывшегося крана.
Не хотелось снимать с себя одежду в этой квартире, но в ванной она сможет закрыться, и ей не придется отвечать ни на какие вопросы. Ей вообще не придется разговаривать. Она сможет подумать. Может быть, позвонит коллегам Саре или Герту, спросит, нельзя ли у них переночевать, придумает какое-нибудь достоверное объяснение.

Его голос из ванной, и вдруг знакомый запах.
Я купил новую пену. С ароматом эвкалипта.
У нее дома такая же. Подарок Акселя. Она приняла это как знак и не в силах бороться дальше расслабилась.
Он желает ей добра.
А ей нужно, чтобы сейчас хоть кто-то этого желал.
Она сделала последний глоток и услышала, как кран в ванной закрылся. В следующую секунду он показался в дверях:
— Прошу!
Улыбнувшись, он показал в сторону ванной, но заметил, что ее бутылка пуста, и тут же вытащил из холодильника новую. Она встала, он хотел взять ее под локоть, чтобы снова проводить, но потом сдержался и отступил. Наверное, решил показать, что заботится о ней, что ему можно доверять: и что у него нет других намерений, кроме тех, о которых он рассказал.
Взяв вторую бутылку, она направилась через прихожую к открытой двери. Ванна была наполнена до краев, пена соблазнительно поблескивала. Она почувствовала, что ей стало легче. Сейчас она отдохнет.
— Вот полотенце.
Он протянул ей голубое махровое полотенце. Тщательно сложенное, край в край, до сантиметра. Она попробовала воду и положила полотенце на крышку унитаза. На неохотно развернувшемся полотенце остались глубокие следы от заутюженных складок. Она повернулась к нему. Он не уходил. Но она не раздевалась, и он, видимо, понял ее молчаливое требование.
— Отдыхай и не торопись. Можешь находиться здесь сколько хочешь.
— Спасибо.
Он вышел и закрыл дверь, она повернула замок, и когда белый полумесяц на его ручке стал красным, она медленно сняла одежду и погрузилась в пену, поставив бутылку на край ванны. Подобие покоя. Сидр свое сделал.
Проблема в их районе. Она должна уехать. Уже сейчас ей легче только оттого, что она находится в другой части города. Здесь она снова может дышать, а значит, мысли скоро снова станут ясными, и она поймет, что хоть и наделала ошибок, но виновата во всем не одна. У нее были основания. Если они продадут дом, она сможет переехать ближе к центру, Аксель пойдет в другой сад, там, где их никто не знает.
Она сделала новый глоток.
— Тебе хорошо?
Его голос прямо за дверью.
— Да, конечно, спасибо.
Ей показалось, что он ушел, но тут он заговорил снова. Голос звучал еще ближе, как будто он шептал прямо в дверную щель:
— Я не сделаю тебе ничего плохого. Наоборот. Ты же понимаешь это, да?
Неприятный укол сквозь благотворную родную пену.
— Да.
— Хорошо.
Она снова удобно устроилась и закрыла глаза, но тут она услышала звук. Повернула голову и увидела, как красный полумесяц становится белым, а в следующую секунду дверь открылась и появился он. Она опустилась как можно ниже, чтобы спрятаться в пене.
— Пожалуйста, мне бы хотелось, чтобы меня оставили в покое.
Он ей улыбался.
— Здесь ты в покое.
Он поднял полотенце, положил его себе на колени и сел на крышку унитаза.
— Но я хочу побыть одна.
Он снова улыбнулся, на этот раз горько, словно сожалел, что она не понимает своего счастья.
— Разве ты недостаточно была одна?
Она вдруг испугалась. Захотела встать и уйти из этой квартиры. Но он не должен ее видеть.
— Почему ты так напугана? Ведь я уже знаю, как ты прекрасна. Однажды ты уже показала мне это, и разве я смогу когда-нибудь это забыть?
— Я же сказала, что мы только выпьем сидр.
— Да. И мы уже выпили по два. Ты можешь пить сколько хочешь. Я все их купил для тебя.
В нем не было ничего угрожающего, он излучал искреннюю доброжелательность. И все-таки что-то подсказывало ей, что она должна уйти отсюда, и сделать это как можно скорее.
— Подожди немного, я принесу тебе кое-что красивое, что ты сможешь надеть после ванны.
Он встал.
— Не нужно. У меня есть своя одежда.
— Но ты заслуживаешь чего-нибудь покрасивее.
Цапнув ее одежду и полотенце, он скрылся в прихожей.
Она встала и, стараясь действовать как можно быстрее, схватила полотенце для рук. Нужно уходить. Полотенце скользило по телу, покрытому пеной, словно водоотталкивающей пропиткой.
Он вернулся.
Она попыталась по возможности прикрыться.
Он остановился в полушаге. Словно забыл обо всем и видел ее впервые. Смущенно отвел глаза при виде ее наготы.
— Прости.
— Дай полотенце.
Бесконечно медленный взгляд. По полу, через коврик, к ванне, от плитки к плитке подбирающийся к ней. И вот уже достигший ее обнаженного тела, отчаянно прикрываемого крошечным полотенцем, — и все его лицо вспыхнуло неподдельным восторгом. У него перехватило дыхание, когда он коснулся глазами ее бедер и, спешно перескочив полотенце, поднял взгляд выше к груди.
— Боже, как ты красива.
Его голос дрожал.
— Дай мне полотенце!
От резкого окрика его взгляд сорвался, и он снова уставился в пол. Потом положил что-то на крышку унитаза, попятился к прихожей, вышел и закрыл за собой дверь.
Быстро выбравшись из ванны, она попыталась вытереться.
— Отдай мне мою одежду!
— Она лежит на крышке.
Она вздрогнула от близости его голоса, он не отошел от двери. Взяла то, что лежало на закрытом унитазе. Ни за что. На подкладке, заношенной до лоска и катышков.
Старый цветастый халат.
— Мне нужна моя одежда.
— Зачем ты сердишься? Твою одежду я замочил в кухонной мойке. Надевай халат, выходи, и мы все с тобой обсудим.
Голос по-прежнему совсем рядом.
С ним что-то не так. Без сомнения. Но насколько он опасен? Нужно ли ей быть начеку? Единственное, в чем она уверена, — ей нужно срочно отсюда уйти, но у нее нет одежды. И на свете нет ни одного человека, который будет ее искать. А если вдруг и станет, то не будет знать, где она находится. Она должна решиться выйти из ванной. Поговорить с ним. «Мы с тобой все обсудим» — но вот этого она как раз делать не собирается. Между ними не может быть ничего общего, и именно это она должна как-то ему объяснить.
Она с омерзением посмотрела на халат. На воротнике грязная коричневая полоска. Но, преодолев отвращение, все же надела его, стараясь не обращать внимания на запах въевшейся грязи и старого гардероба.
Взялась за дверную ручку и глубоко вздохнула.
— Я выхожу.
Ни звука в ответ.
Она осторожно выглянула за дверь. Темно. Свет в прихожей погашен. Инстинктивно она выключила лампу в ванной — словно сама хотела раствориться во мраке. Открыв дверь пошире, заметила отблеск свечей из комнаты. Бросила взгляд на входную дверь, хотя прекрасно помнила звук, с которым он запирал все замки. Ключи он положил в карман брюк. Она сделала шаг к свету. Тишина. Остановилась. Еще шаг — и он заметит ее в проеме двери. Тут внезапно раздался его голос, и она вздрогнула.

— Иди сюда.
Она не выходила из тени.
— Иди сюда, пожалуйста, я не собирался тебя пугать.
— Чего ты хочешь? Почему я не могу просто взять свою одежду?
— Конечно, можешь, но она сейчас мокрая, иди сюда, поговорим, пока она высохнет.
Какой у нее выбор? Сделав последний шаг, она заглянула в комнату. Он сидел на краю кровати. От ее стоявших у самой двери ног к нему вела аллея из чайных свечей. Заранее проложенная тропа, визуализирующая его мечтания. Эва уже собралась возразить, объяснить — что бы ни случилось здесь в прошлый раз, повторить это невозможно. Но потом увидела его лицо и опешила. Он смотрел не на нее, он не искал ее глаза. Его взгляд был прикован к цветастому халату. И вдруг совершенно неожиданно его лицо исказила гримаса, а тело сжалось и поникло. Он посмотрел в сторону, и она догадалась, что он пытается скрыть рыдания. Она чувствовала полную растерянность. Что ему нужно?
Она молчала. Просто стояла у входа и смотрела на него. Вся его поза свидетельствовала о безуспешных попытках защититься от ее непрошеных взглядов. Пару раз всхлипнув, он так и сидел, уставившись в пол, а потом провел по лицу рукой и с сомнением поднял на нее глаза, пристыженный и смущенный.
— Прости.
Она не ответила. И посреди всего происходящего вдруг поняла, что комната изменилась. Холодные стены, испещренные следами гвоздей, на которых висели те странные картины.
Он снова посмотрел на пол и свечи.
— Несколько лет я не зажигал свечей, но потом купил их на случай, если ты придешь и я все-таки решусь.
Его слова звучали как неловкое признание, и сейчас он казался таким же голым перед ней, как она перед ним в ванной. Словно он желал искупить свое тогдашнее вторжение. Страх отпустил ее. Он просто уловил не те сигналы, когда она согласилась пойти к нему домой. Да и можно ли его осуждать? Конечно, он рассчитывал на то, что она даст знать о себе. И та ночь станет началом. Он надеялся.
Если она ненадолго задержится, объяснит ему все, скажет, что случившееся было ошибкой, но она не хотела обидеть его... Он неопасен, он просто влюбился и забыл удостовериться, чувствует ли она то же самое.
— Почему ты не зажигал свечи несколько лет?
Попытаться завязать разговор. Осторожно приблизиться, чтобы постепенно заставить его понять.
Он взглянул на нее с легкой улыбкой.
— Ты многого обо мне не знаешь, я не успел тебе рассказать.
Не то. Нужно с самого начала четко расставлять ориентиры.
Но она не успела предпринять новую попытку: он ее опередил:
— Я хочу попросить тебя об одолжении.
— О каком?
Он сглотнул.
— Я хочу, чтобы ты посидела рядом со мной, пока на тебе это.
Она посмотрела на омерзительный халат.
— Зачем?
Он долго колебался. Она видела, что слова прячутся где-то в его самой глубине, что он вынужден преодолевать себя, чтобы высказать свое желание.
— Я всего лишь хочу ненадолго положить голову тебе на колени.
Почти беззвучно. Смущенно, опустив глаза на собственные руки, лежащие на коленях.
Нельзя бояться того, кто так жалок. Лучше она сразу скажет как есть и уйдет.
— Я понимаю, что ты, наверное, подумал, что я... или что мы... когда мы... Дело не в том, что было плохо или как-то не так, просто все, что произошло, это ошибка, я выпила и не подумала. Может, ты надеялся, что мы снова увидимся и так далее, но лучше я сразу признаюсь. Я замужем.
Он сидел с отсутствующим видом. Никакой реакции с его стороны, и это заставило ее продолжить. Почему она не сказала об этом с самого начала? Кому, как не ей, должно быть известно, что у лжи короткие ноги.
— Ты не мог бы дать мне какую-нибудь одежду, я потом тебе ее пришлю. Если я не вернусь домой в ближайшее время, муж начнет беспокоиться.
— С какой стати ему беспокоиться?
Голос внезапно стал холодным и жестким. Вся доброжелательность исчезла.
— Разумеется, он будет беспокоиться, если я не вернусь домой.
Она уловила новые интонации и в собственном голосе. Сейчас осторожнее.
Он скептически пожал плечами:
— Это зависит от того, какой у людей брак. Любят они друг друга или не любят. И измена тогда — обычное дело.
Обижен. Горд и обижен. Опасное сочетание. Надо действовать аккуратнее, ее ввела в заблуждение его временная уязвимость.
— Для меня измена — не обычное дело. Это было впервые, тогда с тобой.
Он ухмыльнулся:
— Какая честь.
Дьявол. Снова не то. Она должна лучше выбирать слова. Он же как минное поле.
— Я ни в коем случае не хотела тебя обидеть. Просто мы оба взрослые люди. И мы на какое-то время увлеклись друг другом.
— Ты имеешь в виду, что я тобой увлекся? А ты использовала меня как утешение, когда тот, дома, перестал тобой интересоваться, да? Или ты хотела заставить его ревновать? Или мстила ему за что-то?
Она молчала.
— А как ты думала, что станет со мной после того, как ты меня используешь?
Она не ответила. Не могла придумать ни одного возражения, кроме того, что каждый сам отвечает за свои поступки, но произносить эти слова сейчас у нее, пожалуй, не было права. К черту все. Ей нужно уходить.
— Я же сказала, что я ошиблась. И кроме «прости» сказать мне больше нечего.
— А твой муж? Ты его любишь?
Нет.
— Да.
— А если бы он тебе изменил, что бы ты тогда сделала?
Она сглотнула.
— Не знаю. Попыталась бы простить. Мы все ошибаемся. Как я уже сказала.
Глаза его сузились.
— Тот, кто предает, не заслуживает прощения. Предательство невозможно простить или забыть, оно всегда с тобой, как открытая рана. Что-то навсегда ломается, и исправить это больше нельзя.
Да, без сомнений — не одной ей известно, каково пережить такое. Но у нее не было ни малейшего желания делиться с ним своим опытом.
Он продолжил:
— Если бы существовал мужчина, который бы любил тебя больше всего на свете, готовый ради тебя на все, что угодно, который дал бы самую страшную клятву, что никогда не предаст тебя, что всегда будет рядом, на твоей стороне, — ты бы смогла полюбить его в ответ?
Она снова сглотнула и посмотрела в пол, задержавшись взглядом на одной из свечей.
— С любовью все ведь не совсем так, правда же?
— А как?
— Она приходит, когда хочет. И здесь ты сам над собой не властен. Если влюбился, то влюбился.

— Так просто? И человек действительно ничего не может сделать сам для того, чтобы вызвать любовь или сохранить ее?
Она не ответила. Не могла.
— Разве такое невозможно?
— Я не знаю. Я не эксперт.
— А что такое предательство? И почему от него так больно, если известно, что тот, кто предает, ничего с этим поделать не может? Что это просто любовь, которая приходит, когда хочет?
Усталый мозг отчаянно пытался уследить за его логикой.
— Предательство — это когда обманывают. Когда тот, кому ты доверяешь, лжет тебе в лицо.
— То есть когда он спит с кем-то и рассказывает об этом тебе, это нормально?
— Конечно нет.
— А должно быть, да. Он же, как ты говоришь, не может сам решить, влюбляться ему или нет. Так что, если он сознается, все должно быть хорошо?
Она вздохнула:
— Одно дело — влюбиться, другое — то, как ты при этом поступаешь.
— То есть то, что он любит другую, — это не предательство?
Его вопросы начали по-настоящему раздражать ее. Построй собственную жизнь и тогда увидишь, легко это или нет.
— Я не знаю. Ты можешь одолжить мне какую-нибудь одежду?
— Ты имеешь в виду, что если человек разлюбит того, кого должен любить, то лучше об этом не говорить и продолжать притворяться, что все как всегда.
Она молчала.
— Разве это не предательство? Когда тот, кто по твоим представлениям любит тебя, не уходит только из чувства долга и уважения.
Она снова уперлась взглядом в пол.
Он продолжал:
— А люди, которые прожили вместе всю жизнь и счастливы? Если все так, как ты говоришь, то им просто повезло? И к их собственным действиям это не имеет никакого отношения?
Так и не дождавшись от нее ответа, он встал и подошел к окну. Постоял спиной к ней. Тяжело вздохнул, вернулся и снова сел.
— Таким образом, ты не веришь, что можно научиться любить другого, решить, что полюбишь именно его, а потом постараться это сделать?
— Нет, не верю.
Она ответила. И теперь хочет уйти.
Он сидел, опустив голову и держа руки на коленях. Наивный. Он думал, что любит ее, но он ее не знал, даже имя ее было ему неизвестно.
— Пожалуйста, дай мне какую-нибудь одежду.
Он снова медленно поднял на нее глаза. На лице откровенное разочарование.
— Ты торопишься?
Они долго смотрели друг на друга в тишине, она первая отвела взгляд, развернулась и вышла в кухню. Ой не врал, ее одежда действительно лежала замоченная в раковине.
Кретин.
Возвращаясь, она встретила его в прихожей, он протянул ей джинсы и красный пуловер. Она с благодарностью взяла одежду.
— Отлично. Я потом тебе это пришлю.
Не отреагировав, он кивнул в сторону ванной:
— Можешь переодеться там.
— Спасибо.
— Только вот что...
Она уже зашла в ванную.
— Я отвезу тебя, куда скажешь, но до того, как мы поедем, я очень хочу показать тебе кое-что. Может быть, ты сделаешь это ради меня на прощание? Это займет всего пару минут.
Все, что угодно, лишь бы он открыл дверь.
— Конечно. А что это?
— Это не здесь, на улице.
Еще лучше.
Она переоделась в ванной. Он звенел ключами в прихожей, и она старалась действовать как можно быстрее. Когда она вышла, на нем уже были туфли и куртка, и, наклонившись, она тоже быстро обулась. Он неподвижно ждал у входа, держа в руках пакет, который принес с собой из багажника.
— Ты готова?
Она кивнула.
— Ты обещаешь, что посмотришь на то, что я хочу показать?
Она снова кивнула.
— Честно?
— Да.
Выпусти же меня, черт бы тебя побрал.
Он вышел на лестницу и зажег свет. На выключатель он нажимал четыре раза, хотя тот сработал с самого начала. Но, закрыв первый замок, он вернулся к выключателю и снова нажал на него — и поворачивая очередной ключ, проделывал то же самое. Она с изумлением наблюдала странную процедуру и одновременно думала, куда поедет. Было бы куда проще, если бы у нее был с собой бумажник.
Они молча спустились по лестнице. Она впереди, он сзади. На первом этаже он ее обогнал, и она заметила, что, прикасаясь к дверной ручке, он закрыл ладонь рукавом свитера.
Потом они вышли на улицу.
— Это там, возле деревьев.
Она заколебалась. Прогулка практически по лесу.
Ты обещала.
Что-то в его голосе заставило ее подумать, что лучше не нарушать обещания.
— А что это?
— Увидишь. Это очень красиво.
Они пошли. Дорога спускалась вниз, и вскоре впереди между деревьев она заметила какой-то водоем. Он молчал. Он говорил «возле деревьев», но прогулка получалась намного длиннее. Она уже собралась сказать ему, что замерзла и поэтому дальше не пойдет, но он ее опередил:
— Вот. Это там.
Дом с какой-то вывеской, но темнота не позволяла ее прочитать. Железные ворота, вокруг забор. Сойдя с тропинки, он подошел к забору и приподнял его секцию примерно на полметра. Кивком велел ей подлезть снизу.
— Сюда правда разрешено заходить?
— Конечно, я делал это много раз. Не беспокойся, что испачкаешь брюки.
Ей не хотелось туда лезть, но она обещала. И если она откажется, в город ей придется идти пешком. Вздохнув, она встала на четвереньки, пролезла под забором, поднялась и отряхнула колени.
Он пролез следом.
Она огляделась. Лодки, накрытые брезентом. «Вход запрещен». И вывеска, на которой теперь можно было прочесть «Лодочная станция «Орстадаль».
— Куда мы идем?
— Вон на тот причал. Тот, что справа.
Без куртки было холодно, и пока они пробирались между лодками ко входу на пристань, ее била дрожь. Но вот они вышли на пристань, и она, как и было велено, направилась к правому причалу. Он шел следом. Дойдя до края причала, она остановилась и посмотрела вокруг. Справа лес, слева на другом берегу — огни Сёдермальма.
Она оглянулась:
— Что ты хотел показать?
Он смотрел на черную воду, словно старался как можно дольше потянуть с ответом:
— То, что ты никогда раньше не видела и не переживала.
— Что же это?
Нетерпение. И холод.
Он стоял не шевелясь. Потом приложил руку к своему сердцу.

— Вот.
— Послушай, прекрати. Мне нужно ехать. Если ты не отвезешь меня, я пойду сама.
Складка между его бровей.
— Почему ты всегда так спешишь?
— Я замерзла.
Она немедленно пожалела—он мог подумать, что ей хочется, чтобы он ее согрел.
Он снова смотрел на воду.
— Я покажу тебе, что такое настоящая любовь.
Он снова смотрел на нее.
— Если у тебя есть на это время.
Ей стало не по себе, но раздражение пересиливало страх.
— Я же все объяснила. Я замужем. Я думала, мы уже поговорили об этом.
— Понимаешь, настоящая любовь—это когда твои чувства так сильны, что ты готов на все, лишь бы получить того, кого любишь.
— Ну, пожалуйста...
Он перебил ее:
— Так сильно я люблю тебя.
— Ты меня не знаешь. Ты понятия не имеешь, кто я. И что бы ты ни говорил, ты не можешь заставить меня полюбить тебя, это невозможно. Я люблю своего мужа.
На лице у него внезапно отразилась печаль.
— Мне нужно только одно — чтобы ты была счастлива. Почему ты не хочешь позволить мне сделать тебя счастливой?
— На самом деле я хочу уйти.
Он повернулся и преградил ей путь. Она попыталась обойти его с другой стороны, но он загородил ей проход и там.
Тревога нарастала, и она решила, что лучше в этом признаться:
— Ты меня пугаешь.
Печально улыбнувшись, он покачал головой.
— Как ты можешь меня бояться? Я же сказал, что люблю тебя. Лучше бойся его, того, к кому домой ты так спешишь. Почему ты просто не дашь ему уйти? Или еще лучше — не пошлешь его к чертовой матери?
Она терла руки, пытаясь согреться.
— Потому что я его люблю, к примеру.
Он вздохнул:
— Как может такая, как ты, любить такого, как он? Ты заслуживаешь намного большего. И потом, Эва, если ты не будешь врать самой себе, то в глубине души ты признаешь, что он тебя больше не любит.
Резкий удар по всему телу.
Эва? Черт, что это? Эва?
— Как...
Она не могла найти слова, чтобы сформулировать вопрос. Мир вдруг перевернулся.
— Жаль, что такая женщина, как ты, думает, что ей нужно стать такой, как Линда, чтобы ее полюбили. Ты даже именем ее назвалась. Линда — шлюха, она ничто по сравнению с тобой.
Она онемела. У нее нет слов, и почва выбита из-под ног. Кто этот человек? Откуда он узнал? Ей страшно, действительно страшно, она ничего не сможет сделать. Каждой клеточкой тела она чувствовала, что надо защищаться. Что теперь опасно, как никогда в жизни.
— Неужели ты была такой глупенькой, что решила, будто какие-то розы заставят его измениться? Но я знаю, как устроены мерзавцы вроде него.
Он поднял пакет, который принес с собой, и высыпал его содержимое ей на голову. Она инстинктивно закрыла лицо руками. Что-то падало на нее и рядом. Запах. Она посмотрела на свои ноги. Двадцать красных роз. Срезанных и исчезнувших из ее гостиной.
В страхе она посмотрела на него.
— Сейчас, только сейчас тебе дарят их из искренней любви. Но я, любящий тебя по-настоящему, любящий тебя такой, какая ты есть, я даже не могу на мгновение положить голову тебе на колени.
Она огляделась. Вода со всех сторон. Ни души. Поезд едет через мост вдалеке за его спиной. Звуки города. Близко, но недосягаемо.
— Я хотел дать тебе время, чтобы ты поняла, что можешь мне доверять. Что я всегда буду рядом. С Акселем я уже познакомился, тут не будет никаких проблем, если мы будем действовать без спешки. Но ты же не хочешь. Ты вынуждаешь меня доказать, как сильно я тебя люблю.
Она чуть попятилась, осторожно шаря ногой позади себя, и поняла, что находится в опасной близости от края причала. Он же шагнул к ней, положил руки ей на плечи и заглянул в глаза:
— Я люблю тебя.
Она не успела понять, что произошло. Ее вдруг объял ледяной холод, и в легких совсем не осталось воздуха. Тело рвется на поверхность, захлебывающийся вдох, отчаянное желание выжить. Она ищет причал на ощупь и не может найти. В следующее мгновение она чувствует удар, и что-то толкает ее вниз, под воду. Всеми силами она старается держать голову над поверхностью, машет руками, пытаясь освободиться от тяжести. И вдруг чувствует на своих губах его губы, его язык проникает ей в рот. Железная хватка его ног, он вдавливает ее вниз, во тьму, в ледяной холод. Времени не существует. Есть только страх, что уже ничего не успеть, что уже слишком поздно. И вот она чувствует, как слабеет собственное сопротивление, как она медленно, но верно подчиняется его воле, сдается.
Тишина. И в этой тишине она слышит лучше, чем когда-либо раньше.
Безграничный покой. Позади, впереди, вокруг.
Она отдается этому окружившему ее спокойствию.
Наконец.
Больше не нужно бороться.
Все хорошо.