Предательство

Отвратительно — вот самое мягкое из слов, которыми можно описать оставшуюся часть круиза. Балтийское море в иллюминаторе походило на бесстрастное зеркало, но внешний покой с лихвой компенсировался поразившим Хенрика смерчем. Смерчем, вырвавшим из сердца все чувства, пустившие, казалось, такие глубокие корни, что он даже принял решение. Все, что он любил, к чему стремился, о чем мечтал. Все вдруг сорвалось с места и закружилось вокруг.
Она просидела в ванной растянувшиеся на целую вечность полчаса, потом ворвалась в каюту, сердито собрала вещи и, не сказав ни слова, громко захлопнула за собой дверь.
А он так и сидел у иллюминатора, за которым все реже попадались шхеры и все дальше удалялись Стокгольм и дом. Через несколько часов он спустился к администратору и перебронировал обратный билет на тот же вечер. Она, как ему сказали, сделала то же самое. Где она провела остаток пути, он не имел ни малейшего представления.
В Турку он пересел на другой паром. В наказание ему досталась каюта без окна на нижней палубе под ватерлинией, где он продолжил свое затворничество. Около полуночи раздался бесцеремонный стук в дверь. Линда была пьяна и яростно оскорбляла его, извергая такие слова, которых он, казалось, никогда раньше не слышал. Но он не пытался защищать себя, и она иссякла. Плача, она опустилась на пол у двери, но утешить ее он не мог, потому что, как бы ни старался, не мог извлечь из себя ни одного подходящего слова. И когда она увидела, каким беспомощным он стал от всего случившегося, ее снова охватил гнев и, разразившись новыми оскорблениями, она вышла из каюты, хлопнув дверью и оставив его в узком пространстве, где все еще звучали ее слова. Он их заслуживает, он это понимал. Их эхо окружало его со всех сторон, пока он сидел, пытаясь разобраться в себе. Спустя час он почувствовал, что больше не может все это выносить. Ведь его тоже предали. И найдется судья, который встанет на его сторону, поместив на одну чашу весов наказание, которое он должен понести за все, что он сделал с Линдой, — а на другую сочувствие, которого он заслуживает из-за предательства Эвы.
Ему было бы намного легче, будь все черным или белым. А предстоит балансировать между тем и этим. Ему отчаянно хотелось напрямик и с чистой совестью обвинить Эву, заставить ее онеметь от чувства вины, лишить малейшей возможности защититься. Вынудить ее признать собственную низость и тем навсегда получить над нею власть. Подчинить себе.
Но вместо этого ему придется смиренно пытаться вернуть ее любовь, уговаривать, заискивать и просить остаться. Тщательно подбирать слова, чтобы она не догадалась о его грехах и не сняла с себя часть своей вины. Не увидела, что он ничем не лучше.

Насколько проще было бы, если бы он рассказал обо всем с самого начала. Признался в своей тайной любви или страсти или что он там испытывает или испытывал. Тогда игру можно было бы продолжить с открытыми картами. Но теперь поздно. Теперь его признание сравняет его с землей, и он никогда не будет с ней на равных. И хотя она сама поступила так же по отношению к нему, она с ее талантом убеждать быстро обратит все в свою пользу.

В Эве есть что-то такое, что заставляет его чувствовать себя лишним. Она безумно сильная. Кажется, неприятности влияют на нее совсем не так, как на других людей. Она реагирует ненормально. Для нее неприятности — это всего лишь повод и стимул стать еще сильнее. Каким-то неведомым образом ей всегда удается превратить кризис в возможность. А он просто молча стоит рядом и понимает, что не нужен ей, что она успела все решить сама без его поддержки и помощи. Постепенно она сняла с него всю ответственность, и теперь он уже и сам не знает, способен ли хоть на что-нибудь. Господи, да ему даже письма с его собственными счетами не дают открывать!
С Линдой все иначе. Она открыто признавала, что нуждается в нем. Потрясающее ощущение — знать, что ты уникален. Она заставляла его чувствовать себя мужчиной. Без обиняков признавалась, что не знает чего-то или не умеет. И в отличие от Эвы не видела в этом ничего постыдного. Наоборот, она использовала это, чтобы стать ближе к нему, сделать их зависимыми друг от друга, связать воедино. Он получал удовольствие от их союза, мечтал о совместной жизни, о том, как все изменится. Как он изменится. И только теперь он понял, насколько был наивен и что в действительности все оказалось совсем не так просто, как представлялось в мечтах. Он думал, что сможет удалить Эву из своей жизни и своего будущего, как удаляют наконец старую бородавку. И что после этого все очистится для новых возможностей. Он все начнет с чистого листа, освободится от всего, что успело произойти, отменит тот выбор, который сам когда-то сделал. А теперь с убийственной ясностью он видел, что это невозможно, они связаны друг с другом навсегда, хотят они того или нет. Однажды сделанный выбор останется с ним на всю жизнь, и Аксель — одно из подтверждений тому. Он видел только собственные преимущества, не представляя Эву и Акселя рядом с другим мужчиной. Мужчиной, который, помимо прочего, будет проводить с Акселем столько же времени, сколько он сам. А когда Аксель станет взрослым, в его личности будет что-то и от этого человека тоже. Мысль была невыносима, особенно после того, как он увидел этого урода.
Но такой же невыносимой была мысль, что он потеряет Линду.
Или что Эва его бросит.
Или что она никогда его не любила.
Черт.
Ему нужно время. Чтобы понять, что он на самом деле чувствует.
Чего на самом деле хочет.
Поднявшись, он взял карточку-ключ. Он должен найти Линду. Двигала ли им тревога о ней или страх задохнуться в каюте — он сам не знал. Выяснил у администратора номер ее каюты, но, когда постучал туда, ему не открыли. Мобильный тоже не отвечал. Он методично обходил бары и рестораны парома. Чего он хочет от нее? Он и сам не знал. Знал только, что должен поговорить с ней. Попытаться сделать так, чтобы она поняла. Ее не было ни на мерцающих огнями дискотеках, ни в шумных караоке-барах. Постояв у большого панорамного окна, он утратил ориентацию, а кромешный мрак за стеклом не позволял определить направление движения, и Хенрик уже не понимал, где он — на носу или на корме. Найдя на стене схему, он вернулся к ее каюте. На этот раз она появилась на пороге каюты, сощурившись от яркого света в коридоре. Ничего не сказала. Просто оставила дверь открытой и снова ушла в темноту каюты. Прежде чем войти, он глубоко вздохнул — что говорить, он по-прежнему не знал. Закрыл за собой дверь и остался стоять в темноте.
— Не зажигай свет.
Ее голос прозвучал в паре метров от него, и он автоматически отдернул руку, искавшую выключатель.

— Я ничего не вижу.
Она не ответила. Он услышал, как она поставила на стол стакан, и в едва уловимом отблеске иллюминатора разглядел очертания стула. Немного подождал, чтобы привыкли глаза. В такой темноте можно легко споткнуться. Нужно что-нибудь сказать.
— Как ты?
Она снова не ответила. Только слабый всхлип пробился сквозь глухое урчание двигателя. Долгое молчание. Он пришел по собственной воле, но не знал, что говорить, какие подобрать слова, чтобы заставить ее понять.
— У тебя есть что-нибудь выпить?
— Нет.
Он услышал, как она снова взяла стакан и сделала несколько глотков.
Господи, как тяжело.
— Линда, я...
Сердце громко стучало. Он столько всего чувствовал, но ничего не мог объяснить. Она же была лучшим другом. Понимала его лучше всех. Ни с кем ему не было так хорошо, как с ней. Ради нее он был готов на все.
Он услышал, как она переменила позу. Привстала, наверное.
— Что ты хочешь?
Три слова.
Сами по себе или в другом контексте совершенно безобидные. Не содержащие ничего опасного. Элементарный вопрос — что он хочет? К чему стремится?
Но в этот момент и в устах этого человека означающие угрозу всему его существованию. Принуждающие его сделать немедленный выбор, который повлияет на всю дальнейшую жизнь. Приведет в то будущее, которое он сам выберет, здесь и сейчас. Только сейчас ему дается шанс. Или нет? Именно в этом он сомневался — может ли он выбрать сам? Именно в этом заключалась главная сложность. Он больше не уверен. Возможно, остался только один путь? Возможно, решение уже принято без него?
И приняла его Эва.
Снова.
Черт.
Но Линда должна же понять, что все изменилось. И теперь все не так просто. Она не должна требовать, чтобы он принял такое важное решение, не подумав и не разобравшись во всем.
— Если тебе нечего сказать, лучше уходи.
В голосе чувствовался такой холод, что он испугался. Он потеряет все. И то, и другое. И то, что у него есть, и то, о чем он мечтал. Что он будет делать тогда? Если останется один?
— Пожалуйста, давай зажжем свет, чтобы я мог видеть тебя.
— Зачем тебе видеть то, что тебе не нужно?
Он начал злиться. Бедная! Лежит и жалеет себя, даже не пытаясь понять его, пойти ему навстречу.
Она снова заговорила:
— Я хочу получить ответ на свой вопрос. Это все, что я прошу, и для этого свет не нужен. Так что ты хочешь на самом деле?
Теперь он различал ее в темноте. Она сидела на кровати. Одиночная каюта, такая же, как у него.
— Черт, но все так сложно.
— Что именно?
— Все изменилось.
— Что именно изменилось?
Пол он тоже теперь разглядел — подошел к стулу и присел, сняв со спинки и положив себе на колени ее куртку.
Тяжело вздохнул.
— Не знаю, как это объяснить.
— Попытайся.
Черт.
Черт, черт, черт.
— Мои чувства к тебе не изменились, нет.
Она молчала. Из этого угла каюты он ее снова едва различал. Может, то, что он должен сказать, действительно лучше произносить, не видя ее.
— Я чувствую, что... я знаю, это звучит странно, но мы с Эвой прожили вместе пятнадцать лет. И хотя я не люблю ее, но... я просто не могу понять, как она могла быть с другим целый год. Ничего не сказав. Черт, я чувствую только то, что меня обманули...
Темнота работала на него. Хорошо, что она не видит, как ему стыдно. Сейчас она не должна задавать вопросы и обвинять. Она должна поддержать его. Понять.
— Я никогда не рассказывал тебе... Кажется, я вообще не говорил об этом ни с Эвой, ни с кем другим. Это было давно, еще в Катринехольме, до того, как я переехал в Стокгольм, мне было всего двадцать.
Как же сильно он любил. Безоговорочно, до безумия. По крайней мере так ему казалось. Двадцать лет, никакого опыта. Все новое, неиспытанное. Ничем не омрачаемое. Безграничное.
— Я встретил девушку, ее звали Мария, она была на год младше меня. Сразу после гимназии мы стали жить вместе, сняли однокомнатную квартирку в центре. Я был влюблен со страшной силой...
Платить пришлось дорого. Он поставил на кон все, но ни секунды не чувствовал себя уверенно. Равновесие было нарушено с самого начала, он любил сильнее, чем она, и каждую минуту пытался восстановить равновесие. Ежедневный парализующий страх потерять ее управлял всем его существованием. И у страха были основания. Несмотря на все ее клятвы, ему так и не удалось преодолеть свое недоверие. Она сумела убаюкать его своей кажущейся надежностью, в которую он даже до поры поверил, потому что выбора у него не было. Но потом его подозрения подтвердились многочисленными свидетельствами.
— Она обманывала меня. Я словно чувствовал это все время, но она уверяла, что это не так. Но потом она все-таки призналась, что встретила другого.
Никто и никогда больше так со мной не поступит. Я больше не позволю себя обмануть. Я больше никого не подпущу к себе так близко.

Двадцать лет прошло, а шрам по-прежнему свежий. Но обещание он держал. Пока не встретил Линду. Она заставила его рискнуть.
Но Эва все разрушила, разбередив старую рану.
Он услышал, как она снова отпила из стакана. Уловил ее движения — игру теней в темноте.
— У меня только один вопрос. Что ты хочешь?
Он закрыл глаза. Ответил честно:
— Я не знаю.
— Я хочу, чтобы ты ушел.
— Линда, пожалуйста.
— Я знаю, чего хочу, я давно это знаю, и я рассказывала об этом тебе. И ты утверждал, что хочешь того же, но теперь я вижу, что тебе это не нужно.
— Нужно, конечно, нужно.
— Нет!
— Да! Просто сейчас все изменилось.
— Вот как! Тогда понятно. Ты выяснил, что у твоей жены есть другой, и наши отношения потеряли всякий смысл. Какая гадость!
Она снова легла на кровать.
— Линда, дело не в этом.
— Что же тогда изменилось, черт тебя побери? Если не твои чувства ко мне? Всего два дня назад мы с тобой смотрели квартиру!
Спрячьте меня на год на необитаемом острове.
Оставьте мне возможность выбора.
— Разве ты не можешь подождать меня?
— Подождать? Чего? Покаты посмотришь, удастся тебе вернуть ее или нет?
— Нет!
— Тогда чего? Пока ты решишь, гожусь я на замену или нет?
— Прекрати, Линда. Мне просто кажется, что все происходит слишком быстро. Я понял это по своей реакции, я как будто... я...
На этот раз он сам замолчал на полуслове. Что он, собственно, понял?
— ...как будто на самом деле ты любишь жену?
— Нет, это не так. Правда.
Или?
— Дело не в этом. Просто я понял... что не готов пока... Это было бы несправедливо... по отношению к тебе.
Пожалуйста, заберите меня отсюда!
— Я просто-напросто не готов. И если я в таком состоянии свяжу жизнь с тобой, то поступлю несправедливо по отношению к тебе.
— И поэтому ты считаешь, что я должна сидеть и ждать, пока ты будешь готов, если такой момент вообще когда-нибудь наступит.
— Тебе намного легче. Ты ведь ничем не рискуешь!
Она снова поднялась.
— Ничем не рискую! Я работаю в детском саду, и у меня роман с отцом воспитанника! Как ты полагаешь, что с мной будет, если это откроется. Что? А эти мейлы? Как ты думаешь, каково это, когда кто-то влезает в твой компьютер, находит личные письма и рассылает их от твоего имени? Ты понимаешь, что тому, кто это сделал, все известно? Он нас видел! И пытается наказать меня!
— Это не Эва. Я знаю, ты думаешь, что это она, но она не такая. И потом, зачем ей это? Она должна радоваться. Это развязывает ей руки.
Линда замолчала, он разглядел в темноте, как она качает головой. Наклоняет голову вправо-влево, медленно и с отвращением.
К нему:
— Ты сам себя слышишь? Слышишь свои слова? Бедный маленький брошенный Хенрик! Как же тебя жалко!
Он молчал.
Он потерял ее.
Она встала и открыла дверь каюты. Яркий, слепящий свет из коридора, превращающий ее в темный силуэт.
— Ты никогда не будешь готов, Хенрик. На твоем месте я бы посвятила будущее тому, чтобы выяснить, кто ты и чего действительно хочешь от жизни. И только после этого я бы звала за собой других.
Он сглотнул. Ком в горле болел и не исчезал.
— Уходи.

Он не помнил, когда в последний раз так нервничал. Огромный букет роз на сиденье рядом вдруг показался гротескным, как дурацкий реквизит из дурацкого фильма. Часы показывали начало одиннадцатого, и он был бы рад провести день дома в одиночестве, чтобы собраться перед ее приходом с работы. Он не позвонил и не предупредил, что возвращается на сутки раньше.
Так близко. К дому. И как никогда далеко. Он выругался при виде плохо припаркованной «мазды» справа, перегородившей поворот на их улицу. Объехал помеху, держась за руль одной рукой, и в следующую секунду увидел свой дом.
Ее машина стояла у гаража.
Почему она не на работе?
И стремительная мысль.
Может, она не одна. Может, она позвала домой любовника, воспользовавшись его двухдневным отсутствием, и показывает ему дом, который станет ее приданым. От этой мысли ему сделалось противно и одновременно страшно. Он один, а их двое. И из дома придется съезжать ему, потому что ее финансовые возможности позволят ей выкупить его долю. А тот урод вселится в его дом и будет наслаждаться результатами всех трудов и усилий, которые вложил туда он, Хенрик! Черт. А она, такая понимающая! Считающая, что ему надо уехать на несколько дней, чтобы подумать. С домом я справлюсь без проблем. Главное — чтобы ты почувствовал, что тебе снова хорошо. Я здесь, если тебе понадоблюсь. Я рядом, и так будет всегда. Я все и всегда делала ради тебя. Может, порой я плохо показывала это, но я постараюсь исправиться.
Какое хладнокровие и расчетливость, и все это для того, чтобы несколько дней спокойно спать с любовником. Кто она, женщина, с которой он прожил пятнадцать лет? Он ее вообще знает?
А тур, который она заказала? И шампанское. Все это только для того, чтобы успокоить свою совесть?
Он открыл дверь машины, взял букет и вышел. Если она заметила его через окно, то лучше идти. Но что делать, если в доме другой?
Он помедлил, прежде чем сунуть ключ в замочную скважину. Тянул сколько можно, чтобы дать им время прервать то, чем они возможно занимались, сцену в спальне он бы сейчас не вынес. Поставил сумку на пол в прихожей, осмотрелся в поисках чужой обуви, но ничего не нашел.
Сверху донесся ее голос:
— Кто там?
— Это я.
Шаги на втором этаже, ее ноги, спускающиеся по ступеням, и наконец вся она, остановившаяся на лестнице. Выражение лица определить трудно, то ли удивленное, то ли раздраженное.
— Я думала, ты вернешься завтра утром.
— Да, я знаю. Я передумал.
Он подавил порыв спросить, одна она или нет, как ему ни хотелось узнать правду.
Они так и стояли, рассматривая друг друга, и ни один не решался предпринять следующий шаг. Букет за спиной вдруг начал жечь руку так сильно, что захотелось ретироваться и выбросить его прежде, чем она все поймет.
Он не мог определить, что на самом деле испытал, увидев ее. Хотелось только одного — тихо и спокойно подняться по лестнице, опуститься на диван и почувствовать, что ничего не изменилось. Решить, кто поедет в садик, и отправиться туда без спазма в желудке, а потом всем вместе поужинать, как в любой другой вторник. Спросить, как Аксель, не звонил ли кто, где его почта и не взять ли в прокате фильм на вечер. Но между ними лежала пропасть. И у него не было ни малейшего представления, как через нее перебраться. Равно как и о том, что его ждет на другой стороне.
— Почему ты не на работе?
Он не хотел, чтобы показалось, будто он пытается что-то выведать, но прозвучало это как обвинение. А она со всей очевидностью искала подходящий ответ, готового у нее явно не оказалось.
— У меня немного болит горло.
Она произнесла это уже по дороге наверх, не посмотрев на него. А он знал, что она лжет. Когда она скрылась из вида, он отложил букет, быстро снял куртку и, посмотрев в зеркало, причесал пятерней волосы. Он не помнил, когда в последний раз покупал ей цветы, если вообще когда-нибудь делал это. Но коль скоро он хочет добиться того, что наметил, нужно преодолеть охватившее его неудовольствие. Цель у него одна-единственная, но в душе при этом боролись разные чувства. Злость, страх, растерянность, решимость.
Взяв букет, он направился вверх по лестнице.
Она собирала бумаги с кухонного стола. Калькулятор, ручка. Папка, полученная от риелтора, в которой она хранила квитанции и кредитные документы, касающиеся дома.
Снова страх. Сильнее злости.
— Что ты делаешь?
Она не успела ответить. Подняла на него глаза и увидела кроваво-красный букет. Молча стояла и разглядывала цветы, словно пыталась определить, что это такое. В конце концов, после невыносимо мучительной паузы, на протяжении которой он не чувствовал ничего, кроме стука собственного сердца, ей видимо удалось распознать предмет.
— Тебе подарили цветы?

— Нет, это тебе.
Он протянул ей букет, но она даже с места не сдвинулась. Ни намека на реакцию. Пустота. Ни малейшего намерения брать цветы. Ее равнодушие повергло его вдруг в такую растерянность, что он чуть было не потерял над собой контроль, ему захотелось выкрикнуть ей в лицо все обвинения. Уничтожить фальшивую, бесчувственную маску, за которой она пряталась, поставить ее на колени. Заставить признаться. Но действовать напролом нельзя, иначе он проиграет.
Он сглотнул.
— Поставить их в воду?
От его слов она очнулась и направилась к шкафу над холодильником, где хранила вазы. Помедлила, не дотянувшись до полки, и вернулась к кухонному столу за стулом. Принимая букет, не сказала спасибо. И не посмотрела на Хенрика. Просто взяла цветы и пошла к мойке. А он стоял и смотрел, как она, отвернувшись, долго и обстоятельно обрезает стебли роз и одну за другой помещает их в вазу.
Может, она уже приняла решение и сейчас готовится к старту. Может, она сейчас повернется к нему и скажет все как есть, мол, пока он отсутствовал, она сделала выбор. Признается, что встретила другого и хочет жить с ним. Он должен опередить ее, должен срочно дать ей понять, что готов бороться за все, что их связывает, что он исправится, если получит шанс. Она должна осознать, что ее решение основано на ложных представлениях.
Он вдруг почувствовал, что вот-вот расплачется, захотелось подойти к ней, обнять. Стать сзади и рассказать все как есть. Раз и навсегда покончить с ложью. А когда между ними больше не будет обмана, они снова станут близкими.
Когда они прекратили разговаривать друг с другом? Да и могли они хоть когда-нибудь разговаривать друг с другом так, как он разговаривал с Линдой? Почему с Линдой ему было так легко, а с Эвой нет, несмотря на то что они пятнадцать лет знают друг друга? Ей известно о нем больше, чем кому бы то ни было. Она не может быть врагом. У них слишком много общих воспоминаний. У них Аксель.
Эва, пожалуйста... Прости. Прости меня.
Нет. Невозможно, выше человеческих сил — произнести эти слова, признаться в измене, во лжи, даже учитывая, что сама она ничем не лучше. Он не может пойти на такое испытание — по крайней мере, пока не увидит ее реакции и не поймет, собирается ли она его выгонять. Но он должен попытаться приблизиться к ней, времени мало, нужно достучаться до нее, пока не поздно. Пока она не повернулась и не сообщила о своем решении.
— Я соскучился по тебе.
Она не обернулась, но ее рука застыла на полпути между мойкой и вазой.
Он и сам услышал, как непривычно звучат его слова. Как будто даже помещение отреагировало. В этих стенах давно никто ничего подобного не произносил, и он задумался, а правда ли то, что он только что сказал. «Соскучился» — это ли он чувствует? В прямом смысле? Да. Он соскучился по ее преданности.
— Я думал, пока меня здесь не было, ты же говорила, что я должен подумать... и я хочу попросить прощения за то, что так некрасиво вел себя в последнее время. А еще я вспомнил о туре в Исландию, который ты купила. Мне бы очень хотелось туда поехать.
Ее рука снова переместилась от мойки к вазе.
— Я отказалась от поездки.
— Мы закажем новую. Я сам закажу.
С излишней горячностью. Почти отчаянно. Яростная попытка прорваться, получить первый отклик, чтобы понять, куда они движутся. Проклятие, он снова подчинен ее воле, все снова решает она. А он за одну секунду лишился способности к действию, которую обнаружил в себе за последние пол года.
Зазвонил телефон. Она успела первой, хотя он стоял ближе. Он колебался, потому что ему казалось, что они не должны отвечать.
— Эва.
Она бросила на него быстрый взгляд, когда поняла, кто звонит. Как будто боялась себя выдать.
— Я пока не успела. Можно, я перезвоню немного позже?
Что не успела?
— Хорошо, так и сделаю. Пока.
Она нажала «отбой» и положила телефон на место.
— Кто это был?
— Папа.
Соврала, даже не глянув в его сторону. Это тот. Другой.
Надо каким-то образом выбраться из унизительного положения. Это он в последнее время вел себя некрасиво, а она может спокойно притворяться обиженной и вынуждать его заискивать. Он должен заставить ее признаться. Но не обвиняя — в этом случае она своего не упустит, и к тому же у нее появится законное основание нанести ответный удар. Нет, пусть сама себя разоблачит.
Она вернулась к розам, хотя все они уже стояли в вазе по стойке «смирно».
Надо попытаться. Она должна среагировать.
— Кстати, привет от Янне.
— Спасибо. Как у них там?
— Хорошо. Он сказал, что видел тебя в каком-то ресторане.
— Вот как.
— Ты его не заметила. Он в шутку поинтересовался, что это за юноша, с которым ты вместе обедала?
Держа в руках вазу с розами, она повернулась к нему:
— Юноша?
— Ну да, какой-то молодой парень, с которым ты любезничала за столиком.
— Ничего такого я не помню. Когда это было?
— Примерно неделю назад. Я точно не знаю.
— Это была не я. Он обознался.
Спокойна, как удав. Он ее не знает. Интересно, она всегда так умело врала? Может, она уже не в первый раз крутит роман у него за спиной, а что, возможностей для этого у нее было хоть отбавляй. Все эти командировки, сверхурочные работы. Даже если она не обедала с ним, слово «юноша» должно ее насторожить. Любовник на десять лет младше ее.
Он почувствовал, как растет гнев и вот-вот выплеснется на нее. Она поставила вазу на стол в гостиной и теперь поправляла цветы, как будто хотела добиться идеальной симметрии.
Он вышел и направился к ванной, ощущая острую потребность принять душ и смыть с себя события последних суток.
Проверил шкафчики. Никаких забытых зубных щеток. Содержимое корзины для мусора только что вынесли, поместив в нее новый полиэтиленовый мешок. В стиральной машине лежало постиранное белье, он открыл дверцу, чтобы развесить его.
Синие спортивные брюки Акселя, Эвин черный свитер. И пара черных кружевных трусов-стрингов, которых он никогда раньше не видел. Он зажал их указательным и большим пальцами, как пинцетом, и почувствовал отвращение при мысли... Какая гадость. Вот как она, оказывается, одевается, когда идет куда-нибудь с этим левым мужиком. Ради него самого она, во всяком случае, ничего подобного не надевала.
Он взял эти два предмета и развесил их так, чтобы она сразу увидела их, когда войдет в ванную. Чтобы поняла, что он все заметил. И начала беспокойно размышлять, почему он ничего не сказал.
Он снова поднялся по лестнице и пошел в спальню. Кровать заправлена, покрывало на месте. Как теперь спать в этой постели?
Он выдвинул верхний ящик комода, в котором она держала свое белье, порылся среди привычных плотных трусов, предназначавшихся для него. А потом слева среди бюстгальтеров нашел еще одну незнакомую принадлежность. Черный кружевной лифчик-«пуш-ап», которого он тоже никогда раньше не видел. Она гремела чем-то на кухне, он взял в руки черное кружево, и его накрыло видение — она и тот другой в двуспальной кровати сзади него, возбужденные руки этого сопляка наконец справляются с маленькой застежкой и обнажают ее грудь. Подавляя желание ворваться на кухню и швырнуть тряпку прямо в лицо страдалице, он несколько раз глубоко вздохнул. Он уже собирался закрыть ящик, когда на глаза ему попалось кое-что еще. Уголок чего-то красного. Запирающийся дневник с ключом, свисающем на серебристой нитке из замка в форме сердца. Дневник? С каких пор она занимается такими вещами? Звуки из кухни свидетельствовали, что она по-прежнему там. Он быстро открыл замок ключом и начал листать. Чистый, без записей. Ни слова ни на одной странице. В тот момент, когда он уже возвращал его на место, что-то упало ему в руку, а на внутренней стороне обложки он увидел надпись.
Моей Любимой! Я с тобой. Все будет хорошо. Книга для воспоминаний о том прекрасном, что нас ожидает.

Он смотрел на собственную ладонь и отказывался верить тому, что видел.
Там лежала отвратительная, перевязанная синей швейной ниткой ржаная прядь волос этого подлеца.