Пока мы вместе

От лица Алекса

Я возвращаюсь домой, держа в руках пакеты. В груди странное беспокойство — то самое чувство, которое не отпускает с утра. Воздух будто стал тяжелее, шаги гулко отдаются по коридору. Поднимаюсь по лестнице и сразу чувствую — что-то не так. Дверь приоткрыта. Тишина.

Всё внутри будто замедляется. Я толкаю дверь.
В гостиной — хаос. Разбитый стол, перевёрнутая ваза, и…
Анна. На полу.
Ден держит её за волосы, Альберт рядом, его голос холоден, будто читает приговор.

— Ну здравствуй, Алекс, — говорит он спокойно, словно мы друзья.

Я делаю шаг — и в этот же миг удар. Что-то тяжёлое сзади врезается в затылок. Мир гаснет. Я падаю.

Сознание возвращается рывками. В ушах звон, перед глазами мутно.
Слышу крик. Её голос.
— НЕЕЕТ! НЕ УБИВАЙ ЕГО, ПОЖАЛУЙСТА! — Анна кричит, захлёбываясь слезами.
Я хочу подняться, но тело не слушается. Ноги будто прибиты к полу.
Голова гудит, во рту — вкус железа.

Я вижу, как Альберт ставит пистолет к моей голове.
Он даже не смотрит на меня — только усмехается.
Анна рвётся вперёд, её удерживают.
Я не могу двинуться.
И это — самое страшное.

Мир вокруг звенит, будто в ушах давит металл.
Я слышу собственное дыхание — рваное, злое, как у зверя, которого прижали к клетке.
Где-то в глубине что-то ломается.

— Не трогай её… — хриплю я, пытаясь подняться, — не смей.
— Слишком поздно, Алекс, — отвечает Альберт. — Ты знал правила.

Он делает шаг к Анне, и всё внутри меня взрывается.
Сознание перестаёт быть моим.
Я вижу, как он тянет руку к ней — и вдруг сам уже на ногах.

Не помню, как хватаю ближайший предмет.
Не помню, как ударяю.
Помню звук — тупой, глухой, и крик.
Пули режут воздух, кто-то падает.
Я не чувствую боли, даже когда кровь течёт по шее.
Я слышу только одно: её плач.

Я бросаюсь к ней. Ден пытается подняться — я бью его снова, пока он не перестаёт двигаться.
Альберт отступает, но я стреляю — раз, два, три.
Комната замирает.
Тишина возвращается, но теперь она другая. Слишком тихо.

Я падаю на колени рядом с Анной.
Её руки дрожат. На лице кровь и слёзы.
Она открывает глаза, смотрит на меня — и я вижу там не страх. Я вижу боль. И… любовь.
Та, что не должна была родиться.

— Всё, всё… — шепчу я, прижимая её к себе. — Я рядом.
Она плачет, держит меня за рубашку.
— Я думала, тебя убьют, — шепчет. — Я думала, я потеряю тебя.

Я не нахожу слов. Просто обнимаю крепче.
Мир рушится вокруг, но мне всё равно.
Сейчас есть только она.

Сирены слышны издалека — визгливые, рвущие тишину.

Я знаю, что это конец. Но не отпускаю.
Кровь капает на пол, дыхание сбивается, в глазах темнеет.

Анна гладит меня по голове — её пальцы дрожат, но они тёплые, живые.

Я хватаю её за руку, тяну ближе.
— Малявка… — голос хриплый, почти шёпот. — Возьми мой телефон. Позвони маме, сестре, кому угодно… просто уходи отсюда.

— Нет! — кричит она. — Не уйду!

Я улыбаюсь слабо, хотя губы уже не слушаются.
— Ты должна, — шепчу, уткнувшись лбом в её плечо. — Ты должна жить, слышишь? Ради нас обоих.

Она рыдает, обнимает меня за шею, как будто может удержать.

Сирены всё ближе. Свет фар уже режет глаза.
Я поднимаю взгляд, стараясь запомнить каждую черту её лица — глаза, губы, дыхание.
Прижимаю губы к её лбу.

— Всё… иди.

Я улыбаюсь сквозь боль. Где-то далеко хлопают двери, шаги, крики.

Полицейские входят, фонари режут глаза.
Я успеваю сказать только одно:
— Берегите её.

Они хватают меня, связывают руки.
Анна кричит, зовёт моё имя, вырывается, но я только смотрю ей в глаза — и всё.
Мир гаснет.

Суд
Суд — это не место. Это тишина, в которой умирают слова.

Воздух пахнет бумагой и кофе. Люди вокруг что-то пишут, шепчутся, а я просто сижу, глядя в одну точку.

Судья читает обвинения:
— Убийство при превышении самообороны.
— Незаконное хранение оружия.
— Похищение человека.

Каждое слово падает, как гвоздь в крышку гроба.
Я не спорю. Не защищаюсь. Всё, что сделано — сделано моими руками.

— Алекс Миллер, — голос судьи ровный, бесчувственный. —
По совокупности преступлений — пять лет лишения свободы.

Пять лет.
Эти два слова отдаются эхом где-то внутри.
И тут я слышу — не плач, а всхлип.

Сначала тихий, почти невидимый.
Потом громче.

Анна.

Она стоит в зале, белая как бумага, и трясётся.
— Нет… — шепчет она, закрывая рот ладонью. — Нет, пожалуйста… он не виноват!
Голос срывается, превращается в крик:
— Он спас меня! Вы слышите?! Он спас меня!

Полицейские подбегают, просят сесть. Но она не слышит.

Слёзы льются так, будто сердце просто не выдержало.

Она пытается дойти до меня, но её удерживают.

— Алекс! — её голос ломается, и этот крик будто режет изнутри. — Алекс, я дождусь! Слышишь?!

Я не могу даже встать. Цепи на руках тянут вниз.
Я смотрю на неё, и внутри всё горит.
Хотел сказать «не плачь», но из горла выходит только:
— Малявка… всё хорошо.

Она качает головой, роняя слёзы на пол.
И я понимаю — хуже боли бывает только видеть, как страдает тот, ради кого ты выжил.

Меня поднимают, уводят.
Шаги отдаются эхом.
Её крики становятся тише.
Только сердце всё ещё слышит их.

Она плачет за меня. А я иду за нас обоих.

Железная дверь хлопает за спиной.
Воздух пахнет ржавчиной и тишиной.
Я сижу на узкой койке, смотрю в потолок и думаю о ней.

О её руках, что дрожали, когда она гладила мне волосы.
О её голосе, который всё ещё звенит где-то в голове.
О её глазах — тех, что светились даже в аду.
Все говорят, время лечит.

Но оно просто убивает медленнее.
Я закрываю глаза.
Если прислушаться — слышно, как где-то далеко зовёт она.

Её дыхание, её шёпот, её «жди».
И я жду. Потому что без неё я — ничто.
Малявка... Я буду жить пока мы вместе