Ставка

Ноги сами ведут меня в его спальню, в единственное место в доме, до которого я теперь могла дойти или, в моём случае, добежать без долгих поисков и блужданий. Я стояла посреди комнаты, вцепившись руками в волосы, оттягивая их, пока лихорадочно соображала, что мне делать. Сидеть и ждать, пока он придёт, я просто не могла, меня снова начинало трясти.

Различные варианты побега так хаотично мелькают в моей голове, но все они такие расплывчатые и ненадёжные, и мне кажется, я начинаю предпринимать что-то неосознанно.
Я забегаю в ванную и включаю воду в джакузи, чтобы она набиралась, затем подбегаю к двери и закрываю на ручке замок. Захлопываю дверь. Сама остаюсь в комнате и, немного кряхтя, я забираюсь в шкаф, который находится сбоку от входа в ванную, закрываю за собой дверцы как можно аккуратнее, чтобы они случайно не хлопнули, и мой и без того хлипкий план не полетел в тартарары.

Когда в комнате слышатся тяжёлые шаги, я понимаю, что пришёл Чонгук. Я не вижу его, но мне не трудно догадаться, что он зол: от удара моя ладонь всё ещё горела. Его торопливость прибить меня ощущается слишком сильно, он отдаляется от меня, направляясь к ванне. Я ладонью прикрываю рот, чувствуя, как прилив адреналина в крови учащает моё сердцебиение. Звон щелчка, дверь в ванной открылась, Чонгук входит туда, а я быстро вылетаю из шкафа. Его дверцы ударяются о свои же стенки, раздаётся громкий звук. Чонгук обращает на него внимание.

Мне кажется, что я со всех ног несусь в сторону двери, хватаюсь за ручку, но не успеваю сделать даже шаг за порог, как меня ловят, сильной хваткой впиваясь в моё ослабевшее тело.
Чонгук хватает меня за талию и толкает к стене, из меня вырывается визг; от такой силы я бьюсь головой и спиной об бетонную стену, а он облокачивается руками с обеих сторон, и я оказываюсь в ловушке. Опять. Вся смелость снова уходит, вся решительность уступает место страху, и я ненавижу себя за это. Ненавижу себя за слабость. Его ухмылка и яростный взгляд отражаются в моих глазах, и я уверена, что этот его зловещий образ останется в моей памяти надолго.

— Куколка набралась храбрости? Нужно это исправить, — в его голосе сочится яд, я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть уши ладонями. А затем меня грубо хватают за запястье, и я не успеваю ничего сделать перед тем, как меня закидывают на плечо и несут к кровати.

— Прошу тебя, не надо! — мой голос тонкий и хриплый, я сама не узнаю его, но Чонгук меня снова не слышит. Не слышит, как и в первую ночь, когда я просила его остановиться, когда горько плакала навзрыд. Что-то подсказывало, что моя первая ночь с ним была просто сказкой по сравнению с тем, что он сейчас собирался со мной сделать.
Меня кидают на кровать, и от этого становится больно как физически, так и морально. Сейчас я как никогда ощущаю себя вещью, игрушкой, которую можно кинуть, ударить, заставить есть, у которой можно отобрать еду и всё прочее. Слёзы текли по моим щекам, впитывались в мою кожу, высыхали вместе с остатками моей души.

Пока Чонгук достаёт что-то из комода, я отползаю к спинке кровати и подгибаю к себе колени, чувствуя себя ребёнком. Мне почти хочется позвать маму, чтобы пришла и укрыла меня от всего этого, чтобы спасла и не давала в обиду.

Чонгук идёт ко мне. В его глазах плескается ярость, на его губах сумасшедший оскал, а в его руках брякают цепи, мои глаза застывают на аккуратном изделии наручников, их прочность ощущается на мне уже сейчас. Я мотаю головой, зажмуривая глаза, и прижимаю ладони к ушам, звук цепей режет барабанные перепонки.

— Пожалуйста… — я знаю, знаю прекрасно, что моё слово для него ничего не значит. Пустой звук. И всё же на что-то надеюсь, но надежду, как обычно, кидают в лужу грязи и притаптывают сверху. Чонгук хватает меня за лодыжку и тянет к себе. Футболка задирается до груди, я чувствую себя ещё более незащищённой.

Моей ноги касается холодный метал, я дёргаюсь, но уже поздно, кольцо застёгивается; оно не впивается в кожу, но словно оставляет ожог. Мне хочется взвыть.

Чонгук переворачивает меня ногами к спинке и пристёгивает второй наручник. Сквозь туманную пелену своих слёз я вижу, что цепи длинные, чтобы не мешать движениям, но короткие, чтобы выйти за пределы кровати.

Я начинаю биться в истерике, когда Чонгук нависает надо мной, прикасается к моему телу и срывает футболку. Я продолжаю кричать, в какой-то момент начинаю звать на помощь, прекрасно знаю, что никто не придёт, никто не поможет и от этого ещё сильнее кричу, ещё сильнее плачу. От прикосновения его пальцев меня чуть ли не выворачивает наизнанку, тело пронизывает холод, я дёргаю ногами и звук металла звоном отдаётся в ушах, звучит как приговор. Ты здесь никто, Лиён. Ты здесь его вещь, подстилка. Да, ты шлюха для него, ведь он может пользоваться тобой в любое время, в любом месте. Ты игрушка. Ты никто.

Я лежу под ним полностью обнажённая, беззащитная, слабая. Уже не пытаюсь вырваться, но прикрываюсь руками, стараюсь скрутиться на постели так, чтобы укрыть себя от обжигающего холода, исходящего отовсюду. Меня не трясёт уже ни от страха, ни от холода, моё тело словно каменеет, становится неподвижным, и только беззвучные слёзы продолжают своё движение из глаз и по вискам.

Чонгук стягивает ремень со своих брюк, делает это нарочито медленно, я поворачиваю голову в сторону, чтобы не видеть его лица. Он переворачивает меня на живот, и из моих уст в последний раз вырывается еле слышное:

— Не делай этого, пожалуйста, будь человеком… — но он не человек. Он не слышит, не реагирует на мою мольбу, ему недостаточно моего унижения, он хочет видеть нечто большее, чем просто слёзы. Он жаждет крови. Раздаётся первый удар.

Как бы сильно я ни сжимала зубы, из меня всё же вырывается крик от первого удара. Я не вижу, но уверена: кожа покраснела в ту же секунду. Он снова бьёт, и снова по тому же месту, что и в прошлый раз. На этот раз мой крик не такой громкий, я сжимаю в зубах простынь. С каждым разом его удар всё сильнее и сильнее, я уже не чувствую того участка кожи, по которому он бьёт. Я задыхаюсь, захлёбываюсь в собственных слезах. А потом чувствую что-то горячее на своей ноге, стекающее вниз. Это кровь. На последних ударах из меня вырывается уже не крик, а нечеловеческий вопль. Горло жжёт и болит, а кожа ягодицы, словно наждачкой содрана с меня живьём.
Наконец он закончил. Ремень летит в сторону, а меня, на удивление с аккуратностью кладут на спину, но я тут же шиплю от боли и хватаюсь за его руки, впиваясь в них ногтями. Лежать на спине с избитой ягодицей невозможно. Чонгук помогает мне лечь набок. Затем убирает назад волосы, которые упали мне на лицо, и его губы касаются моего лба. Я не реагирую.

— Ещё одна такая выходка и пострадает вторая сторона твоих ягодиц. Впредь ты будешь хорошо себя вести, да, куколка?

«Пошёл ты к чёрту, ёбанный ублюдок», — хочется сказать в ответ, но у меня нет сил даже чтобы пошевелить губами.
Чонгук обходит меня стороной, я недвижно лежу, а затем чувствую, как что-то холодное касается моей пострадавшей кожи. Я скулю, и предательские слёзы снова капают с глаз. От этого мне хочется вырвать глазные яблоки к чертям собачьим. Они заставляют меня чувствовать себя слишком слабой.

— Потерпи, — он снова касается моей кожи, а затем дует. И я сбиваюсь с толку. Минуту назад он меня бил. Бил, не обращая внимания на мои крики и слёзы. А сейчас он заботливо дует на рану, оставленную им же. И я слишком устала, чтобы сейчас рассуждать об этом.

Когда рана обработана, он уходит, накрыв меня одеялом. Обессилевшая, я засыпаю всё в той же позе. Чонгук снова исчезает, словно его никогда и не было, и я почти думаю, что всё это сон. Но это реальность. Сквозь сон я чувствую, как кровать прогибается, и он ложится рядом, обнимает меня одной рукой, и в нос мне ударяет запах сигарет с ментолом. Наверное, он был на балконе, но его тело всё ещё тёплое и горячее, что я невольно прижимаюсь ближе, одеяло меня совсем не греет. Потом я чувствую лёгкий поцелуй на своих губах, а затем окончательно проваливаюсь в спасительную темноту.