Слабость Беса

Тимур уходит, не говоря ни слова. Руки спрятаны в складках плаща, челюсть – сталь. Всем своим видом он кричит: разговор окончен. А я… я так ничего и не узнала! Что это за реакция? Неужели это он? Неужели он это сделал? Но почему только сейчас, спустя месяц? Или я все-таки ошибаюсь?..

— Тимур! – зову, хромая, преследуя его до самого подъезда.

Он оборачивается, взгляд скользит по моей искалеченной ноге. Останавливаюсь, тяжело дыша, а он молча ждет, пока я доковыляю до него. Пропускает вперед, и я благодарно киваю, но слова застревают в горле. Как заговорить о Стёпе? Да и вообще… почему он так со мной? Что я сделала, чтобы заслужить эти слова? Снова этот чертов вопрос: ревность? И из него, как из раны, хлынула чернота. Я ведь почти не знаю его. Не знаю, как он проявляет ревность, да и не уверена, что это она. Ни в чем не уверена.

Плетусь за ним, смотря под ноги, пытаясь подобрать слова, чтобы не спугнуть, не заставить убежать, на этот раз – навсегда.

Врезаюсь в его спину неожиданно. Вскрикиваю, задирая голову, чтобы увидеть его глаза.

Вижу, как дергается кадык, как он отступает на шаг. С вздохом обходит меня и направляется к лестнице, игнорируя, словно я – пустое место.

Иду к лифту, и ужас сковывает меня: сломан! Пешком? Прекрасно! Моей ноге это просто необходимо! Ирония судьбы.

Смотрю на лестницу, слышу его тяжелые шаги. Он тоже поднимается пешком. Вздыхаю и начинаю свой мучительный подъем, понимая, что это будет долго. Утром лифт работал! Это какое-то проклятие!

Пыхчу, иногда перепрыгивая на одной ноге, когда боль становится невыносимой. Врач велел беречь ногу, но что делать? Ждать, пока починят лифт? Это может случиться только завтра! Может, ночевать у его дверей?

На четвертом этаже валюсь на холодную ступеньку. Тимур, наверняка, уже давно в своей квартире. И когда мы еще встретимся, чтобы поговорить? Я просто умру, если не узнаю правду! Все это слишком странно, сердце бьется, как бешеное.

— Встань с холодного, — слышу грубый голос за спиной, вздрагиваю. — Простудишься. — Смотрю на Тимура, возникшего из ниоткуда, возвышающегося надо мной.

— А тебе какое дело? — огрызаюсь, пытаясь скопировать его тон, которым он говорил со мной на улице.

— Вставай, кому говорят! — рявкает, и я вскакиваю, теряя равновесие. Хмурюсь и хочу сесть обратно, осознав, что снова подчинилась его приказу, как под гипнозом.

Но не успеваю, Тимур подхватывает меня на руки. Желудок делает сальто, а я ахаю, рефлекторно хватаясь за его плечо. Щеки вспыхивают, а по коже бегут мурашки.

— Что ты творишь, Тимур? — прихожу в себя, осознавая, что мы уже на пятом этаже! Он несет меня, как пушинку, словно не чувствует моего веса!

Он поджимает губы, явно не намерен разговаривать. А я будто растаяла в его руках, не в силах ни брыкаться, ни возмущаться. Просто ловлю этот момент. Ладно. Мы уже на седьмом! Надо что-то делать!

— Тимур? — зову. Он бросает на меня взгляд. Слышит. Поняла. — Ты причастен к избиению Стёпы? — спрашиваю хриплым голосом.

— Он сам напросился, — выпаливает Тимур, и я удивленно заерзала в его руках. Это он! Он! Господи… Что же он наделал? А если Стёпа напишет заявление? Его посадят! А у семьи Стёпы связи – ого-го!

— З-зачем?! — вскрикиваю, чувствуя, как мы достигаем восьмого этажа.

— Он заслужил, Таисия, — останавливается вдруг Тимур. Он даже не запыхался! Дышит ровно.

— Нет, — качаю головой, возмущенно. — Чем заслужил? Почему ты это сделал? — давлю на него.

Тимур вглядывается в мое лицо, а потом резко опускает меня на пол. Нога пронзает болью, и вмиг становится холодно, когда он отступает от меня.

— Я не обязан перед тобой отчитываться, — скрипит зубами, поднимаясь на две ступеньки выше. — Если думаешь, что ты причастна, то не бери на себя так много. — Усмехается. — Думаю, дальше сама доберешься. — Говорит и разворачивается, устремляясь наверх.

— А почему ты так груб со мной? — не отстаю, пропуская мимо ушей его слова. К черту все! Я должна была послать его сейчас, но вместо этого начинаю подниматься за ним, глядя на его широкую спину. Он поднимается так быстро, что мне приходится почти бежать.

— Тимур! — вскрикиваю, когда он не отвечает, упрямо не оборачиваясь.

— Отвали, Мелочь, — грубо обрывает, останавливаясь около своей квартиры, когда я пытаюсь подойти к нему.

— Может, хватит убегать постоянно? — не выдерживаю и подхожу ближе, осмелев. Потом буду жалеть и винить себя за наглость.

Тимур оборачивается. Снова смотрит молча, но словно глазами передает что-то. Вижу, как снова дергается его кадык, как желваки ходят по его скулам, как глаза становятся чернее.

А потом он разворачивается. Без слов отпирает квартиру, но не закрывает дверь. Делает все быстро и надрывисто, словно куда-то торопится. Оставляет дверь приоткрытой. Это приглашение или он просто забыл?

Я наглею настолько, что шагаю в его квартиру, захлопывая за собой дверь.

Вижу, как Тимур разулся, скинув кроссовки в разные стороны. Сама разуваюсь, снимаю куртку, не понимая, что делать дальше. Зачем я зашла? Что говорить?

Сердце отдает в ноги, и я шагаю, как по минному полю, останавливаясь у ванной. Дверь снова чуть приоткрыта, и я слышу, как льется вода. Заглянуть не решаюсь.

Прохожу на кухню, сажусь на барную стойку, откуда видна дверь ванной, и я точно могу видеть, когда он выйдет, а еще все слышно, поэтому могу услышать, когда он закончит.

Нервно болтаю ногой, прислушиваясь к звукам из ванной. Я точно не знаю, что буду говорить, но уверена, что должна узнать о его чувствах.

Через некоторое время вода перестает литься. Слышу какую-то возню, но он не выходит.

Я не выдерживаю. Спрыгиваю со стула,медленно подходя к ванной. Стучу тихо,но ответа не слышу. Может ему плохо ? Вдруг что-то случилось? И я наглею за сегодня уже который раз,заглядываю в ванну.

Спертый воздух ванной комнаты дрожал, наэлектризованный невысказанным. Задыхаясь после безумного бега по лестнице, я выхватила со стиральной машинки махровое полотенце цвета увядшей лаванды – такое же бесцветное и тусклое, как и моя любовь, израненная обидами, к Тимуру. Он сидел на краю ванны, его тело била дрожь от ледяной воды, словно он пытался смыть с себя вину. Дыхание рвалось, как у загнанного зверя, грудь тяжело вздымалась и опадала. В глазах – осколки застывшей боли, устремленные прямо в меня.

Я приближалась неслышно, ощущая каждый удар собственного сердца, словно ступала по хрупкому льду, готовому проломиться под тяжестью невысказанных слов. Дрожащими коленками коснулась его колен, протягивая полотенце, и начала осторожно промокать его мокрые, колючие волосы, этот вечный "ёжик", как символ нашей непримиримости. Наши отношения – тугой узел противоречий, сплетенный из ненависти и благодарности, из мучительной привязанности и отчаянного отторжения. Я ненавидела его за непробиваемую броню, за его эмоциональную глухоту, за ту тонкую, почти неуловимую нить манипуляций, которой он опутывал меня. И благодарила за редкие, как проблески солнца сквозь тучи, моменты тепла, за мгновения, когда он позволял себе быть уязвимым, настоящим, когда сквозь маску цинизма и безразличия проглядывала его истинная сущность. И это терзающее непонимание, эта неразрешимая дилемма приковывала меня к нему цепью, не давая ни уйти, ни остаться. Он тоже томился в этой клетке, избегая моего взгляда, но не отпуская моей руки.

Внезапно его руки обвили мои бедра, обжигая сквозь ткань, резкий, отчаянный рывок, и я оказалась в его объятиях, прижатая к его мокрому телу. Горячее дыхание опалило кожу, когда он уткнулся лицом в ложбинку между грудей, вдыхая мой запах, вызывая дрожь, как от удара тока. Его прикосновения были жадными, почти исступленными. Он приподнял мою футболку, осыпая поцелуями живот, оставляя влажные, горячие дорожки. Его язык, сначала легкий и нежный, становился все более настойчивым, требовательным, вырывая из моей груди непроизвольные стоны, словно признание. Полотенце упало на пол, забытое. Инстинктивно я вцепилась в его волосы, ощущая жесткость и колючесть коротких темных прядей, как будто пыталась удержать его, удержать этот момент. Но все ощущения тонули в водовороте его действий, его поцелуях, его ласках. Не осознавая, что делаю, прижалась к его коленям промежностью, чувствуя, как мое тело плавится, готовое раствориться в его обжигающем тепле.

Его рука, сжавшая мою грудь сквозь лифчик, заставила застыть, дыхание перехватило. Стоны, вырвавшиеся из моего горла, были дикими, непристойными, неконтролируемыми. Тимур, услышав их, потерял остатки самообладания, набросившись на мои губы с яростным, голодным поцелуем. Его руки скользили по моей спине, животу, бедрам, исследуя каждый изгиб, каждую впадинку. Поцелуй был глубоким, обжигающим, лишающим разума. Я отвечала ему, проводя рукой по его затылку, по шее, по груди, чувствуя бешеный стук его сердца, синхронный моему. Мы были в плену момента, отринув все сомнения, все страхи, все обиды. Его настойчивость, его страсть были ошеломляющими, и меня захлестывала буря противоречивых чувств: страх перед неизвестностью, смятение, восторг от сброшенных оков, безудержная покорность. И да, всепоглощающая, обжигающая страсть. Мое тело дрожало от наслаждения и от того, что происходило между нами, словно тайна, которую мы долго боялись открыть. В тот момент вся прежняя боль, вся накопленная ненависть растворились в бурном потоке наших чувств, оставив лишь желание и отчаянную надежду. Этот миг стал точкой невозврата, заставившим по-новому взглянуть на наши измученные отношения.

Воздух сгустился, стал почти осязаемым, пропитанный желанием и отчаянием, словно густой туман перед рассветом. Его губы оторвались от моих, и он, тяжело дыша, прижался лбом к моему плечу, словно ища защиты. Тишина в ванной давила на уши, нарушаемая лишь прерывистым дыханием – нашей общей, болезненной симфонией. Я чувствовала его сердцебиение, такое же бешеное, как и мое собственное, словно два раненых зверя, пытающихся согреть друг друга.

Медленно, с осторожностью, словно боясь разрушить хрупкое равновесие момента, я отстранилась, взглянула в его глаза. В них больше не было льда, только растерянность, уязвимость и, кажется, испуг, словно он впервые увидел себя настоящего. Он отпустил меня, отвернулся, снова уходя в свой кокон отстраненности, словно жалея о случившемся. Я подобрала с пола полотенце, накинула его на плечи, чувствуя себя одновременно обнаженной и защищенной – от его взгляда, от самой себя, от жестокой реальности.

Этот порыв страсти, словно вспышка молнии в кромешной тьме, высветил бездну, разделяющую и одновременно связывающую нас, обнажил то, что мы так долго пытались скрыть друг от друга и от самих себя. Страх и влечение, ненависть и любовь переплелись воедино, образуя сложный, неразрывный узел, который невозможно ни развязать, ни разрубить.

Вопрос остался открытым: станет ли это началом новой главы, прорывом сквозь непробиваемую стену непонимания, или лишь мимолетным безумием, после которого все вернется на круги своя, оставив лишь горький привкус сожаления? Я не знала ответа, но одно понимала точно: после этого момента наши отношения уже никогда не будут прежними. В наших сердцах поселилась надежда и страх, и только время покажет, что победит.