Слабость Беса

Словно запнувшись о край реальности, я влетел в квартиру, кожей ощущая липкую мерзость происходящего. Ключи с отчаянным звоном ударились о тумбочку, затерявшись в хаосе вещей, словно крик о помощи в бездне. Кроссовки, сброшенные в порыве боли, разлетелись в стороны, как осколки разбитой мечты, навсегда утраченной. Куртка, не найдя пристанища на крючке, безвольно осела на пол, вызвав лишь тихое проклятие, застрявшее в горле комком. Шлем, единственное, к чему сохранились остатки уважения, был брошен на тумбочку с чуть большей осторожностью.

Словно слепой крот, ощупью пробираясь сквозь густую тьму коридора, я искал спасительный свет бара. Пальцы судорожно вцепились в горлышко виски. Хорошего виски! Подарок тренера… Он никогда не позволил бы себе подсунуть какую-то гадость. Он в этом разбирался. Удивительно, но я никогда не видел его пьяным. Да и вообще, давно его не видел… Тренируюсь сам. Ужасно тренируюсь. Он бы этого не одобрил, он бы увидел мою боль…

Я приник к горлышку, и обжигающая лава хлынула внутрь, опаляя горло, сжигая грудь, словно выжигая клеймо на сердце. Лицо исказилось гримасой муки, и я с глухим стуком опустил бутылку на пол.

Щелчок выключателя – и приглушенный свет робко заполнил комнату, словно крадущаяся надежда. Я сорвал с себя футболку,будто сбрасывая грязные оковы. Вмиг стало нестерпимо жарко, как в раскаленной печи. Тихо ворча, я споткнулся о проклятые коробки из-под пиццы. Ну что за свинарник?! Что за бардак?!

С яростью пнув картонную гору, я услышал, как она с треском разлетелась по комнате, словно рушится мой мир. Иду прямо по обломкам, чувствуя, как они жалобно хрустят под ногами, словно мои кости.

Вся моя берлога утопала в этих картонных завалах, в этой бессмысленной рутине. Нет времени на уборку. Бесконечные тренировки, работа… Дома я – редкий гость, лишь тень самого себя. Лишь бы успеть забыться на пару часов. Работа стала моим домом, моей клеткой. Там я бываю чаще, чем здесь. Раньше жил там… Но сейчас мое убежище занял пацан. Я сам отдал ему свой угол. Ему просто некуда было идти. Я увидел в нем себя, словно отражение в мутном стекле. Три года назад я тоже был потерян, не знал, за что ухватиться, куда бежать…

Еле волоча ноги, я добрался до барной стойки, неся с собой виски и стакан, словно смертный приговор. Поставив их на стол, я рухнул на стул, как сломанная кукла. Снова налил себе виски и залпом выпил. Горячо, горько, но я словно потерял способность чувствовать вкус, словно все чувства умерли вместе с ней. Только жжение. Только эта тупая, ноющая боль, которую я безуспешно пытаюсь утопить годами, но она лишь разгорается с новой силой.

Я редко пью. Крайне редко. Я же, блядь, спортсмен! Но сегодня… Сегодня я хочу напиться до беспамятства, после разговора со стариком. Забыться, исчезнуть, раствориться в ничто, чтобы не чувствовать эту боль, эту потерю. Перед тем, как войти в квартиру, я выкурил полпачки сигарет – не помогло. Дым не берет, не успокаивает. Никак. Только воняю, как ходячий мертвец, словно сам стал тенью.

Ублюдок. Три года ни слуху, ни духу. А я, между прочим, смог подняться! Живу, мать его, отлично! И надо же было ему появиться именно сейчас! Да еще и с этим проклятым предложением… С этим проклятым напоминанием о прошлом.

Этот старый хрыч при смерти. А я, сука, мечтаю, чтобы он сдох! Если бы он попросил меня прикончить его, я бы с радостью исполнил его желание, но это всего лишь мои грязные, грешные мечты… Все не так просто, все гораздо сложнее, чем кажется.

Старик даже свою дряхлую задницу не может поднять с кровати. Он – ходячий труп, приговоренный к мукам. Держится на этом свете лишь благодаря лекарствам и аппаратам, словно марионетка на ниточках. Так бы давно уже отправился в преисподнюю, в самое пекло. Ему осталось недолго, и я жалею лишь об одном – что он умрет не от моей руки, не познает моей боли. А убивал бы я его мучительно, медленно, чтобы он почувствовал всю ту боль, что причинил другим, чтобы он прочувствовал каждую секунду моей утраты.

Жизнь покарала его болезнью за все его злодеяния, за всю его гнилую сущность. Он сдохнет в муках. И он это заслужил. Каждой частичкой своей гнилой жизни он это заслужил! Вселенная словно услышала мои молитвы и сделала так, чтобы он умирал долго и мучительно, чтобы он расплатился за все. Я молился об этом. Я мечтал…

Из-за своей болезни он не может завершить важные дела за границей, дела, к слову, совсем не легальные. И теперь он хочет, чтобы я все закончил. А я что, похож на полного идиота?! Да пошел он к черту! Не собираюсь я никуда ехать ради этого ублюдка. Гордость не позволит. Память о Камилле не позволит. Я никогда не подчинюсь ему! Пусть его дела сгорят синим пламенем! Пусть все прогорит дотла! Пусть его бизнес рухнет! Мне плевать! Пусть его убьют раньше времени. А если его будут выбивать те люди, с которыми у него проблемы, ох, ему не поздоровится. Они причинят ему боль, гораздо более страшную, чем та, что причинил бы я, они выпьют его до дна.

Этот ублюдок хотел втянуть меня в свои грязные делишки, в свой ад. Я всегда знал, что он не просто старый пердун, владелец сети ресторанов и гостиниц. Только я знаю, кто он на самом деле! Только я знаю, почему погибла Камилла! Только я знаю, какие грязные дела у этого гада в Турции! И поэтому он хочет, чтобы я все уладил. А ещё я по документам его сын. Так сказать   ближний родственник. Но с какой стати я должен ему подчиняться? Кто он такой? Я не его сын. Никогда им не был.  Я не сделаю для него ничего! Он старый урод! Ему место в могиле! Только там! А не на этом свете. Ну, разве что в страшных муках…

Старик пытался меня запугать, но мне бояться нечего. Я лучше сдохну, чем послушаю его! И мне не за кого бояться. У меня никого нет. И старый это прекрасно знает, если следил за мной, если копался в моей душе. Мне тяжело доверять людям. Мой единственный друг погиб полтора года назад, и больше я никого не подпускаю к себе. Мне отлично одному. Мне нравится одиночество. Такое тихое, такое мое, такое выстраданное…

Но встреча с ним все равно заставила меня вновь почувствовать себя жалким, ничтожным мальчишкой, словно вернула в прошлое. Вспомнить Камиллу…

Моя добрая, нежная Камилла… Помню нашу первую встречу, словно это было вчера, словно это было в другой жизни…

Детский дом… Словно стадо обреченных ягнят, нас согнали в актовый зал – на этот бездушный парад тщеславия, где решались судьбы, словно лотерейные билеты. Приехала пара – выбирать себе "благонравного мальчика". Как всегда.

Для кого-то это – луч спасения, билет из этой серой дыры в мир, где есть семья, тепло. Они замирали, как испуганные птенцы, ловили каждый взгляд, молясь стать тем самым "счастливчиком", вырваться из когтей одиночества. А мне – плевать с высокой колокольни. Мне другая мама не нужна! Моё сердце навеки принадлежит моей, светлой, святой матери, чья любовь была для меня целой вселенной, маяком в кромешной тьме. Мама… Она меня боготворила! Пылинки сдувала, в нежность пеленала, была воплощением самой доброты, ангелом во плоти. Учила, чтобы я был таким же, решал споры словами, а не кулаками, прощала обиды. Запрещала ненавидеть, мстить… Пыталась вырастить ангела! Каждое воскресенье – церковь, молитвы… И тогда, в её мире, я чувствовал себя в полной безопасности, как в материнской утробе, защищенным от всех бед. Думал, так и должно быть всегда.

Пока не попал сюда. Здесь меня сразу заклеймили слабаком, изгоем, словно прокаженного. Я не умел драться, был робким и застенчивым. Местные волчата жалости не знали, не ведали сострадания. Я стал мишенью для насмешек, живой боксерской грушей, мальчиком для битья. Что с меня взять? Тощий, как скелет, заикающийся, сирота… Горемыка!

Однажды меня избили так жестоко, что я валялся за зданием, захлебываясь кровью, чувствуя, как жизнь покидает меня, и в голове пульсировала только одна, обжигающая мысль: МЕСТЬ! Я никогда не испытывал такой животной, всепоглощающей ненависти ко всему, что движется, к каждому, кто дышит! До этого момента я еще слышал тихий голос матери, удерживающий меня от пропасти, от падения в бездну. Но в тот день что-то сломалось навсегда, разбилось на мелкие осколки. Её голос стал тише, слабее, заглушенный моей жаждой возмездия, моей бешеной яростью, пожирающей меня изнутри. Я предал её. Просил прощения… снова и снова, пока записывался на бокс, пока мстил каждому, кто посмел меня коснуться, каждому, кто причинил мне боль.

Из ангелочка с кудряшками и россыпью веснушек, в чистенькой рубашке и брючках, с манерами маленького лорда, я превратился в свою полную, пугающую противоположность, в чудовище, порожденное этим проклятым местом. Черные волосы – как воронье гнездо, веснушки исчезли, словно их и не было, тело покрыто синяками и ссадинами, а хожу я в рваных трениках и дырявых кроссовках. От вежливости не осталось и следа, лишь звериный оскал. И голос мамы замолк навсегда, погребенный под обломками моей истерзанной души, заваленный камнями обиды и злобы.

В тот день я собирался на мост, на встречу со старшеклассниками. Я часто сбегал из детдома к ним, в поисках хоть какого-то тепла, хоть капли понимания, глотка свежего воздуха в этом затхлом болоте. Сначала нянечки поднимали крик, а потом махнули рукой, смирившись с моей участью. Лишь одна, добрая женщина, до последнего волновалась, ругала за побеги, как родного. Но потом она уехала, и я стал сбегать чаще, все дальше и дальше, в эту бездну отчаяния, в эту черную дыру. Взрослые относились ко мне с опаской. Знали, как я отношусь к усыновлению, чувствовали мою боль, и старались держаться подальше, не желая бередить кровоточащую рану, не желая видеть мои страдания.

И вот я стою, в шеренге, вместе со всеми, такими же брошенными и потерянными, словно выброшенные на обочину жизни. Пытаюсь изобразить равнодушие, но внутри кипит злость, клокочет обида, рвется наружу, словно дикий зверь из клетки. Хочется доказать, что я чего-то стою, что я не пустое место, но кто мне даст этот шанс? А еще мечтаю сбежать на озеро, нырнуть в ледяную воду, смыть с себя всю эту грязь, эту боль, эту невыносимую тяжесть… А меня тут держат, как на цепи, словно дикого зверя, готового в любой момент сорваться. Невыносимо.

Невольно наблюдаю за женщиной, которая проходит мимо тщательно отобранных, вылизанных мальчиков, словно выбирает породистого скакуна. Я на их фоне – белая ворона, гадкий утенок, изгой. Выгляжу как отпетый хулиган, как сорвавшийся с цепи пес. Это любому видно. И, конечно, никто не захочет связываться с таким отбросом, с таким трудным ребенком. На меня даже не смотрят, лишь брезгливо скользят взглядом, словно я прокаженный, словно я заразен. Но вдруг девушка останавливается.

Наши глаза встречаются. В её небесных, бездонных глазах, обрамленных черными, пушистыми ресницами, я вижу доброту и нежность, словно отблеск маминой души, словно свет далекой звезды. В её движениях – грация и изящество, в каждом жесте – милосердие. Белый брючный костюм делает её похожей на ангела, сошедшего с небес, на посланника надежды. И я невольно вспоминаю маму. Они похожи. Тот же светлый взгляд, без грамма фальши, тот же всепрощающий свет, исходящий из самой глубины сердца. Блондинистые волосы, голубые глаза… Невероятно похожа. Засматриваюсь, не в силах оторваться, словно увидел призрак прошлого.

– Как тебя зовут? – спрашивает она, подходя ко мне и слегка наклоняясь, словно боясь спугнуть дикого зверька, загнанного в угол, словно боясь разрушить хрупкий мир.

Я хмурюсь, не веря своим ушам. Оборачиваюсь, ища подвох, но сзади – лишь обшарпанный пол и голые стены, лишь пустота и безысходность. Никого нет. Этот ангел обращается ко мне! Удивлен не меньше нашей воспиталки, которая тут же встрепенулась, как ужаленная в самое сердце, как будто ее лишили чего-то очень важного.

Я не успеваю и слова вымолвить, как она подлетает к нам, заслоняя меня собой, словно пытается защитить от надвигающейся угрозы. В её глазах – испуг и растерянность. Еще бы! Такое впервые в истории этого богоугодного заведения, такое не укладывается ни в какие рамки.

– Вы заинтересовались этим мальчиком? – удивленно спрашивает Ирина… Не помню её отчество. Мы зовем её Мегерой, поэтому я даже не пытался запомнить, вычеркнув из своей памяти все, что связано с этим проклятым местом, все, что напоминает о боли. Или не хотел запоминать.

– Да, как его зовут? – ангел переводит взгляд на воспитательницу, выпрямившись во весь свой ангельский рост, излучая свет и надежду, словно маяк во тьме.

– Т-тимур. Его зовут Тимур, – заикаясь, произносит женщина, злобно зыркая на меня, будто я виноват в том, что этот милый ангел обратил на меня внимание, нарушив ее тщательно выстроенные, корыстные планы, разрушив ее надежды.

– Тимур, я Камилла, – улыбается Камилла, и я застываю, словно ослепленный лучом спасения, пробившимся сквозь мрак моей души, словно завороженный ее красотой и добротой.

Не сразу замечаю её бледную, протянутую ладонь, словно предлагающую мне руку помощи. А когда замечаю, спохватываюсь и вкладываю свою темную, загрубевшую, с разбитыми костяшками, руку в её нежную, бархатную ладонь, ощущая контраст двух миров. Она не вздрагивает, не делает вид, что ей противно, не отдергивает руку. Наоборот, сжимает мою руку сильнее, словно говоря: «Всё хорошо. Я здесь. Я тебя не брошу», словно обещая мне защиту и поддержку.

– Камилла Дамировна! Но это проблемный мальчик, может, посмотрите еще кого-нибудь? – робко спрашивает Ирина-как-ее-там, явно нервничая и пытаясь спасти ситуацию, удержать ускользающую удачу. Мегера и только.

– Нет, я хочу его, – качает головой Камилла, не отрывая от меня взгляда. Она разглядывает меня, словно видит насквозь, видит мою боль, мою надежду, и мне впервые за долгое время становится неловко, но не от стыда, а от робкой, трепетной надежды на счастье, на новую жизнь, на исцеление.

– Но… – робкий голос воспитательницы дрогнул, словно тонкая нить, готовая оборваться. Камилла прервала её, и в её взгляде застыла мольба, трепетная и безмолвная, словно раненая птица.

– Ник… Подойди, – прошептала она, и в её голосе звенела такая хрупкая, надломленная нежность, такая отчаянная надежда, что сердце болезненно сжалось, словно в тиски.

И тут меня словно ударило током: она одна! Как же так? Обычно эти "усыновители" прилетают парой, словно неразлучные голубки, воркуют, держатся за руки, боясь потерять друг друга в этом огромном, равнодушном мире. Где же её рыцарь, её защита, её каменная стена?

У окна маячила какая-то тень, словно его привезли сюда на экскурсию, против воли. Гораздо старше Камиллы, как выдержанный коньяк "Napoleon" против детского лимонада. Сначала я решил, что это дедушка приехал внука выбирать. Но что-то в его отстраненности, в ледяном безразличии, выдавало совсем другую, трагичную пьесу. Он бездумно тыкал в телефон, словно от этого зависела судьба вселенной, и лишь с видом вселенской скорби соизволил подойти.

– Выбрала? – вяло процедил он, словно заказывал отравленный кофе в самой безнадежной кофейне мира. Звук его начищенных до блеска туфель, цокающих по паркету, эхом отдавался в моей душе, словно похоронный марш по моей надежде на счастье.

– Д-да, я хочу этого мальчика, – пролепетала она, кивнув в мою сторону, и в её глазах плескалось столько отчаянной, молящей надежды, что я едва не задохнулся. Голос её дрожал, как осиновый лист на ветру. Она съежилась под его взглядом, словно ждала удара судьбы.

Ему, казалось, было совершенно наплевать, кого она там себе присмотрела. Бросил на меня равнодушный взгляд, словно на просроченный товар в магазине, скользнул по остальным ребятам, кивнул кому-то, снова достал свой проклятый телефон и снова погрузился в свой холодный мир, где её чувства были чем-то вроде назойливой мухи – вроде есть, но лучше не замечать.

В тот день я шагнул в их огромный, сверкающий, но абсолютно чужой дом. Началась моя третья жизнь – жизнь в качестве дорогой, но ненужной игрушки. И до сих пор не понимаю, почему не закричал во весь голос, почему не убежал прочь. Она словно загипнотизировала меня своей печалью, своей беззащитностью, как кролика удав.

Невольно сжимаю стакан с виски в руке так сильно, что чувствую, как дрожат пальцы. Ещё немного, и он взорвется, разлетаясь на осколки, словно моя жизнь.

Мотаю головой, пытаясь вытряхнуть прошлое из памяти, словно назойливую пыль. Ставлю стакан на стол… и БАБАХ! Он разлетается вдребезги, а янтарная жидкость растекается по лакированной столешнице, словно кровь из раненого сердца. Я ругаюсь сквозь зубы, вскакиваю со стула, оглушенный этим звоном, словно после взрыва. И только потом замечаю, что с ладони капает кровь, смешиваясь с виски, словно я – главный герой трагической пьесы.

Иду в ванную, смываю кровь, отчаянно пытаясь смыть и воспоминания, словно они – выжженное клеймо на сердце. Порезался. Болит, конечно, но это ничто по сравнению с той душевной болью, что я ношу в себе. Поэтому, когда мне надоедает смотреть, как моя кровь утекает в канализацию, я выключаю воду и иду на кухню за новым стаканом, за новой порцией забвения.

Стягиваю с себя мокрые джинсы, чувствуя себя уязвимым и голым не только физически, но и душевно, словно меня выставили на аукцион, как вещь, лишенную всякой ценности.

Снова сажусь за стол, но уже на другой стул, словно наивно надеясь, что это поможет мне избежать проклятия прошлого, словно стул – это волшебный портал в новую жизнь. Наливаю новый стакан виски, ищу в нём утешение, словно это волшебная палочка, но нахожу лишь горький привкус разочарования, словно мне подсунули отравленное зелье.