Слабость Беса

В кухне клубился кромешный ад. Сквозь пелену отчаяния и слез, словно в кошмарном сне, я судорожно комкала вещи в чемодан, словно пытаясь вместить в него всю свою истерзанную душу. Каждая секунда тянулась невыносимо долго, словно резиновая, прожигая меня насквозь. Нужно было бежать, бежать без оглядки из этой проклятой квартиры, где моя жизнь превратилась в медленную, мучительную пытку.

Очередной звон разбитого стекла пронзил тишину, словно выстрел в самое сердце, заставив меня вздрогнуть всем телом. Сердце бешено колотилось, словно пойманная в клетку птица, руки дрожали и предательски потели, вещи выскальзывали, падая на пол, словно насмехаясь надо мной. Подавив рвущийся из груди рыдание, я захлопнула чемодан и опустила его на пол, словно неподъемный груз, вместивший в себя всю мою боль, все мои сломанные мечты.

– Нет, ты только слышишь?! – визгливый крик тетки, словно удар хлыста по обнаженному телу, рассек воздух, заставив меня содрогнуться. – Я, чтоб мне провалиться, эту дрянь выкормила! Нахлебницу приютила! А она… Она все наследство себе захапала, так еще и сваливает, оставляя меня со всем этим дерьмом!

Зубы стиснуты до боли, до хруста, чтобы не сорваться, не утонуть в этой грязной, зловонной перепалке. Жгучая боль от пощечины опалила щеку, напоминая о моей беспомощности, о моей сломленной воле. Пусть говорит, что хочет. Пусть захлебывается в своей ядовитой, смертельной злобе. Перед кем она распинается? Перед своим никчемным сыном, перед этим отродьем. Мне плевать на него, на его жалкое существование. Он отравил мне жизнь, он выпил из меня все соки. Этот проклятый наркоман! Вся эта семья тянет меня на дно, в бездну отчаяния, где нет ни света, ни надежды. Но теперь, когда забрезжил слабый лучик надежды, когда появилась крохотная возможность вырваться, вдохнуть полной грудью, я вцеплюсь в нее зубами, когтями, всем своим существом. Даже если это вызовет у тетки приступ безумной, испепеляющей ярости. К черту все!

Оглядываю свою жалкую комнатушку, свою тюрьму. Десять лет. Десять лет невыносимого ада я провела в этих стенах, не жила, а лишь жалко выживала, словно загнанный зверь.

Тяжело вздохнув, я взглянула на свою скрипучую кровать, ставшую символом моего несчастья, символом моей загубленной юности, а затем перевела взгляд на удобный, мягкий диван Олега, на котором он предавался своим грязным утехам. Да, мне приходилось делить комнату с двоюродным братом, с этим чудовищем. Это было унизительно, невыносимо, словно каждый день меня насиловали морально.

Качнув головой, отгоняя горькие, мучительные воспоминания, я схватила чемодан, закинула на плечо старую спортивную сумку, оставшуюся после танцев, которые я когда-то любила, но которые у меня отняли. В ней – самое ценное: документы, ноутбук, деньги и дорогие сердцу мелочи. Например, мягкая лисичка, подаренная отцом. Единственное, что осталось от него, единственное светлое воспоминание. Я храню ее, как бесценное сокровище, словно частичку его души. Помню, как папа называл меня лисичкой, как гладил мои волосы. Мне так нравилось…

Я распахнула дверь в комнату и замерла на пороге, пораженная открывшейся картиной, словно увидела ад воочию. Везде валялись осколки разбитой посуды, словно осколки моей разбитой жизни, словно предвестие неминуемой гибели. Неужели ей совсем не жаль было крушить всё это, неужели она совсем меня не жалеет?! Тётя сидела на стуле, понуро опустив голову, словно раздавленная горем, словно сломанная кукла, а братец стоял рядом, безучастно поглаживая её по плечу, словно палач, ждущий своего часа.

Я взглянула на брата, и волна невыносимого отвращения, словно ядовитая кислота, захлестнула меня с головой. Нет, здесь я больше не останусь, ни секунды, ни мгновения.

Брат, когда-то полный, исхудал до ужаса, превратившись в ходячий скелет. Высокий и костлявый, с тех пор, как он начал… Его руки стали тонкими, как щепки, как сухие ветки, готовые сломаться в любой момент. Он был одет в заношенный спортивный костюм, который, казалось, прирос к нему, стал его второй кожей. На голове проглядывала лысина, а шею покрывали многочисленные, зловещие наколки, словно метки дьявола. В его глазах застыл пугающий, стеклянный взгляд, взгляд человека, потерявшего душу. Он под кайфом, он в бреду. Я уже научилась безошибочно это распознавать за столько лет, я стала экспертом в этой области. Он почти никогда не бывает трезвым, он живет в другом мире, в мире грез и кошмаров. Алкоголь. Наркота. В его мусорном ведре всегда полно использованных шприцов, словно это его единственная пища, его единственное спасение.

– Ах ты, сука! Не поняла меня?! – Тётка вскочила со стула, услышав мои шаги, и бросилась ко мне, как разъяренная тигрица. – Ты никуда не поедешь!

Её крик обжёг моё лицо, словно плевок, словно яд. Я взглянула на её бледное, опухшее от похмелья лицо, и меня передернуло от тошнотворного запаха перегара, от запаха разложения.

– Нет, я ухожу, – твёрдо отрезала я, высоко вскинув подбородок, словно пытаясь сбросить с себя этот груз, эту ношу. Я больше не боюсь её, я больше не позволю ей сломать меня. Не боюсь! Я уйду, чего бы это ни стоило, даже если придется пройти через огонь и воду.

– Как ты смеешь?! Я тебя вырастила! – кричала она, метая молнии взглядом, словно желая испепелить меня. Её кудрявые волосы растрепались, словно воронье гнездо, грязный халат распахнулся, обнажая плечо, на котором красовался багровый синяк, словно клеймо. Я знала, чьих это рук дело. Дядя Миша. Новый ухажёр тётки. От одной мысли о нём меня начинало трясти, словно в лихорадке.

Я отвлеклась на мгновение, разглядывая синее пятно на её худом плече, и упустила момент, когда из моих рук вырвали чемодан, словно вырвали частичку моей души.

Я успела только вскрикнуть, как мой чемодан полетел в тот же угол, где громоздились осколки, словно его специально туда кинули, чтобы он разбился вдребезги. Олег тут же подхватил его, мерзко усмехнувшись, словно демон.

– Отдайте! – взмолилась я, бросаясь вперёд, но тётя Рита оттолкнула меня так сильно, что я едва удержалась на ногах, схватившись за дверной косяк, словно за соломинку.

– Ты останешься дома и продашь квартиру деда! – наседала она на меня, как дикая гиена, почуявшая кровь.

Мне было страшно, до безумия страшно, потому что я знала, на что способна эта женщина и её безумный сын, знала, что они могут со мной сделать. Дай ему только волю, и мне не жить, он меня просто убьет. Он под дозой, ничего не соображает, а тётка в ярости, в которой не контролирует себя, она превращается в зверя.

Я сообразила мгновенно, пока она не успела ничего предпринять, прошмыгнула мимо неё и пулей пронеслась через зал, слыша, как под ногами хрустят осколки, словно кости моей прошлой жизни, словно предзнаменование.

– Куда, дрянь малолетняя?! – донёсся гневный вопль тётки, словно проклятие. Я влетела в свои сапоги, схватила с вешалки куртку и вывалилась из квартиры, словно из клетки.

На ходу поправляя сапоги, чтобы было удобнее бежать, я, не дожидаясь лифта, помчалась вниз по грязной лестнице, усыпанной окурками, словно знаками отчаяния, словно предупреждениями об опасности.

Позади послышались шаги, чьи-то тяжелые, злобные шаги. Наверное, Олег, наверное, он бежит за мной, чтобы вернуть меня в этот ад. А у него ноги длинные, он меня догонит, он меня схватит.

Я прибавила шаг, перепрыгивая через две ступеньки, словно спасаясь от смерти. На последних вообще чуть ли не летела вниз, но вовремя ухватилась за перила и выпрямилась, чтобы не сломать себе шею.

Я боялась обернуться, я боялась увидеть его, но шаги звучали всё ближе и громче, словно приближающаяся буря, словно гром среди ясного неба.

Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось, в глазах потемнело, словно я падала в пропасть. Животный азарт охватил меня, инстинкт самосохранения. Лишь бы убежать, лишь бы спастись, лишь бы выжить. Лишь бы успеть. Мысли бешено крутились в голове, словно молоточки били в виски, словно предвещали беду.

Я выскочила из подъезда, ощутив ледяное дыхание октябрьского ветра, словно поцелуй смерти. Волосы взметнулись вверх, мороз проник под куртку, заставляя кожу покрыться мурашками, а зубы застучать вмиг, словно я превращалась в ледышку.

– Ты чего, Танька? – услышала я знакомый голос и обернулась, как будто меня кто-то дернул за ниточку.

Слева, у двери, стоял дядя Валера, наш сосед, добрый, но немногословный. Курил сигарету, кутаясь в рабочую куртку, словно пытаясь спрятаться от холода и от жизни. Я не обратила внимания на то, что он за столько лет так и не понял, что меня зовут не Таня, а Тася, точнее, Таисия, что мое имя – это моя гордость. Моё имя многие коверкали, я привыкла, я стала безразличной к этому. Но сейчас это было неважно, сейчас это было не главным, важно то, что из подъезда выбежал Олег, словно зверь, вырвавшийся на свободу. Глаза безумные, налитые кровью, всё в том же спортивном костюме, словно он и не переодевался никогда. Он часто дышал, выпуская клубы тёплого пара, которые тут же растворялись в холодном воздухе, словно их и не было.

– Иди домой, – скомандовал он, пошатнувшись, словно пьяный.

Я покачала головой, переводя свой взгляд, полный слёз, боли и мольбы, на дядю Валеру, словно просила о помощи, словно взывала к его совести. Молча просила о помощи, молча умоляла о защите. Он, словно поняв, словно прочитав мои мысли, бросил сигарету под ноги и, раздавив её, оторвался от стены подъезда, словно проснулся от спячки.

– Олег, не трогай её, – сказал мужчина твёрдым голосом, когда тот сделал шаг ко мне, загораживая меня своей спиной.

А я шептала одними губами слова благодарности, слова надежды и сорвалась с места, поправляя на плече сумку и крепче прижимая куртку, словно это моя броня. Бежала навстречу морозному ветру, не останавливаясь, не оглядываясь, словно за мной гнался сам дьявол. Кто знает, на сколько времени дядя Валера сможет остановить этого психа, кто знает, что он с ним сделает? Главное, чтобы Олег ничего не сделал мужчине, иначе я себе этого не прощу, иначе я буду винить себя всю жизнь.

Я пробежала пару дворов и в какой-то момент не выдержала, остановилась, жадно глотая холодный воздух, от которого сводило горло, от которого болели легкие. Краем уха услышала, как открылась дверь подъезда, и, выпрямившись, подошла к двери, как оттуда вышла бабулька с собачкой на поводке, словно ангел-хранитель. Я мило поздоровалась, но та лишь окинула меня оценивающим взглядом, словно сканируя, и, не дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, я забежала в подъезд и поднялась на второй этаж, где проходили трубы отопления, мои спасители. Прижалась к ним озябшими, покрасневшими руками, ища хоть немного тепла в этом ледяном мире, в этом жестоком мире.

Сначала застегнула сапоги, чтобы не замерзнуть, чтобы не заболеть. Стянула с плеча сумку и тут же закуталась в куртку, чтобы согреться, чтобы не чувствовать себя такой беззащитной. Накинув сумку обратно на плечо, я почувствовала себя немного увереннее. Мои единственные вещи, моя единственная надежда, мой единственный шанс. Больше ничего нет, ничего не осталось, ничего не ждет. Возвращаться не может быть и речи, возвращаться – это значит подписать себе смертный приговор. Я чудом смогла сбежать, я вырвалась из ада, хоть они и не имели права меня удерживать, хоть я и совершеннолетняя. Я могу делать всё, что захочу, я свободна. И уйти могу, и жить своей жизнью могу. Только до этого некуда было, не было ни единого шанса, ни единой возможности. Так бы давно сбежала, как только три месяца назад исполнилось восемнадцать, так сразу бы и ушла, не оглядываясь.

Когда я почувствовала, что могу хотя бы пошевелить пальцами, что я не превратилась в ледышку, достала из кармана джинсов телефон и вызвала такси на вокзал. У меня скоро поезд, я не могу опоздать, я должна успеть. Нужно успеть, нужно уехать. А то придётся ночевать там, чтобы дождаться следующего рейса, но деньги и мне беречь нужно, ведь они мне пригодятся в новом городе, в новой жизни, поэтому судорожно ждала такси, продолжая прижиматься к трубе в подъезде, словно к последней надежде, словно от этого зависела моя жизнь.

Да, далеко я убежала, ведь здесь в подъезде чисто и вкусно пахнет, словно я попала в другой мир. Приличный район, интеллигентные люди. Даже не заметила, как добежала, как оказалась здесь, в этом раю. Страх творит с человеком удивительные вещи, он заставляет его бежать быстрее, прыгать выше, становиться сильнее.

Я простояла так пару минут, пока не запиликал телефон, словно колокольчик. Такси прибыло на место, моя свобода ждет меня.

Я попрощалась с теплом, с надеждой и выбежала из подъезда, тут же заметив белую иномарку, словно ангел-хранитель на колесах. Села в новое тепло, в новую жизнь, поздоровавшись с хмурым мужчиной, словно с проводником в новую реальность.

– Вокзал? – спросил он, словно читал мои мысли.

– Да-да! И… было бы славно побыстрее, – замявшись, ответила я, прижимаясь к тёплому сиденью, словно ища в нем утешение, словно надеясь на чудо.

– Постараемся, – кивнул мужчина и сорвался с места, словно пуля, вылетевшая из пистолета.

Я быстро пристегнулась, сжала руки между коленями, стараясь согреться, стараясь успокоиться. Откинула голову на сиденье, устремив взгляд в окно, словно в будущее.

Скоро я буду видеть другие виды из окон, другую жизнь. Новый город и совершенно неизвестный, новая жизнь и совершенно другая. Я была у дедушки в гостях много лет назад, когда ещё родители были живы, когда я была счастлива. И то редко, ведь родители много работали, они жили ради меня. Но с дедушкой я созванивалась, и он даже отправлял какие-то деньги, не мне, а тётке, ведь она отвечала за меня, ведь она была моей опекуншей, но я этих денег никогда не видела, они растворялись в ее руках, как дым. Но дедушку я ценила не за деньги, а за то, что он единственный относился ко мне как к живому человеку, он единственный видел во мне личность, он единственный уважал меня. Он единственный, кто поддерживал меня, утешал, помогал, давал советы. Поэтому смерть дедушки стала для меня потрясением, словно земля ушла из-под ног, словно я потеряла опору, словно меня бросили в пропасть. Я тогда собиралась подавать документы в вуз, я мечтала о будущем, но эта новость перечеркнула всё, она сломала меня. А позже я узнала, что дедушка оставил мне одной квартиру и все деньги, что были у него на счетах, все, что он копил всю жизнь. Только мне, только для меня. Хоть у него ещё есть дочь и внук, хоть у него есть семья. Я не виновата, что дедушка принял такое решение, но тётка винит, естественно, во всём именно меня, она считает меня воровкой, она считает меня предательницей.

Кажется, дедушка что-то предчувствовал, раз принял такое решение. Но я всегда лгала, скрывая правду о жизни с тёткой, об отсутствии своей комнаты. Лгала, чтобы уберечь его от боли, чтобы он не волновался за меня, зная, что я в безопасности.

— Приехали, — голос таксиста вырвал меня из плена воспоминаний.

Я даже не заметила, как машина остановилась. Показала ему перевод на экране телефона, в ответ он кивнул. Схватив сумку, пробормотала благодарность и вышла. Меня оглушил хаос вокзала: людская суета, крики, детский плач, звучавший как многоголосый хор отчаяния.

Бросила взгляд на большие часы под потолком. Господи! Мой поезд! Я опаздываю. Невероятно опаздываю. Я не могу упустить этот шанс! Нельзя!

Охваченная паникой, я бросилась внутрь вокзала, как безумная, лавируя между спешащими людьми. Сердце бешено колотилось в груди, словно раненая птица, отчаянно рвущаяся на свободу. Проталкиваясь сквозь толпу, я молила о милости, умоляла не упустить свой шанс. Это мой билет в новую жизнь, в мир, где нет места страху и унижениям.

И вот он, мой поезд. Заветный состав, готовый унести меня прочь от кошмара. Задыхаясь от бега, я вскочила в вагон, чувствуя, как предательски дрожат колени. Найдя свое место, рухнула на сиденье, не в силах сдержать слезы облегчения. Я успела. Я вырвалась на свободу.

Смотрела в окно, как проплывают мимо знакомые пейзажи, постепенно превращаясь в размытые пятна. В душе бушевала буря эмоций. Боль, обида, страх, надежда… Но сквозь этот хаос отчаянно пробивался росток новой жизни. Я больше не жертва. Я сильная. Я выстою.

Обняла лисичку, ту самую, что подарил папа. Прижала её к груди, ощущая тепло и любовь, которые он мне дарил. Это моя связь с прошлым, с лучшими днями моей жизни. Я буду помнить его всегда, буду нести его любовь в своем сердце. И буду жить так, чтобы он гордился мной.