Глава 14
По приказу отца я направилась в покои Слоун. Шла не спеша, но с тяжестью в душе — той самой, невидимой, что оседает в груди едким пеплом после пожара. Замок был на удивление тих, будто затаил дыхание перед бурей.
Слоун, без сомнения, снова заперлась в ванной — её личном убежище от мира. Обычно она прятала там вино, разбавленное кровью южан.
Я хорошо помнила, как однажды решилась спросить:
— Почему именно южане?
Она тогда задумчиво взглянула на багровый напиток в хрустальном бокале, лениво провела пальцем по ободку и ответила с полуулыбкой:
— Они едят много фруктов и меда. Их кровь... сладкая. Чистая, как утренняя роса. Почти невинная. Она поет в жилах, Ри, а не рычит.
Ответ был прост. И в то же время до ужаса поэтичен. Как всё, что касалось Слоун.
Я тогда чувствовала себя странно — то ли восхищенной её аристократичным цинизмом, то ли смущенной этой хищной откровенностью.
И всё же, в тот момент я отчетливо подумала: слава Богине, что Слоун лишь наполовину вампир. Эта её странная особенность, почти благословение — нуждаться в крови лишь раз в неделю, — делала её более... человечной?
Коридоры замка были пугающе пусты, словно сам воздух замер в ожидании чего-то важного. Казалось, каменные стены слушают и ждут. Шаги гулко отдавались в тишине, перекатываясь по сводчатым аркам эхом прошлого. Лишь изредка мне навстречу попадались одинокие слуги — молчаливые, с потупленным взглядом, скользящие мимо безликими тенями. Стражники у входов в дальние залы стояли неподвижно, как изваяния, лишь глаза их следили за каждым моим движением — не подозрительно, скорее с тревожным вниманием.
Замок погрузился в мертвую тишину. В нем не было обычной суеты, которая обычно царила в преддверии бала — ни шороха пышных платьев, ни перешептываний, ни запаха магии и благовоний. Всё происходило размеренно, выверенно, словно действительность подчинилась негласному кодексу молчания. Бал только открылся. Это было лишь затишье. Прелюдия.
На мгновение мои мысли ускользнули прочь, унося меня в другое крыло замка, где, возможно, прямо сейчас стояла Брайер. Ей всего пятнадцать, и сегодня — её ночь. День становления. День выбора. День истины.
Я вздохнула.
Сегодня она узнает, кем является на самом деле. Будет ли в ней бушевать стальной разум и безмолвная решимость Рыцаря Ночи — тех, кто действует в тени, сражается без славы, но с честью? Или в ней, как во мне, пробудится зов Мастера Смерти?
Когда я подошла к комнате Слоун, сразу заметила нечто странное: дверь её спальни была приоткрыта. Совсем чуть-чуть — как будто её не закрыли в спешке или, наоборот, намеренно оставили полуоткрытой, приглашая войти. Сердце кольнуло острой тревогой.
Слоун никогда не оставляла двери открытыми. Для неё личное пространство было крепостью — замкнутой, неприкосновенной. Даже я, её лучшая подруга, не всегда могла попасть внутрь без предупреждения. Что-то было не так.
Я замерла, затаив дыхание, и уже хотела осторожно постучать, когда из-за дверей до меня донесся тихий, горький голос — обрывок чужой исповеди, произнесенный сквозь слезы и нечеловеческую усталость:
— ...то, что мы спим вместе, не делает нас близкими.
Слова ударили меня, как пощечина. Я инстинктивно вжалась в каменную кладку стены, желая исчезнуть, слиться с тенью, стать невидимой. Что я только что услышала? У Слоун... любовник?
Меня пробрало до костей. Не от зависти, нет, а от абсолютного шока. Я даже представить не могла, что она — холодная, отстраненная, отрицающая любые проявления слабости — могла допустить кого-то так близко. Особенно после того, как не раз резко отзывалась о чувствах, называя их «бременем для тех, кто хочет выжить». Её слова всегда были оружием. А теперь — уязвимость?
И тут из комнаты вышел он.
Каллум.
Он едва не врезался в меня. Вздрогнул, но мгновенно взял себя в руки, будто заранее отрепетировал этот финал. В его глазах, задержавшихся на моих лишь на миг, не было ни капли раскаяния. Только насмешка — ленивая, хищная, торжествующая.
На губах Каллума расплылась дерзкая усмешка.
— Бим-бом, — произнес он с театральной легкостью и щелкнул пальцами, точно фокусник, раскрывающий перед публикой постыдную тайну. — Первая завеса пала. Добро пожаловать в клуб просвещенных.
Я стояла, до боли впившись пальцами в ткань платья, пытаясь удержать равновесие в рушащемся мире. Слова застревали в горле, а сердце колотилось так громко, что заглушало мысли. Это не было предательством Каллума — мне было плевать, с кем он делит постель. Это было предательство Слоун.
Она лгала. Прямо в глаза. С ледяным презрением твердила, как он ей отвратителен, в то время как впускала его в свою кровать, в свои стены, в свою сокровенную тьму.
Меня захлестнула волна обиды, смешанной с едким раздражением.
— Пошел ты, — процедила я, выплевывая слова, как яд, и развернулась так резко, что полы синего платья хлестнули по воздуху.
Не дожидаясь объяснений, я ушла. Почти бежала прочь от их общей лжи, вглубь бесконечных коридоров. Мне нужно было тепло. Нужны были родные объятия — то единственное место, где мир, каким бы хищным он ни был, замирал и становился безопасным. Я неслась сквозь замок, ведомая лишь памятью и внезапной, острой тоской по тем, кто всегда был моей опорой.
Но у самого поворота я резко замерла.
Тяжело дыша, я осознала страшную вещь: я не видела Бронна и Брайер целую неделю. С того самого дня, как его выпустили из подземелья, я... я просто забыла о них. Утонула в собственных драмах, в интригах Слоун и Каллума, в этом замке, пожирающем чувства.
Я забыла о лучшем друге.
Подойдя к дверям их покоев, я ощутила щемящее волнение. Рука зависла в воздухе, я колебалась, не решаясь постучать, но дверь открылась сама — беззвучно, будто почувствовав мое присутствие.
И тогда я увидела его.
В проеме стоял Бронн. И я едва узнала в нем прежнего мальчишку.
Он казался высеченным из гранита — рослый, широкоплечий, наделенный тем суровым достоинством, которое не выковывается за месяц спокойной жизни. Алая рубашка плотно облегала мощную грудь и руки, на которых отчетливо проступали жгуты вен. Темные штаны подчеркивали силу бедер, а сапоги, начищенные до зеркального блеска, словно вбивали его в пол — твердо, незыблемо.
Он не просто стоял — он заполнял собой всё пространство.
Но больше всего меня поразили его глаза. Прежде голубые и теплые, как летнее небо, теперь они стали иными. Твердыми. Арктически холодными. Из них исчезла та наивная доброта, к которой я привыкла. Теперь в них жила вековая усталость и нечто еще — то ли стальная решимость, то ли глубокая рана, которую он больше не считал нужным скрывать.
Он изменился безвозвратно.
Даже прическа стала другой: вместо мягких рыжеватых кудрей, вечно падавших на лоб, — строгая, короткая военная стрижка. Над правой бровью белел свежий шрам — неглубокий, но яркий, как восклицательный знак на лице человека, прошедшего через ад.
Я судорожно сглотнула, поймав себя на том, что разглядываю его слишком жадно. Будто пыталась отыскать в этом чужаке того мальчика, с которым мы прятались в саду и делили хлеб.
— И долго ты так будешь стоять? — раздался его голос. Он стал ниже, хрипловатым и шершавым, словно гортань опалило огнем. Но в нем проскользнуло едва заметное тепло — настоящий проблеск прежнего Бронна.
Уголок его губ дрогнул, обозначая тень приветливой улыбки.
И в этот миг я — впервые за долгие часы — позволила себе выдохнуть. Неужели он не держит зла? Неужели простил мое постыдное исчезновение?
Из глубины комнаты, сквозь шорох тяжелых тканей и старое эхо камня, донесся голос, знакомый мне с пеленок:
— Кто там, сынок?
Это была Алария, мать Бронна. Женщина, чей голос всегда звучал как странная смесь непререкаемой власти и безграничного уюта.
— Риан пожаловала, — отозвался Бронн. В его взгляде уже не осталось настороженности — лишь легкое удивление и тщательно скрытая искра радости. Он отступил, освобождая проход в гостиную, и коротким жестом пригласил меня войти.
— Неужели эта негодница всё-таки вспомнила о стариках? — голос Аларии раздался совсем близко, из-за перегородки. В нем было столько притворной, театральной обиды, что я невольно смутилась. Потупила взор, как в детстве, когда нас ловили на очередном набеге на кухню. Щеки предательски обожгло жаром.
Но за этой напускной суровостью я расслышала главное. Ту самую мягкую, шутливую насмешку, что порхает, как пушинка на ветру. Это была всё та же Алария — мастер упреков, за которыми всегда прятались улыбка и безусловная любовь. Я не выдержала и улыбнулась в ответ, впервые за долгое время позволяя себе быть просто Риан. Девчонкой, которая пришла домой.
— Простите меня, — прошептала я, и в этом шепоте было больше правды, чем во всех придворных извинениях. — Я должна была прийти раньше.
— Риан! — Радостный, звенящий вскрик, похожий на майский колокольчик, донесся откуда-то из вороха тканей.
Прежде чем я успела выдохнуть, на меня налетела Брайер — стремительная, неудержимая, точно шаровая молния. Полуодетая, она буквально сбила меня с ног. Я вскрикнула от неожиданности, когда её руки, крепкие, как стальные обручи, сомкнулись на моей талии в объятиях, полных бешеной тоски и искренней любви.
— Брайер! — выдохнула я сквозь смех, пока она сжимала меня так, будто я была призраком, готовым вот-вот растаять.
— Ну куда же ты летишь, несносная девчонка? — Алария вышла к нам, воплощая собой гремучую смесь заботы и иронии. — Ты же почти нагая! А между прочим, здесь твой брат.
Я услышала, как Бронн сдержанно и очень фальшиво кашлянул в стороне, внезапно проявив живой интерес к архитектуре потолочных балок.
Но Брайер было не до приличий. Отпускать меня она не собиралась. Её щеки пылали, глаза искрились лихорадочным блеском, а рыжеватые кудряшки уже выбились из высокой прически, создавая вокруг головы хаотичную, огненную корону. Она была великолепна в своей дикости — неукротимое пламя в человеческом обличье.
На ней было алое платье — дерзкое, точно вызов, облегающее стройную фигуру, как вторая кожа. Наряд был не закончен: рукавов не хватало, и именно их, как поверженные знамена, держала в руках Алария. Мать смотрела на дочь с терпеливым укором, но в глубине её глаз светилась бесконечная нежность.
— Огненная моя беда, — пробормотала Алария, качая головой. — Ни дня без бури.
Брайер её не слышала. Она кружилась вокруг меня, проверяя, цела ли я, и при этом очень быстро говорила: про бал, про Ритуал, про шелк и про то, какой я была дрянью, что так долго не заходила. Она была теплым ураганом — тем самым, что срывает тяжелые занавески, впуская в дом свет и смех, заставляя даже холодный камень казаться живым.
И в этот миг я поняла, как отчаянно по ней скучала.
— Ты только представь! — почти взвизгнула Брайер, расхаживая по комнате, точно буря, запутавшаяся в кружевах. — Отец уехал на праздник в западный Клан! — в её голосе звенела обида, которую она тщетно пыталась скрыть за маской яростного возмущения.
Я нахмурилась. Новость была странной, если не сказать тревожной. Алесандер всегда держался отстраненно, но при всей своей суровости он не был человеком, пропускающим знаковые события. Тем более — Ритуал становления собственной дочери.
— И кто же поведет тебя? — спросила я тихо, скрестив руки на груди. Я внимательно вглядывалась в лицо Брайер, пытаясь понять, не скрывает ли она за напускным возмущением нечто более серьезное.
Она замерла посреди комнаты, накручивая огненный локон на палец, и уставилась на меня так, будто я спросила, как её зовут.
— Как это «кто»?! — воскликнула она, театрально всплеснув руками. — А брат мне на что?
— Ну разумеется, — Бронн с видом великомученика закатил глаза и откинулся на спинку кресла, словно на него только что взвалили вес всей замковой цитадели.
Я не смогла сдержать улыбки. Их семейные пикировки всегда были особым искусством — гремучей смесью из колкостей, напускного ворчания и безграничного, молчаливого обожания.
— Она вспоминает о существовании брата только тогда, когда ей нужно на ком-то ехать, — проворчал он, но в его басе просквозила та самая ироничная нежность, которую не смог вытравить даже холод подземелий.
Брайер сделала вид, что оскорблена до глубины души. Она демонстративно поправила корсет и принялась кружиться перед зеркалом, надеясь, что шорох шелка заглушит все обвинения.
— Не драматизируй, — вмешалась Алария. Шагнув к сыну, она легонько шлепнула его по плечу аккуратно свернутыми рукавами платья. — На то ты и старший, чтобы быть опорой для своей любимой сестренки.
Она выделила это слово с такой доброй иронией, которая, тем не менее, не оставляла Бронну ни единого шанса на отступление.
— Любимой... — пробормотал он, пробуя слово на вкус, точно горькое лекарство. — Ну конечно.
— Ой, всё, не бурчи! — отмахнулась Брайер, не отрываясь от своего отражения. — Ты же без ума от меня. Просто пытаешься спрятать это за стеной своего нового сурового молчания и этих... пугающих мускулов.
Бронн лишь тяжело вздохнул, буркнув что-то нечленораздельное, но уголки его губ предательски дрогнули вверх.
— Так и быть, — сдался он наконец. — Но при одном условии: сегодня никаких спонтанных рыданий, порванных подолов и попыток оседлать статуи во время Ритуала. Договорились?
— Ни единой попытки! — с самым честным лицом в мире пообещала Брайер... и заговорщицки подмигнула мне через плечо.
Я рассмеялась. Мой смех вырвался неожиданно — звонкий, чистый, живой. Он рассыпался по комнате, как давно забытая музыка, отражаясь от старых камней. И на мгновение я почувствовала себя не наследницей Клана, обремененной долгом, а частью этой семьи. Этого маленького мира, полного огня, капризов и настоящей, непритворной любви.
Мы шли по сумеречным анфиладам замка. Стены из холодного мрамора, казалось, впитывали в себя густое ожидание вечера, а тяжелые бархатные портьеры лениво шевелились, пропуская сквозняки, что змеями ползли вдоль каменных полов. Воздух замер, затаив дыхание перед началом чего-то священного и необратимого.
Брайер не замечала ни мрака, ни гнетущей торжественности момента — она буквально лучилась, точно юная звезда, едва удерживающая в себе энергию грядущего взрыва. Её тонкие пальцы впились в локот Бронна, а сама она то и дело подпрыгивала, не в силах идти размеренно.
Каждое её движение дышало беззаботной искренностью: туфельки путались в складках алого шелка, а рыжие локоны один за другим выбивались из высокой прически, превращая строгую укладку в растрепанный золотистый вихрь. Она смеялась, кружилась и пыталась напевать старинный гимн Клана, то и дело сбиваясь и путая слова от избытка чувств.
Позади величественно шествовала Алария, но с каждым новым прыжком дочери её достоинство давало трещину:
— Богиня, ты же изорвешь подол! Две недели, Брайер! Мы с Миреллой чуть пальцы в кровь не стерли об этот проклятый шелк!
— Это ты его шила, а не я, — беззаботно бросила через плечо девушка и снова подпрыгнула.
— Брайер!
— А что? — она состроила невинную гримасу, в которой не было ни капли раскаяния.
Бронн выглядел так, словно готов был провалиться сквозь мрамор за каждый шаг в этой шумной компании. Его брови сошлись у переносицы, челюсть была плотно сжата, а глаза то и дело закатывались, когда сестра в очередной раз наступала ему на сапог.
— Знаешь, — проворчал он, — я подписывался на роль сопровождающего, а не на роль тренера для твоих танцев. Ты ходишь, как дикая лошадь!
— Просто ты отвык чувствовать себя живым! — хихикнула Брайер, прижимаясь к его руке еще крепче.
— Это не «живым». Это — искалеченным, — буркнул Бронн, но я заметила, как предательски дрогнул уголок его рта. Он мог ворчать сколько угодно, но в глубине души безоговорочно обожал эту рыжую бестию.
Я шла чуть поодаль, наблюдая за ними. Мое сердце, согретое этой суетной домашней сценой, внезапно начало сжиматься. Уютный свет отступал под натиском невидимой тени, которая накрыла меня, стоило нам приблизиться к расписным дверям бального зала.
Пальцы непроизвольно сжались в кулак. В памяти всплыла сцена в покоях. Горькие слова Слоун. Хищный оскал Каллума. Ощущение предательства, тлевшее под ребрами, точно угли под слоем золы. Я не хотела их видеть. Не хотела дышать с ними одним воздухом.
И всё же я вошла.
Мы замерли у высокой арки, и хрустальный голос глашатая прорезал гул толпы:
— Алария Норт и её наследники — Бронн и Брайер!
Голос отразился от витражей и колонн, пуская по залу волну любопытства. Всё стихло. Ткани зашуршали, сотни голов обернулись к вошедшим. Я почувствовала, как Брайер напряглась, а Бронн чуть склонился к ней, шепча слова поддержки. Сейчас он выглядел иначе — собранным, грозным, настоящим воином.
Я крепко сжала его ладонь на долю секунды дольше, чем позволял этикет. Бронн ответил коротким, твердым пожатием. Я бросила ему виноватую улыбку, уже чувствуя на себе обжигающий взгляд отца.
Он стоял у подножия трона — безупречный и холодный, как обелиск из обсидиана. Фиолетовые тона его одежд подчеркивали бледность лица, которое казалось высеченным из камня. Один едва заметный кивок — приказ, не терпящий возражений.
— Я скоро, — прошептала я Бронну и направилась к трону. Подол моего платья шуршал по мозаике в такт неровному пульсу. В этом зале каждое движение было наполнено преувеличенным смыслом.
Когда я подошла, отец молча изучал меня. В его взгляде не было привычной язвительности или холода. Там было нечто иное... будто он впервые за долгие годы пытался разглядеть во мне человека, а не инструмент.
— Снова решил меня поучать? — резко спросила я, заранее выставляя шипы.
Он промолчал. Снова оглядел меня с ног до головы, и я увидела эту внутреннюю борьбу — как дрогнула его маска.
— Ты сегодня необычайно похожа на мать, — наконец произнес он. В его голосе проскользнула дрожь — тонкая, надтреснутая, полная стыда или застарелой боли.
Я демонстративно закатила глаза.
— Ты уже говорил это. Мне всё равно. И, если тебе интересно, я не собираюсь менять позицию.
На его лице отразилось нечто... человеческое. Тень страдания, мимолетная и болезненная. Он отвел взгляд в сторону танцующих пар и тяжело выдохнул.
— Зря ты так, Риан, — обронил он глухо, и в этой короткой фразе послышалось эхо чего-то, что он так и не решился произнести.
Я моргнула, не веря ушам. Что-то в его интонации заставило мое сердце пропустить удар. Голос звучал иначе: в нем больше не было ни лязга стали, ни ядовитого сарказма, ни той ледяной строгости, которой он обычно хлестал меня, как плетью.
И тогда до меня дошло. «Сирлекс» вышел.
Дрянь, которой он годами выжигал в себе остатки слабости, доброты и сожаления, больше не текла по его венам. Передо мной стоял человек, который когда-то — в другой, почти забытой жизни — умел быть отцом. Почти внимательный. Почти человечный. Тот, кого я едва знала, но по кому отчаянно и постыдно скучала всё это время.
— Перестань пить эту мерзость! — прошипела я, стиснув зубы так, что челюсть свело от ярости.
Мой шепот полоснул по душной тишине зала, точно взмах кнута. В нем было всё: накопленная боль, разочарование и тошнотворное воспоминание о том, как он влил это зелье в меня. Я до сих пор помнила ту вязкую, серую апатию, когда чувства глохнут, разум тускнеет, а ты перестаешь принадлежать самой себе, превращаясь в послушную куклу.
Отец даже не вздрогнул. Он лишь устало провел ладонью по лицу — жестом человека, который смертельно изнурен необходимостью быть собой.
— Я стараюсь, — глухо отозвался он, и голос его казался выдохшимся. — Просто... в последнее время я слишком беспокоюсь. За тебя. За Каллума. За всех вас. Потому и приходится... приглушать себя.
Я выдавила резкий, злой смешок. Горечь плеснула изнутри сама собой.
— Беспокоишься? Изумительная форма заботы: душить нас контролем и поить собственных детей отравой, убивающей душу! Ты ведь даже не извинился. Не смей лгать, что это ради нашего блага.
Он замер. Его зрачки расширились, и я поняла: он не ожидал, что я в курсе.
Конечно. Ему и в голову не пришло, что Каллум — его верный, холодный Каллум — способен открыться мне. Мы с братом годами балансировали на грани войны, как лед и пламя. И всё же он не выдержал и проговорился. Теперь отец стоял передо мной, уязвленный в самое сердце — в ту единственную часть себя, которую так тщетно пытался скрыть за броней дисциплины.
— Ты скоро всё узнаешь, — произнес он сдавленно, почти через силу. — Ты поймешь, «почему». Поймешь, что твой брат пьет Сирлекс не из-за моей прихоти... а потому что без него он совершит то, о чем будет жалеть вечность. Он... он может убить тебя, Риан.
Ледяная волна накрыла меня с головой. Всё внутри оборвалось, точно рухнула последняя преграда между реальностью и немыслимым кошмаром.
— Что ты сказал?.. — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Он дрожал, как перетянутая струна перед разрывом. В легких внезапно закончился воздух.
Мне хотелось закричать, что это бред. Что Каллум — колючий, сложный, невыносимый, — но он не убийца. Мой брат не может быть моим палачом.
Я моргнула, не веря ушам. Что-то в его интонации заставило мое сердце пропустить удар. Голос звучал иначе: в нем больше не было ни лязга стали, ни ядовитого сарказма, ни той ледяной строгости, которой он обычно хлестал меня, как плетью.
И тогда до меня дошло. «Сирлекс» вышел.
Дрянь, которой он годами выжигал в себе остатки слабости, доброты и сожаления, больше не текла по его венам. Передо мной стоял человек, который когда-то — в другой, почти забытой жизни — умел быть отцом. Почти внимательный. Почти человечный. Тот, кого я едва знала, но по кому отчаянно и постыдно скучала всё это время.
— Перестань пить эту мерзость! — прошипела я, стиснув зубы так, что челюсть свело от ярости.
Мой шепот полоснул по душной тишине зала, точно взмах кнута. В нем было всё: накопленная боль, разочарование и тошнотворное воспоминание о том, как он влил это зелье в меня. Я до сих пор помнила ту вязкую, серую апатию, когда чувства глохнут, разум тускнеет, а ты перестаешь принадлежать самой себе, превращаясь в послушную куклу.
Отец даже не вздрогнул. Он лишь устало провел ладонью по лицу — жестом человека, который смертельно изнурен необходимостью быть собой.
— Я стараюсь, — глухо отозвался он, и голос его казался выдохшимся. — Просто... в последнее время я слишком беспокоюсь. За тебя. За Каллума. За всех вас. Потому и приходится... приглушать себя.
Я выдавила резкий, злой смешок. Горечь плеснула изнутри сама собой.
— Беспокоишься? Изумительная форма заботы: душить нас контролем и поить собственных детей отравой, убивающей душу! Ты ведь даже не извинился. Не смей лгать, что это ради нашего блага.
Он замер. Его зрачки расширились, и я поняла: он не ожидал, что я в курсе.
Конечно. Ему и в голову не пришло, что Каллум — его верный, холодный Каллум — способен открыться мне. Мы с братом годами балансировали на грани войны, как лед и пламя. И всё же он не выдержал и проговорился. Теперь отец стоял передо мной, уязвленный в самое сердце — в ту единственную часть себя, которую так тщетно пытался скрыть за броней дисциплины.
— Ты скоро всё узнаешь, — произнес он сдавленно, почти через силу. — Ты поймешь, «почему». Поймешь, что твой брат пьет Сирлекс не из-за моей прихоти... а потому что без него он совершит то, о чем будет жалеть вечность. Он... он может убить тебя, Риан.
Ледяная волна накрыла меня с головой. Всё внутри оборвалось, точно рухнула последняя преграда между реальностью и немыслимым кошмаром.
— Что ты сказал?.. — прошептала я, не узнавая собственного голоса. Он дрожал, как перетянутая струна перед разрывом. В легких внезапно закончился воздух.
Мне хотелось закричать, что это бред. Что Каллум — колючий, сложный, невыносимый, — но он не убийца. Мой брат не может быть моим палачом.
Но прежде чем я успела вымолвить хоть слово, по залу прокатилась волна древних чар.
Воздух затрепетал. Потолочные люстры гасли одна за другой — свет в них умирал медленно, как угли под проливным дождем. Взамен им внизу, вдоль алого ковра, вспыхнули свечи. Их призрачное синее пламя вытянулось в тонкие направляющие линии, указывая нам путь в бездну.
Над головами гостей взвились первые ноты — низкий, утробный напев старейшин. Казалось, поют сами стены. Будто голос Морриган ожил в камне, в нашей крови и в пыли минувших веков.
Все, словно в трансе, двинулись к подземной купели — туда, где Богиня Смерти в окружении теней раздает свои страшные дары. Где пятеро подростков, включая Брайер, должны были пройти испытание своей истинной природы.
Отец положил руку мне на талию — жест почти отеческий, почти теплый, до боли напоминающий прежние времена.
Он склонился к моему уху:
— Я не хочу портить этот миг, — прошептал он. — У нас будет время. Еще одна минута. Позже.
Я отстранилась — резко, дергано, будто от ожога. Внутри всё клокотало, точно под кожей заперли живое пламя.
— Если ты снова не зальешь горло своим зельем! — бросила я сквозь зубы. И, не дожидаясь ответа, шагнула в хвост процессии, позволяя синим огням вести меня.
Мне нужно было найти Бронна и Брайер. Я обещала быть рядом, когда начнется их личный ад.
Песнопения становились громче, глухие удары барабанов сливались с пронзительным вокалом жриц, и каждая вибрация прошивала кости насквозь. Воздух искрил от напряжения, как перед грозовым разрядом. Люди Клана торжественно спускались по винтовой лестнице в самое нутро замка — в его темное, пульсирующее сердце.
Каменные ступени, стертые за столетия тысячами ног, были неровными, и мы шли не спеша, превращая каждый шаг в обряд. Факелы на стенах отбрасывали пляшущие тени, которые оживали, извивались и шептали вслед. Старики поговаривали, что это души тех, кто испил из купели, но не выдержал тяжести дара. Сама Госпожа Смерть следила за нами из углов, оценивая каждого, кто дерзнул приблизиться к её чаше.
Запах — тяжелый, пряный, с металлической нотой свежей крови на кинжале — вползал в легкие, оседая горьким осадком. Это был не просто ритуал, а напоминание: мы — не просто Клан. Мы — отголосок финала, хранители великого баланса. Каждую Кровавую Луну мы обновляем свою клятву перед Морриган.
Зал купели встретил нас тишиной, вырезанной прямо в скале. Свет факелов дрожал на зеркальной, черной как обсидиан, поверхности воды. Она казалась мертвой, неподвижной, пока кто-то не подходил ближе — тогда в глубине начинали мерцать огни, точно далекие звезды на дне колодца. Вода чувствовала душу.
Прикасаться к ней было святотатством. Лишь Тени могли испить глоток — и то в исключительных случаях. От этой влаги наши тела начинали светиться изнутри, голос обретал мощь, а глаза становились непроницаемо черными. На несколько дней мы становились почти неуязвимы, благословленные самой Смертью.
Но сегодня всё было иначе. Впервые в жизни шестнадцатилетние дети подходили к черному зеркалу. Каждый из них был как неразбитый камень, как клинок без заточки. Один глоток определял всё: путь, сущность, судьбу. Кто-то станет Рыцарем Ночи — стальным щитом Клана. Кто-то — Мастером Смерти, ведомым интуицией и тенями. А кто-то — Хранителем, в чьих руках искра Тьмы превратится в мастерство ремесла. Бронн уже прошел этот путь, став мастером молота и наковальни. Теперь всё зависело от воды. От безмолвной воли Богини.
В этом году в центре круга стояла Брайер. Рыжая, дерзкая, с глазами, полными мятежного пламени. Она шла в окружении семьи, и её алое платье в неверном свете факелов переливалось, точно жидкий рубин. На её лице читалось чистое, почти детское волнение, густо замешанное на гордости и первобытном страхе. Я видела, как дрожат её пальцы: она отчаянно пыталась казаться стальным клинком, но внутри у неё бушевал шторм.
Я следовала за ними тенью. Сердце с каждой ступенью билось всё тяжелее. Не за себя — за неё. Я слишком хорошо знала: иногда Богиня Смерти дает больше, чем ты способен вынести. А иногда... она забирает всё, оставляя тебя наедине с путями, от которых нет спасения.
Я была искренне счастлива за Брайер. Её глаза сияли той фаталистичной верой, которая бывает лишь у тех, кто стоит на пороге великой тайны. Она светилась изнутри, точно лампада, вспыхнувшая от божественного дыхания. Глядя на неё, я чувствовала нежность, почти материнскую, но одновременно в груди поднималась удушливая волна тоски.
Пока Брайер принимала поздравления, воспоминания начали медленно и мучительно всплывать из глубин сознания, как черные водоросли со дна пруда, опутывая мысли и приковывая меня к прошлому. Минуло девяносто лет — целая вечность, — но я помнила всё до мельчайших деталей. Тот день, когда мне исполнилось шестнадцать.
Я тоже тогда сияла. Прыгала от восторга, заглядывая в каждое зеркало, словно от отражения зависела моя судьба. Моё платье было цвета фиалки — невесомое, почти прозрачное, оно струилось по полу нежным облаком. Слоун с её вечной невозмутимостью ворчала, поправляя складки ткани и злополучную тиару, которая никак не желала держаться на моих волосах. Она злилась для вида, но в её глазах светилось то редкое тепло, которое всегда было моей главной опорой.
А Каллум... Он уже тогда был верен себе. Ядовитый. Его мерзкие шутки, прикрытые маской братской любви, звучали как приговоры палача. Он то больно щипал меня за плечи, то отпускал скабрезности, будто я шла не на священный ритуал, а под венец к старому мяснику. Я пыталась игнорировать его, но каждый смешок, каждый подкол разъедал меня изнутри, как капля кислоты.
А потом настал момент истины.
Я стояла у кромки купели. Ладан дурманил голову, жрицы пели на языке теней. Я сделала положенный глоток ледяной воды и почувствовала, как мир разлетается на осколки. Реальность ушла под лед.
Госпожа Смерть не встретила меня объятиями. Она стала вездесущей тенью, загнавшей меня в лабиринты собственного разума. Мне пришлось умирать снова и снова, в бесконечной петле агонии. Меня сжигали заживо, душили петлей, вонзали кинжалы в спину. Я чувствовала каждую муку как настоящую, перестав отличать бред от яви. Последнее испытание стало переломом. Я больше не могла бороться. Я просто приняла финал. Смирилась. Позволила себе действительно умереть там, внутри.
Когда я пришла в себя — бледная, искусанная болью и обессиленная — я лежала у самого края купели в мертвой тишине. Её нарушил лишь один звук. Смех Каллума. Громкий, ехидный, издевательский. Он хохотал так, будто смотрел на циркового урода, провалившего номер. И тогда, при всех, он выплюнул: — Вот вам и наследница. Пустое место. Богиня показала, что она ничтожество. Даже в Хранители не годна.
Он повторял это десятилетиями. Как молитву. А я... я молчала. Я никому не призналась, что сдалась, что проиграла в той битве с самой собой. Богиня, проявив странную милость, позволила мне стать Мастером Смерти. Она даровала мне иной путь — не прямолинейную сталь, а власть над тенями, танец на грани миров. Но в глубине души я всё еще носила клеймо неудачницы. Я знала, что та, кем я была, погибла в купели. И с тех пор я отчаянно, до хруста костей, пыталась доказать себе, что всё еще достойна жить.
Сегодня, глядя на Брайер, я чувствовала всё это снова. Не зависть, нет — горькую, тягучую грусть. Ей было дано то, чего когда-то лишили меня: осязаемая поддержка, безусловная любовь, живой щит семьи. Она готовилась взойти на пьедестал, пока я добровольно выбирала тени.
Я сделала глубокий вдох, выталкивая тяжесть из груди. Я больше не та испуганная девочка, чьи мечты разбились о кафель купели. Я — Мастер Смерти. И пусть мои битвы невидимы, я вышла из них победителем. Сегодня я буду её опорой, вопреки всем призракам прошлого.
Пробираться сквозь толпу родственников и зевак было пыткой. В зале воцарилась удушливая тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом одежд и перестуком алтарных чаш. Я шла напролом, буквально расталкивая плечами тех, кто зазевался на моем пути. Воздух сделался густым от аромата ладана и сырого камня; казалось, сама Богиня уже стоит за нашими спинами, безмолвно наблюдая за копошением смертных.
У купели, в кольце сотен свечей, замерли пятеро подростков. В этом грандиозном мраке их фигурки казались ломкими, почти бумажными. Брайер, обычно не знающая покоя, стояла пугающе неподвижно. Белый плащ, наброшенный поверх алого платья, обволакивал её, точно церемониальный саван — символ старой жизни, которая вот-вот должна была сгореть.
Я подошла вплотную и перехватила её руку. Пальцы девочки нервно терзали край ткани.
— Волнуешься? — прошептала я, стараясь вложить в улыбку всю нежность, на которую была способна. В её зрачках плясали отражения синих огней.
Брайер нахмурилась. Лицо её вмиг осунулось, став строгим и взрослым — в этот миг она выглядела старше своих пятнадцати.
— Вроде нет... — голос её едва заметно дрогнул. — Слушай, Ри... А если я стану Хранителем, что мне придется делать?
Вопрос ударил под дых. Я отвела взгляд, пряча вспышку боли. Это было так по-детски искренне и так предрешенно. Я вспомнила себя — как я тоже пыталась угадать свою участь, будто родословная была вытатуирована на моей судьбе вместо приговора.
— С чего ты взяла, что тебе уготована роль только Хранителя? — спросила я, чеканя слова, чтобы они звучали как истина. — А как же путь Рыцаря Ночи? Или, может, ты Мастер Смерти, как я?
Брайер скептически изогнула бровь и закатила глаза с таким видом, будто я сморозила несусветную глупость.
— Очнись, Риан, — фыркнула она. — Всё же очевидно. Отец — историк, мама — швея, Бронн — кузнец. Мы все Хранители по крови. Я просто приму эстафету.
Я чуть сильнее сжала её ладонь. В горле встал ком: она сдалась, даже не попытавшись вступить в спор с Богиней. Чтобы не дать этой обреченности затопить нас обеих, я решила ударить по ней шуткой.
— Знаешь, с твоими талантами... я думаю, ты будешь Шутом. У тебя рот не закрывается ни на секунду, так что идеальное попадание. Будешь травить анекдоты для всей зажравшейся знати.
Брайер замерла. Её лицо вытянулось, губы обиженно задрожали, а в уголках глаз моментально вскипели предательские слезы. Она выглядела так искренне сокрушенной, что я едва подавила порыв расхохотаться — это было уморительно и трогательно одновременно.
— Эй, ну ты чего? — я быстро притянула её к себе, укрывая в объятиях. — Глупая, я же шучу! Только попробуй зарыдать — я сама тут сломаюсь.
— Ты злая, — буркнула она мне в плечо, шмыгнув носом. — И дура.
— Возможно, — вздохнула я, поглаживая её по рыжим кудрям. — Но я дура, которая тебя любит. Больше всех на свете.
Мы замерли на мгновение, слившись в объятии. Тепло её хрупкого тела и едва уловимая дрожь в руках до боли напоминали мне о моем собственном прошлом. Я мерно гладила её по спине, а в голове, вопреки канонам, звучала молитва не к Богине, а к самой судьбе: пусть у Брайер будет шанс. Пусть ей позволят выбрать саму себя, а не донашивать чужую, кем-то предписанную роль. Она заслуживала большего, чем просто стать очередным звеном в родовой цепи.
Возле купели послышался шорох — само пространство в зале будто сгустилось в предвкушении. Все взгляды метнулись к арке, из которой плавно, точно тень по стене, вышла Верховная Жрица. Её появление всегда несло с собой ледяной трепет; казалось, даже факелы пригибали пламя перед её поступью.
— Тени клана Норт! — громогласно провозгласила она. Её хриплый голос отразился от сводов купели гулким эхом, будто сама Морриган заговорила через эту иссохшую плоть.
Жрица была величественна. Возраст не согнул её, а придал неземную, пугающую мощь. Шептались, что ей три сотни лет, что она бессмертна и связана с Богиней общим пульсом. На её фарфоровом лице, белом, как антикварная маска, застыла вечность, прорезанная лишь парой тонких морщин-трещин. Глаза — бесцветные и прозрачные, словно ледяная талая вода, — прожигали насквозь, выуживая из душ самые потаенные грехи. Седые волосы серебряным водопадом струились до самого пола, создавая иллюзию, что она парит над камнями. Всё остальное скрывала полночная мантия, расшитая лунными спиралями и тайными знаками Смерти. Она была самой ночью — древней, безжалостной и всезнающей.
— Сегодня, в час Кровавой Луны, вам дарована честь, — продолжала она. — Богиня раскроет пределы ваших сил и даст вкусить истинного могущества. А детям Клана она определит судьбу. Достойные — возвысятся. Остальные... — она сделала паузу, позволяя тяжелому мраку этих слов осесть в легких присутствующих. — Отправятся за Грань.
Я невольно сглотнула. Ледяная ладонь тревоги скользнула по позвоночнику. Я посмотрела на Брайер — такую юную, такую беззащитную в этом торжественном великолепии. Она старалась не выказывать страха, но я видела, как отчаянно она жаждет доказать миру свою ценность.
Бронн стоял рядом, подобно гранитной статуе. Ни дрожи, ни лишнего вздоха — живая стена, истинная опора семьи. Его глаза, холодные и отстраненные, напоминали застывшее озеро, но я кожей чувствовала бурю, бушующую под слоем его идеального самообладания. Алария же, напротив, была воплощением материнского ужаса. Она нервно теребила подол своего шелка, а на её лице гордость вела непримиримую войну со страхом. Она не сводила глаз с дочери, будто пытаясь соткать вокруг неё защитный кокон из собственных молитв.
Слова жрицы стихли, уступив место ритуалу символов. Безмолвные слуги в масках начали передавать по кругу изящный костяной кинжал и чашу, украшенную резьбой в виде пылающей луны.
Когда очередь дошла до меня, я едва сдержала гримасу отвращения. Взяв кинжал, я привычным движением вскрыла ладонь. Кожа разошлась под лезвием легко, как лепесток, и тяжелые багровые капли сорвались в чашу. Внутри всё сжалось от инстинктивного протеста. Этот обряд всегда давался мне тяжело — не из-за боли, а из-за осознания, что ты вливаешь свою жизнь в этот жуткий общий котел. Кровь сотен поколений, тысячи переплетенных судеб — и теперь моя капля стала подписью в бессрочном контракте с Морриган.
Когда-то я тоже пила этот коктейль из меди и магии. Помню, как он обжигал горло вкусом золы и ржавчины. Говорили, что вкус зависит от чистоты совести — праведникам он казался сладким. Я тогда едва не задохнулась.
Девяносто лет назад я не знала, что вместе с кровью клана я пью собственную гибель. Тогда я чудом выбралась из бездны, в которую меня швырнула Богиня. Сегодня на краю этой бездны стоит Брайер. И я отдала бы все свои титулы Мастера Смерти, лишь бы не видеть, как эта проклятая чаша касается её губ.
Но жребий брошен. Ритуал начался.