Олеандр

Дом возвышается над деревьями, словно древнее мифическое чудовище. Неоготический кошмар, витающий в памяти и снах. Все на свете стареет и увядает, только не это место. Ему суждено жить вечно. Я никогда не думал, что снова переступлю его порог.

Но он умирал.

Я знаю, что ты меня ненавидишь. Знаю, что не заслуживаю твоего прощения, Джуд. Но, прошу, если ты когда-нибудь любил его — приезжай. Позволь мне сказать то, что я должен, пока не стало слишком поздно.

Прошло почти восемь лет, а я все еще пляшу под его дудку. Но я уже не тот мальчишка, каким был тогда — наивным и слабым, словно новорожденный ягненок. Они вдвоем превратили меня во что-то более жестокое и менее доверчивое. Готов ли я теперь к тому, что ждет меня за этими стенами — не знаю.

Но я никогда не мог удержаться. Ни тогда, ни сейчас. Этот дом, как и его обитатели, всегда тянул меня к себе.

И он знает это слишком хорошо.

Дождь хлещет, как из ведра — неистовый и безжалостный, он барабанит по окнам и крыше машины. Рейс из Гатвика задержали из-за шторма, и, похоже, буря преследовала меня через весь Ла-Манш. В придорожных канавах бурлят темные реки, радио взятой напрокат машины орет диско, и я даже не удосужился разобраться, как его выключить.

Я чуть не свернул к парковке для жильцов у заднего входа, но в последний момент направил арендованную машину к парадному, припраковался на асфальтированной подъездной площадке для гостей и заглушил двигатель.

Огни в некоторых комнатах и вокруг массивных дверей должны бы делать место менее зловещим, но не делают.

Не знаю, сколько я так просидел, прежде чем кто-то постучал в пассажирское окно. Сначала я не услышал из-за дождя, но вздрогнул, заметив силуэт в капюшоне. Человек жестом показал, чтобы я опустил стекло. Для этого мне приходится завести двигатель, однако он тут же глохнет, и мне кажется, незнакомец гадает, все ли у меня в порядке с головой, судя по тому, как он на меня смотрит.

— Ты Джуд? — спрашивает он.

— Эм... да?

Он улыбается доброй, искренней улыбкой, затрагивающей глаза. На вид примерно мой ровесник, может, чуть старше — тридцать с небольшим.

— Он тебя уже месяц ждет. А раз никто больше не приехал — я подумал...

— Ясно.

Дождь все так же льет, но парня это, похоже, ни капли не волнует.

— Я Джаспер. Медбрат.

— Ясно, — повторяю я. Конечно, как же без симпатичного медбрата.

Джаспер усмехается и поднимает глаза к небу.

— Ты идешь? Я, конечно, люблю дождь, но не настолько.

— Да, — киваю. — Да, иду.

Он не ждет, пока я вылезу из машины — длинные ноги уже уносят его обратно в дом.

Я глубоко вздыхаю, беру сумку и пиджак и, скрипнув дверцей, выхожу под ливень.

Джаспер ждет меня в холле. Он запирает тяжелую дверь, как только я переступаю порог дома Деверо. Впервые почти за десять лет. Несколько раз я приезжал сюда после Оксфорда, но кажется, будто это было в другой жизни. Здесь ничего не изменилось. Я знаю, что он начал реставрацию верхних этажей, но до этих комнат она не дошла. Ни малейшего отличия. Это странным образом утешает. Вызывает болезненную ностальгию, которую я считал давно похороненной. Это выбивает меня из колеи, заставляет чувствовать себя чужим в месте, которое я когда-то знал до последнего изгиба множества коридоров, которое стало частью меня, как сердце в груди.

Внезапно я понимаю, что никогда прежде не входил через парадный вход. Всегда заходил через черный, служебный.

Джаспер, все так же доброжелательно улыбаясь, берет у меня пиджак и вешает его в небольшую гардеробную рядом с холлом.

— Чаю? Кофе? — предлагает он, возвращаясь. — Что-нибудь, чтобы согреться?

Я смотрю на него: высокий, красивый, темные волосы. Как раз в его вкусе.

— Ты его медбрат или дворецкий? — вырывается у меня. Грубее, чем я хотел.

Джаспер лишь улыбается, будто его это и не задело вовсе, и пожимает плечами.

— Тут приходится много кем быть. Он уже почти ничего не может сам.

Мысль приходит прежде, чем я успеваю ее заблокировать: 'Прекрасно.'

— Кофе. Черный. Спасибо.

— Конечно. Или без кофеина?

— Или...

Он снова улыбается:

— Понял. Он в музыкальной комнате.

То, что он не указывает мне направление, а значит явно знает, что я и сам сориентируюсь, настораживает. Как много длинноногий медбрат знает о том, что здесь происходило?

— Эй, — окликаю я Джаспера, когда он уже почти в коридоре. Мне приходится выдавливать слова из горла: — Как он? В смысле... в здравом уме?

— О, ум у него все такой же — острый, как нож. Хотя, возможно, выглядит он немного иначе, чем ты его помнишь. — Улыбка Джаспера гаснет, превращаясь в легкую грусть.

Острый, как нож. Да, это про него.

Но нет, Гидеон не был ножом — им был Каспиен. Гидеон — рука, что его направляла.

А я — мягкая, податливая плоть.

Я не иду сразу в музыкальную комнату. Замираю в просторном холле, глядя на закрытые двери. Комнаты за ними живы воспоминаниями: библиотека, оранжерея, лестница, ведущая в его спальню. Кажется, если прислушаться — услышу его голос. Если вдохнуть — почувствую его запах. Он все еще живет здесь, в этих стенах. И это невыносимо.

Вот почему я не должен был приезжать.

Я уже собираются развернуться и сбежать, ехать обратно в аэропорт и там дождаться утреннего рейса в Лондон, как вдруг слышу:

— Ты там, Джуд? — голос Гидеона изменился, но все еще узнаваем. Четкий, благородный, словно звучащий с пьедестала надо мной. — Входи. Мне осталось недолго, а поговорить надо о многом.

Я опираюсь рукой о стену, делаю несколько глубоких вдохов. И когда чувствую, что готов, отталкиваюсь от нее и вхожу.

Рояль стоит на прежнем месте. Там, где я впервые услышал, как играет Кас. Где держал его в объятиях, утешал. А позже — целовал, ласкал и чувствовал, как его тело плавится подо мной. При одном взгляде на глянцевый бок безмолвного клавишного монстра трескается часть моего сознания, выпуская наружу воспоминания, запертые с таким трудом.

Годы ушли на то, чтобы я смог слушать игру на фортепьяно и не чувствовать, будто сердце вырывают из груди. А теперь я смотрю его онлайн выступления, чтобы снова это почувствовать. Потому что хоть что-то — лучше, чем ничего.

Раздается мучительный кашель, и меня едва не вышвыривает из собственного тела. Я оборачиваюсь.

Одна сторона огромной залы превращена в некое подобие больничной палаты. Койка, окруженная аппаратами, словно публикой, наблюдающей за своим главным героем. По бокам — два антикварных кресла с высокими спинками, за изголовьем — старинные резные комоды. На одном лежат книги и лампа, на другом — яркий букет цветов. Наверное, из оранжереи. У изножья стоит огромный телевизор, за которым не видно лежащего человека.

Как будто кто-то собрался умирать в музее.

Когда я подхожу ближе и вижу его, вся злость и ярость, которые волочились за мной из прошлого... исчезли, испарились, как капли дождя на горячем асфальте. Вместо них накатывает что-то другое, неуместное и пугающее. Глаза предательски наполняются слезами. Я уверен, что вот-вот сломаюсь, но не позволю ему снова это увидеть.

Отворачиваюсь, вытираю лицо, выравниваю дыхание.

«Возможно, выглядит он немного иначе, чем ты его помнишь.»

Смерть сидит на груди Гидеона, как ночной кошмар Фюсли. Душит, борясь с ним за каждый отчаянный, сиплый вдох. Кожа, некогда сиявшая здоровьем, теперь тусклая палитра серых и синеватых тонов. Глаза, прежде живые и блестящие, теперь мутны, как вода в луже.

Раньше он был привлекателен элегантной, утонченной красотой, которую описывают словами «аристократичный», «обаятельный». Теперь это гниющее умирающее существо. И в этом ужасающая истина, которой я боялся. Мне хочется закричать, заставить его встать и снова быть капризным и жестоким виновником всех моих страданий.

— Привет, Джуд, — говорит он.

— Гидеон.

— Не думал, что ты приедешь.

— Ты знал, что я приеду.

Он снова кашляет и жестом приглашая присесть. Сажусь.

— Выглядишь ужасно, — говорю я ему.

— Ты, как всегда, прямолинеен, — усмехается Гидеон. В его глазах вновь вспыхивает прежний лукавый блеск. Кас однажды показывал мне его детские фото — на вид лет семь, но этот взгляд уже был при нем.

Я опускаю глаза, позволяя тишине повиснуть между нами.

— А ты, надо сказать, стал необычайно привлекательным, — продолжает он.

Я поднимаю голову. Он смотрит на меня с интересом.

— Кас без ума был от твоих веснушек, ты знал? И от ямочки на правой щеке. И то, и другое в тебе действительно чудесно.

— Ты ради этого позвал меня, Гидеон? Флиртовать?

Он начинает тихо смеяться, но быстро срывается в приступ кашля.

— Тебе больно? — спрашиваю я, когда его отпускает.

Хриплый голос отвечает:

— Мне больно, сколько я себя помню. Просто теперь боль иная. Более острая и жуткая на вид.

— Мне жаль, — бормочу, зная, как бессмысленно это звучит.

— Мне тоже, мой мальчик. Мне тоже. — В этих словах тяжесть множества смыслов, в его глазах — ужасающая искренность, и это ощущается так, удар под дых. Я никогда по-настоящему не верил, что услышу это от него, а услышав, не испытываю облегчения, только муку. Слова повисают в тишине между нами — несуразные и оглушительные. Мой взгляд снова опускается на руки, лишь бы не касаться увядающего лица. — Говорят, мне осталось недолго. Пару недель, может.

Рак поджелудочной. Я уже знал. Обнаружили слишком поздно.

В комнату входит Джаспер, неся на подносе кружку дымящегося кофе и тарелку с чем-то вроде супа. Сначала он протягивает мне кофе, потом ставит поднос на высокий столик на колесах и подкатывает его к постели Гидеона. Поднимает трос, нажимает кнопку, и Гидеон медленно поднимается в сидячее положение. Затем медбрат включает лампу над кроватью, и резкий искусственный свет заливает больничную койку.

— Мне опять придется тебя заставлять или ты все-таки поешь? — властно спрашивает Джаспер.

— Поем, — примирительно говорит Гидеон и берет ложку.

Джаспер бросает на меня взгляд.

— Убедись, что он поест. Накормить его — сущий кошмар.

— Кошмар, за который тебе очень щедро платят. Так что успокойся.

— Деньги — не все, Гидеон. Я тебе это уже говорил.

Я наблюдаю, как Джаспер проверяет капельницу у кровати, мочеприемник под одеялом, и подает Гидеону пластиковый стаканчик с горстью таблеток.

Между ними чувствуется странная, почти интимная близость. Джаспер бросает мне легкую заговорщицкую улыбку и выходит, оставляя нас наедине.

— Он — настоящее благословение... — задумчиво произносит Гидеон, помешивая суп.

Я дую на кофе.

— Заперт здесь со мной, пока его друзья разъезжают по миру, женятся, заводят детей... Мне кажется, он думает, что я все оставлю ему.

— А ты оставишь? — поднимаю кружку к губам.

Гидеон ухмыляется:

— Возможно, если он женится на мне.

— А ты предлагал?

— Раз десять. Угрожает подать в суд за домогательства на рабочем месте. Но не уходит.

Я смеюсь, и он подносит ложку ко рту.

Отпиваю кофе неспешными глотками, он медленно ест суп. Тишина между нами спокойная, почти уютная, несмотря на годы.

Когда он заканчивает, отодвигает тарелку и ложится обратно на подушки.

— Ты не спросишь, как он? — наконец говорит Гидеон.

Я замираю, пальцы крепче сжимаются на фарфоре.

— Если бы что-то было не так, ты бы сказал сразу, как только я вошел. — Я делаю большой глоток. — Так что, полагаю, все по-прежнему.

Гидеон вздыхает, словно набираясь терпения. Как будто я — непослушный ребенок.

— Это неправильно, Джуд. Закрываться от него вот так. Когда ты в последний раз с ним говорил?

— Не помню.

Ложь.

— У тебя кто-то есть? Ты из-за этого с ним не видишься?

Я смотрю на него взглядом, говорящим, что он единственный, и так было всегда. Взглядом, без слов умоляющим не продолжать этот разговор.

Я серьезно, Кас, мы не будем снова это делать.

Но мы это делаем, Джуд. Это то, что мы всегда делали.

Больше нет. Все. Не приходи. И не звони.

И он не пришел и не позвонил. Ни разу. Видимо, в ту ночь что-то в моем голосе или словах подсказало ему, что на этот раз я говорю серьезно.

— Все было ложью, Гидеон. Он был лжецом. Как и ты. — Я смотрю на него с упреком.

— Нет. Ты был единственным настоящим, чистым и неподдельным, что у него когда-либо было.

— Он сделал свой чертов выбор, Гидеон! — срываюсь я. — Делал его снова и снова. И никогда — в мою пользу.

Гидеон смотрит на меня так, будто умираю здесь я.

— Он всегда выбирал тебя. Просто... по-своему.

— Уехав от меня? Переехав на другой гребаный континент и женившись? Это был его способ выбирать меня? Боже, Гидеон, ты все еще так легко врешь, это даже пугает.

— Джуд, он всегда любил только тебя. Ты же это знаешь.

Я смотрю на него, не веря.

— Он не знает, что такое любовь. Ты позаботился, чтобы он не знал. У нас не было... это была не любовь. — Я говорю с уверенностью, но правда в том, что я понятия не имею, что такое эта сраная любовь.

Люк меня любил, родители любили, но романтическая любовь — это что-то непостижимое, из другой галактики. Любовь во всепоглощающем, жизнеутверждающем, страстном, восхитительном смысле приходит с одним человеком. С ним же и исчезает.

Секс и мимолетная близость это совсем другое.

В университете было легко с Финном. Потом мне начало казаться, что с ним, как с Касом, потому я и ушел. Затем был Нейтан. О котором я до сих пор не могу думать без странной, пронзительной горечи. А после университета — добровольное воздержание, редкие встречи по «Гриндру», много порно. Ни с кем не возникало чувства и близко похожего на любовь, что я питал к Касу.

Гидеон кивает, лицо его становится мрачным.

— Я велел приготовить тебе комнату. Можешь оставаться здесь, сколько захочешь.

— Только на неделю, — бормочу, все еще на взводе. — В пятницу мне нужно вернуться.

Почти ложь. В субботу я приглашен на помолвку, на которой меня обязательно хотят видеть, но никому не будет дела, если я ее пропущу. Меня ничего не ждало, кроме дорогущей холодной квартирки в подвале на Бетнал-Грин. Но Гидеону этого знать не обязательно.

— Напишешь что-нибудь, пока будешь здесь? — В его затуманенных глазах искрится возбужденное любопытство.

— Вряд ли. В последнее время застой в писательстве. — На самом деле это был гребаный ад. Сидел весь месяц в холодной комнате, выдавливал слова через творческий ступор.

Да, я приехал, потому что уже нельзя было откладывать, но и надеялся — вдруг хоть капля вдохновения осталась в этих стенах. Что-то, кроме призрака разбитого сердца и эха душевной агонии.

— Нам многое нужно обсудить... но ты не возражаешь, если мы начнем завтра? — Гидеон уже выглядит сонным. — Эти таблетки чудесно снимают боль, но убивают концентрацию.

— Конечно, — говорю я. — Уже поздно.

Он кивает, глядя на меня с легкой улыбкой.

— Я так рад, что ты приехал, Джуд. Правда. Боялся, что больше тебя не увижу. Что не успею... — Глаза его закрываются. — Джаспер проводит тебя.

— Я знаю, куда идти, Гидеон.

— Да-да, конечно. Конечно, знаешь.

Через мгновение он засыпает. Или теряет сознание. Я смотрю на него пару минут, потом поднимаюсь и выхожу.

Джаспер сидит у двери музыкальной комнаты, уткнувшись в книгу. Обложка согнута назад, не видно, что читает.

— Он уснул, — говорю я.

Медбрат встает, смотрит на меня внимательно.

— Есть хочешь?

— Не особо.

Джаспер пожимает плечами.

— Итак, где я буду спать?

— А, да, пойдем, покажу.

Хотелось сказать, что я знаю этот дом не хуже него, а может, и лучше. Но усталость перевешивает риск увязнуть в разговоре, поэтому просто позволяю ему вести меня вверх по лестнице.

— Ты не такой, каким я тебя представлял, — говорит Джаспер. — Он часто о тебе говорил, но я представлял кого-то другого.

Не знаю, что на это ответить, и просто иду за ним. Для конечной точки нашего восхождения только два варианта.

Джаспер открывает дверь в комнату матери Каса и заходит. Мои сумки уже лежат на кровати, шторы задернуты. В центре обогреватель самоотверженно борется с холодом. На мгновение я вижу нас на полу: конечности переплетены, губы изучают тела друг друга, дыхание обжигает кожу.

Могло быть хуже. Гидеон мог поселить меня в комнату Каса. Раньше он бы так и сделал. Возможно, он все-таки немного изменился. Хотя ему потребуется приложить гораздо больше усилий, чтобы я в это поверил.

— Я включил обогреватель, как только ты приехал. Скоро станет теплее, — говорит Джаспер. — В шкафу есть еще одеяла.

— Спасибо.

— Ванная в конце коридора.

— Я знаю.

— Особые предпочтения в еде? — он чуть улыбается, и мне вдруг мерещится, что он флиртует. — Завтрак? Обычно я варю ему овсянку, но могу приготовить другую кашу, со сливками и медом.

Наваждение рассеивается, как утренний туман.

— Эм... Нет. Овсянка подойдет, спасибо.

— Понял, — он кивает и уходит, оставляя меня одного.

Я вставляю зарядку телефона в розетку, хотя для этого приходится отодвинуть тумбочку и отключить лампу. Потом падаю на кровать и таращусь в потолок.

Он и правда умирает.

В глубоко укоренившейся недоверчивой части меня все еще теплилось сомнение, что, может, это уловка. Попытка снова затащить меня в паутину, из которой я с таким трудом выбрался восемь лет назад. Но он знает не хуже меня, что я, по сути, так и не сбежал. Это место, он, Кас — все это до сих пор живет во мне.

Я такая же часть этой паутины, как и они, соткавшие ее. Как растение, пробивающееся сквозь камень, если дать ему достаточно времени.

Да, возможно, он заманил меня сюда, чтобы мучить до своего последнего вздоха, но сейчас я готов.

Эти стены и двое мужчин за ними однажды уже проглотили меня целиком, поэтому я выбрался из чрева чудовища слепым, раздавленным и с обнаженной плотью.

Сейчас же я вернулся вооруженным шипами, лезвиями и с закаленным сердцем. И если придется — я разрежу эту паутину и вырвусь на свободу без малейших колебаний и сожаления.