Чернила времени

  
Волна звука, плотная и неистовая, обрушилась на нее, едва занавес взлетел вверх. Десять тысяч голосов слились в один оглушительный рокот, десять тысяч пар рук взметнули вверх светящиеся браслеты, превратив зал в бурлящее море бирюзового света – цвета ее фандома. Софиты, слепящие и безжалостные, выхватили из полумрака сцены фигуру Ким Джису, замершую в центре, одетую в костюм из струящегося серебристого латекса, перехваченного на талии широким поясом с шипами. Ее лицо, безупречно загримированное с акцентом на высокие скулы и чувственные губы цвета спелой вишни, было маской холодной, почти надменной уверенности. Внутри же, под этой блестящей оболочкой, царила ледяная, оглушающая тишина. Гул толпы, этот животный восторг, стонущий от обожания, не проникал сквозь невидимый барьер, возведенный годами бесконечных выступлений, промо, фотосессий и интервью. Он бился о него, как волны о скалу, оставляя лишь вибрацию в костях, но не трогая глубин.

Музыка – мощный, синтетический бит, нарочито сложные синкопы, навязчиво-цепкий синтезаторный рифф – захлестнула зал. Джису вскинула микрофон, ее тело, годами вымуштрованное хореографами, начало двигаться с безупречной, почти механической точностью. Каждое па, каждый поворот головы, каждый взмах руки – все было выверено до миллиметра, отрепетировано до автоматизма. Ее голос, сильный и чистый, легко взлетал над сложной аранжировкой, попадая в каждую ноту с холодной безупречностью хирургического скальпеля. Она улыбалась – широко, ослепительно, посылая воздушный поцелуй в сторону дорогих лож, где мелькали знакомые лица коллег, продюсеров, светских львиц. Она была Jisoo – сольной дивой, восходящей суперзвездой корейского поп-небосклона, безупречным продуктом индустрии развлечений. И в этом образе не было места Ким Джису – девушке, которая когда-то пела от переполнявшей душу радости.

Последний аккорд – оглушительный, с эффектом разрыва – отзвучал. Зал взорвался. Аплодисменты перешли в сплошной гул, визг, скандирование ее имени: «ДЖИ-СУ! ДЖИ-СУ! ДЖИ-СУ!». Она стояла, высоко подняв голову, грудь вздымалась от нехватки воздуха, капли пота стекали по вискам, нарушая безупречность макияжа. Она поклонилась – глубоко, с царственной грацией, задерживаясь в этом положении, позволяя восторгу толпы омыть ее. Внутри была лишь пустота и острое желание, чтобы этот шум, этот свет, эта необходимость «быть» закончились. Она выпрямилась, помахала рукой, еще раз широко улыбнулась в ослепляющие ее вспышки фотокамер на краю сцены и скрылась за кулисами.

Резкая смена атмосферы была как удар. Глухой рокот зала сменился деловитой, почти военной суетой. Техники в черных футболках с логотипом лейбла спешно катили оборудование, крича что-то в рации. Ассистенты с вешалками наперевес метались между гримерками. Запах пота, горячего металла и лака для волос застыл в воздухе. Джису почувствовала, как ее костюм, еще недавно сиявший под софитами, стал липким и тяжелым, сковывающим движения. По спине струился холодный пот, смешавшийся с адреналиновой лихорадкой.

– Невероятно, Джису! Просто космически! – голос ее личного менеджера и продюсера, Ким Соён, прорезал суматоху. Женщина лет сорока с безупречной стрижкой и острым взглядом сокола подлетела к ней, сияя, как новогодняя елка. Ее iPad светился графиками и цифрами. – Рейтинги зашкаливают! Ты в трендах всех платформ! Вокал сегодня – просто безупречен! Особенно на последнем сингле! Чистота, мощь, харизма!

– Спасибо, Соён, – Джису постаралась вложить в голос тепло и благодарность, но он прозвучал ровно, профессионально-вежливо, как заученная фраза из промо-ролика. Она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Это была ее стилистка и единственная близкая подруга в этом бизнесе – Минджи, стоявшая чуть поодаль с коробкой салфеток и термосом. Девушка ловила ее взгляд. Ее глаза, обычно смешливые, были полны немого вопроса и беспокойства. Джису отвернулась.

– Не расслабляемся! – Соён хлопнула в ладоши, ее голос приобрел командирские нотки. – Через пятнадцать минут – эксклюзивное интервью для «Star Pulse». Будет много о новом альбоме, о сольном пути после... ну, ты знаешь. И о том скандальном слухе с продюсером Чаном. Будь готова. Минджи, помоги ей!

Новый альбом. Слова как шипы вонзились в уже и так измотанное сознание. «Eclipse». Коммерчески безупречный, технически сложный, продюсированный топовыми шведскими битмейкерами... и абсолютно бездушный. Песни, которые ей подсовывали, были как искусно сделанные пластиковые цветы – яркие, долговечные, лишенные аромата и жизни. Ее собственные наброски, попытки привнести глубину, личную историю, встретили вежливый, но железный отпор: «Не формат, Джису. Слишком мрачно. Слишком сложно. Фанты хотят хита, танцев, позитива. Дай им то, что они ждут. Ты же профессионал».

Гримерка была крошечным островком относительного спокойствия в море хаоса. Зеркало, окруженное яркими лампами, отражало ее лицо – усталое, под слоем тонального крема, консилера и хайлайтера. Глаза, обычно такие выразительные, казались плоскими, как у куклы. Джису опустилась на стул, чувствуя, как дрожь пробегает по рукам. Минджи молча подала ей бутылку воды. Джису сделала несколько жадных глотков, пытаясь смыть комок в горле.

– Ты как? – спросила Минджи тихо, начиная аккуратно снимать с Джису тяжелые серебряные сережки. Ее прикосновения были знакомыми, успокаивающими. – В конце, перед финальным поклоном... ты выглядела так, будто тебя вот-вот стошнит.

Джису закрыла глаза, опершись головой о спинку стула.

– Просто... концерт. Долгий. Жарко.

– Не ври мне, Ким, – Минджи сменила тон на мягкий, но настойчивый. – Я тебя знаю семь лет. Еще со времен трейни. Ты не та. Что происходит? Этот альбом? Слухи? Давление?

Джису открыла глаза. В зеркале смотрела на нее не Jisoo, а измученная девушка.

– Все, Минджи. Все и сразу. Как будто... как будто я играю саму себя в каком-то бесконечном, плохом спектакле. И забыла, кто я на самом деле. Забыла, зачем я вообще пою.

Интервью для «Star Pulse» стало продолжением спектакля. Джису сидела на белом диване напротив улыбающегося ведущего со слишком белыми зубами. Она парировала вопросы о «невероятном успехе», о «тяготах сольного пути» с изяществом и легкой самоиронией. Говорила о «любви к музыке», о «благодарности фанатам», о «волнении перед новым этапом». Каждое слово отдавалось фальшью где-то глубоко под сердцем. Каждый вопрос о «вдохновении» заставлял ее внутренне содрогнуться. Какое вдохновение, когда единственным двигателем был страх разочаровать, страх выпасть из обоймы, страх стать «вчерашним днем»?

– Джису, ваши поклонники обожают вашу искренность, – ведущий наклонился вперед. –  То, как вы отдаетесь сцене, как проживаете каждую песню. Откуда вы черпаете эту... подлинность? Эту энергию?

Джису почувствовала, как ее лицо застывает в улыбке. Искренность? Подлинность? Ей вдруг дико захотелось засмеяться – громко, истерично, прямо здесь, в камеру. Или зарыдать. Вместо этого она сделала глубокий вдох, заставив уголки губ подняться еще выше.

– О, спасибо! Это все мои невероятные фанаты,– ее голос звучал звонко, как колокольчик, но совершенно пусто. – Их любовь, их поддержка... они дают мне крылья! И конечно, сама музыка – это мой кислород, мой вечный двигатель! Без нее я не могу.

Ведущий удовлетворенно кивнул, записывая в блокнот идеальную цитату. Джису почувствовала знакомый приступ тошноты и острую боль, начавшую пульсировать у виска.

Позже, в черном внедорожнике с тонированными стеклами, мчавшемся по ночному Сеулу на фотосессию для обложки престижного глянца, Джису молча смотрела на мелькающие за окном неоновые вывески, рекламные билборды с ее лицом. Город жил своей ненасытной, бессонной жизнью. Минджи сидела рядом, листая ленту инстаграма, где уже вовсю гудели хэштеги с концерта Джису. Джису чувствовала себя как в аквариуме – мир кипел снаружи, а внутри было тихо, пусто и холодно.

– Тот вопрос про искренность... – Минджи отложила телефон, глядя на профиль Джису. – Я видела, как ты сжалась.

Джису вздохнула, не отрывая взгляда от потока огней.

– Потому что это ложь, Минджи. Сплошная ложь. Я не чувствую... ничего. Ни радости от сцены, ни волнения от хитов. Только усталость. Пустоту. Как будто я – красивая, нарядная кукла, которую заводят, чтобы она пела и улыбалась. А внутри... пыль.

– Ты не кукла, – Минджи положила руку ей на колено. – Мне кажется, тебе нужен не просто выходной. Тебе нужен побег. В место, где нет камер, нет графиков, нет этого... цирка. Где можно просто быть.

– Побег, – повторила Джису без особой веры. Но в словах подруги была жестокая правда. И семя надежды. Убежище. Хотя бы на время.

Фотосессия в студии, оформленной под футуристический космический корабль, стала последней каплей. Бесконечные смены образов: то кожаный корсет и шипастые наплечники «воительницы», то невесомая розовая туника «космической нимфы». Вспышки камер, ослепляющие как прожектора допроса. Команды фотографа, знаменитого своим деспотичным нравом: «Больше агрессии, Джису! Ты покоряешь галактику! Смотри свысока! Нет, не так! Больше загадки в глазах! Расслабь челюсть, но сохрани напор! Ты же богиня!». Она изображала агрессию, загадку, божественность. Внутри была лишь апатия, головная боль, нарастающая с каждой вспышкой, и одно желание – провалиться сквозь пол.

На следующий день в роскошном офисе лейбла на верхнем этаже стеклянной башни Соён будто излучала энергию ядерного реактора. На огромном сенсорном столе перед ней плыли графики продаж предзаказов «Eclipse», диаграммы охвата в соцсетях, отчеты медиа-мониторинга.

– Джису, ты просто нечеловеческая! – Соён похлопала ладонью по столу, заставив голограммы дрогнуть. – Концерт разорвал сети! Интервью собрало рекордные просмотры за час! Но расслабляться рано! Промо-тур! – Она повернулась к Джису, ее взгляд стал холодным. – Твой заглавный трек «Lunar Dust» – потенциальный гимн. Но продюсерская группа из Стокгольма прислала правки. Аранжировку хотят сделать... попсовее. Ярче. И текст... он слишком... философский. Депрессивный.

Джису почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Этот «депрессивный» текст – строчки о потерянности, о поиске света во тьме – был единственным клочком ее настоящего «я» во всем альбоме. Каплей крови в море синтетической глазури. Она сжала руки на коленях под столом, ногти впились в ладони.

– Ким Соён,– начала она, стараясь, чтобы голос не выдал дрожи. – Этот текст... он для меня важен. Это... искренне. Это то, что я чувствую сейчас.

Соён посмотрела на нее с выражением терпеливого снисхождения, как на капризного ребенка.

– Джису, дорогая, я прекрасно понимаю твои... художественные порывы. Но мы с тобой работаем в шоу-бизнесе. Альбом должен продаваться. Должен лидировать в чартах. Фанты ждут драйва, энергии, хита, под который можно зажигать! «Lunar Dust» – ключевой трек. Мы не можем позволить себе роскошь философствовать. Текст нужно упростить. Сделать более... универсальным. И аранжировку – добавить яркий, запоминающийся синтезаторный хук, ускорить темп. Нам прислали демо – послушай, там сразу виден хит-потенциал!

Разговор длился еще сорок минут. Соён была непоколебима, подкрепляя каждое слово цифрами предзаказов, маркетинговыми исследованиями «целевой аудитории», графиками успешных треков с похожей «оптимизированной» структурой. Джису чувствовала, как стены кабинета, отделанного белым мрамором и стеклом, сжимаются вокруг нее. Эта музыка... она была чужим телом, наряженным в ее платье. Она была акционером в компании, где голос акционера ничего не значил перед лицом прибыли.

И тогда слова, зревшие в ней месяцами, сорвались с губ, прежде чем она успела их обдумать:

– Мне нужен перерыв, Соён.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже вездесущий гул вентиляции за окном будто стих. Соён медленно опустила стилус, которым водила по голограммам. Ее лицо стало каменным.

– Перерыв? – ее голос был тихим. – Джису, ты понимаешь, что говоришь? У нас график, расписанный по минутам на следующие полгода! Промоушен «Eclipse» по всей Азии, затем Европа, возможно, Штаты! Премии, шоу, съемки клипов! Контракты! Обязательства! Миллионные инвестиции! Ты хочешь все это... поставить на паузу?

– Я не хочу, – Джису встретила ее взгляд, впервые за долгое время не пытаясь спрятать усталость и отчаяние, читавшиеся в ее глазах. – Мне необходимо. Я... я не могу. Я на грани. Если я сейчас не остановлюсь, не уйду... я сломаюсь. На сцене. На интервью. Не выдержу. И тогда убытки будут куда больше, чем от переноса тура на месяц.

Соён изучала ее лицо долгими, тяжелыми секундами. Она видела не капризную звезду, а человека на пределе. Тени под глазами, не спасенные консилером, легкая дрожь в руках, спрятанных под столом, голос, едва не сорвавшийся на хрипоту.

– Месяц... – наконец прошипела она, пальцы нервно постукивали по стеклу стола. – Это... катастрофа с точки зрения логистики. Репутационные риски...

– Я подпишу все бумаги о переносе, возьму все финансовые риски по уже заключенным контрактам на себя, – быстро сказала Джису, чувствуя, как сердце колотится. – Я отработаю все вдвойне, когда вернусь. Пожалуйста. Это не каприз. Это... выживание.

Соён глубоко вздохнула, закрыв глаза на мгновение. Когда она открыла их, в них читалось холодное, расчетливое решение.

– Один месяц. Ровно. Ни днем больше. Ты на связи 24/7. Один пропущенный важный звонок – и все договоренности аннулируются. И... – она прищурилась, – ты поедешь не на Бали или в Париж, где тебя через час вычислят папарацци. Тебе нужно место-призрак. Глушь. Где нет интернета у половины населения и куда не сунется ни один репортер.

Джису кивнула, волна облегчения, смешанного с новым страхом, накатила на нее.

– У меня есть такое место.

Местом оказалась старая вилла на диком восточном побережье, принадлежавшая когда-то двоюродному деду ее матери, человеку эксцентричному и нелюдимому. Место называлось «Хэ Пханджок» – «Морская Раковина». Джису бывала там в глубоком детстве, раз или два, помнила бескрайнюю синеву Восточного моря, оглушительный рокот прибоя о скалы и чувство абсолютной, первобытной свободы. Родители купили ее по дешевке лет пятнадцать назад как «инвестицию в недвижимость», но так и не нашли времени (или желания) вкладываться в ремонт. Вилла стояла полузаброшенной, но, по словам управляющего, вполне пригодной для жизни – была крыша над головой, вода и электричество.

Путь занял почти пять часов. Шумный, перенасыщенный, вечно спешащий Сеул постепенно растворялся в зеркале заднего вида, сменяясь сначала унылыми промышленными пригородами, затем – рисовыми чеками и аккуратными деревеньками, а потом дорога резко ушла вверх, в холмы, поросшие густым, темно-зеленым сосновым лесом. Джису вела сама – роскошь, немыслимая в ее обычной жизни. Окна были опущены, теплый ветер, пахнущий хвоей, влажной землей и чем-то свежим, трепал ее волосы, смывая остатки лака и стайлинга. Она вдыхала полной грудью, впервые за долгие месяцы ощущая, как тяжелый камень на душе начинает понемногу крошиться, освобождая место для чего-то легкого, почти забытого – простора.

Чем дальше на восток, тем безлюднее становилось вокруг. Асфальтированная трасса сменилась узкой извилистой дорогой, местами покрытой выбоинами, петляющей между покрытых лесом склонов. Радио ловило только шипение да редкие обрывки старых песен на корейском. Мобильная связь то появлялась одной полоской, то пропадала вовсе. И вот, после особенно крутого поворота, дорога вынырнула на открытое пространство, и перед ней открылся вид, от которого перехватило дыхание.

На краю высокого, почти отвесного утеса из темного, седого камня, нависающего над бескрайней, бурлящей синевой Восточного моря, стоял дом. Вилла «Морская Раковина». Она была построена, вероятно, в 20-х или 30-х годах прошлого века, в странном, эклектичном стиле, где смешались западные колониальные мотивы и что-то восточное. Двухэтажная, из темного, почти черного дерева, почерневшего от времени, влаги и соленых ветров. Белая штукатурка, которой когда-то были покрыты стены, облупилась огромными пластами, обнажив грубую каменную кладку, похожую на шрамы. Черепичная крыша цвета запекшейся крови местами просела, местами была покрыта мхом и лишайником. Большие арочные окна, должно быть, когда-то открывавшие вид на море, теперь были почти непроницаемы от слоев пыли, грязи и высохших брызг соленой воды. Деревянные ставни на некоторых окнах висели на одной петле, постукивая на ветру. Терраса, опоясывающая часть дома, местами прогнила, перила покосились. Но в своем запустении дом обладал мрачным, почти мистическим величием. Он выглядел как древний страж, застывший на краю мира, видавший бури и знающий тайны глубин.

Джису остановила машину на заросшей колючей травой и репейником площадке перед домом, рядом с полуразвалившимся каменным гаражом, в котором, кажется, уже давно не помещалась ни одна машина. Заглушила двигатель. Тишина, навалившаяся после шума мотора, была почти физической. Только непрерывный, мощный, низкий гул прибоя внизу, где волны с ревом разбивались о подножие утеса, да шелест ветра в густых кронах сосен, окружавших усадьбу плотным кольцом. Воздух был невероятно чистым, резким, напоенным терпким ароматом хвои, влажного камня и моря – настоящим, живым, а не тем, что чудится в бутылках дорогого парфюма.

Она вышла из машины. Под ногами хрустнули сухие ветки и шишки. Подошла к парадной двери – массивной, дубовой, с коваными петлями и ручкой в виде стилизованной морской звезды, покрытой толстым слоем ржавчины. Ключ, полученный от управляющего – тяжелый, старомодный – с трудом, с пронзительным скрипом, провернулся в замке. Дверь открылась внутрь с неохотным стоном древесины, выпустив наружу волну воздуха – прохладного, спертого, пахнущего старой пылью, сыростью, замшелым деревом и... чем-то еще. Морем? Тленом? Временем, застоявшимся в комнатах?

Внутри царил полумрак и гулкая тишина, нарушаемая только шумом прибоя, доносящимся сквозь щели. Джису нащупала выключатель рядом с дверью. Щелчок – и тускло, с легким потрескиванием, загорелась люстра в прихожей: тяжелая, бронзовая конструкция с матовыми плафонами в форме раковин, покрытая паутиной и толстым слоем пыли. Свет был желтоватым, слабым, лишь подчеркивающим мрак в углах.

Прихожая была просторной, с высокими потолками, украшенными потрескавшейся лепниной в виде морских волн и раковин. На стенах висели старые черно-белые фотографии в тяжелых, потемневших деревянных рамах. На них – люди другой эпохи: мужчины в строгих костюмах и шляпах-котелках, женщины в длинных платьях с высокими воротничками, все позирующие на фоне этой же виллы, только сияющей свежей краской; сцены пикника на лужайке перед домом; рыбацкие лодки в маленькой бухте, видимой с утеса; групповые снимки с улыбками, которые теперь казались невеселыми, а скорее, затаившими какую-то печаль. Прошлое смотрело на нее безмолвными, чуть размытыми глазами.

Она прошла дальше, в гостиную. Комната была большой, но казалась меньше из-за темных стен и обилия массивной мебели, покрытой пыльными чехлами. Центральное место занимал огромный камин из темного, почти черного камня с резной мантией, изображающей тритонов и осьминогов. Перед ним – глубокие кожаные кресла и диван, кожа потрескалась, местами протерлась до основы. На стенах висели выцветшие гобелены с морскими пейзажами: штормящее море, одинокие парусники, скалистые берега. Одна стена была почти полностью занята книжными полками, доверху забитыми старыми томами в кожаных и холщовых переплетах, пахнувшими бумажной пылью и тленом. В углу, под чехлом, угадывались очертания рояля. На нем стояла хрустальная ваза с букетом давно высохших, почерневших цветов, похожих на окаменелости.

Джису подошла к огромному, во всю стену, панорамному окну, выходящему на террасу и море. Оно было покрыто таким толстым слоем грязи и солевого налета, что вид был как в матовом стекле. Она нашла относительно чистый уголок, протерла его рукавом куртки. Джису замерла, прижав ладонь к холодному стеклу. Вид захватил дух, вытеснив на мгновение всю усталость и гнетущую пустоту. Утес обрывался вниз почти отвесно, к узкой полосе черного галечного пляжа, где белопенные гребешки волн с ревом накатывали на темные, отполированные водой валуны, откатываясь с шипящим гневом. Море простиралось до самого сливающегося с горизонтом неба – бескрайнее, неукротимое, живое полотно глубокой синевы, прошитое белыми барашками волн. Воздух здесь, даже сквозь щели в старых рамах, был насыщен озоном, йодистой свежестью и влажной мощью океана. Она закрыла глаза, вдохнула полной грудью этот древний, очищающий коктейль.

– Здесь... здесь можно дышать.

Открыв глаза, она повернулась от окна, осматривая гостиную призрачным взглядом. Пыль лежала толстым, бархатистым слоем на всех поверхностях – на чехлах мебели, на мраморной столешнице низкого столика перед камином, на рамах гобеленов. Паутина серебристыми ловушками висела в углах, между книжными полками, свисая с бронзовой люстры. Каминная полка была заставлена странными безделушками: высохшая морская звезда, похожая на окаменелость, раковина наутилуса с перламутровым блеском внутри, покрытым паутиной, стеклянный поплавок с облупившейся синей краской, фигурка дельфина из темного дерева. Каждый предмет казался капсулой времени, запечатанной десятилетиями забвения.

Она прошла дальше, ее шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой лишь вечным басовитым рокотом моря. Столовая встретила ее длинным дубовым столом, способным усадить человек двенадцать. Он был покрыт пыльной, некогда белой, а теперь пожелтевшей скатертью. На нем стояли застывшие во времени сервизные тарелки с тонким золотым ободком, потускневшие столовые приборы, хрустальные бокалы, мутные от пыли. Над столом висела люстра из оленьих рогов, также густо оплетенная паутиной. Запах здесь был еще более затхлым, с примесью старого воска и чего-то кисловатого.

Кухня оказалась странным гибридом эпох. Массивная чугунная плита с заслонками и духовкой, явно доставшаяся от первых хозяев, соседствовала с относительно современным (лет тридцать назад) холодильником, покрытым желтеющими магнитиками в виде рыб. На плите лежал закопченный чайник. Раковина из потемневшего фарфора была сухой, но вокруг нее виднелись ржавые подтеки. Шкафы с неплотно прикрытыми дверцами скрывали скудный набор старой посуды – эмалированные кружки, тарелки с цветочками, потрескавшуюся керамику. Джису осторожно открыла кран над раковиной – с глухим стоном и бульканьем пошла сначала ржавая, а затем холодная, прозрачная вода. Значит, вода есть. Она сполоснула руки, ощутив ледяную чистоту. Хороший знак.

Лестница на второй этаж, узкая и крутая, скрипела под каждым ее шагом, как живое существо, протестующее против вторжения. Второй этаж был царством спален и запустения. Первая дверь вела в просторную комнату с огромной кроватью под балдахином. Балдахин когда-то был из тяжелого бордового бархата, теперь выцветшего до грязно-розового и покрытого пылью. На кровати лежал комковатый матрас без постельного белья. На туалетном столике – пудреница с разбитым зеркальцем, щетка для волос с поседевшей щетиной, пузырек от духов, этикетка стерлась. Ощущение, что хозяйка только что вышла... семьдесят лет назад.

Следующая комната была меньше, вероятно, детская или кабинет. Здесь стоял письменный стол у окна, заваленный пожелтевшими бумагами и книгами. На стене висела географическая карта мира, на которой половина стран называлась иначе. Маленькая железная кровать с тонким серым матрасом стояла у стены. На полу валялись оловянные солдатики, покрытые пылью, и мяч, сдувшийся до состояния тряпки.

И вот она подошла к последней двери на втором этаже, в самом конце коридора. Эта дверь отличалась от других – она была массивнее, из темного, почти черного дерева, с замысловатой резьбой по периметру: переплетающиеся морские волны, раковины, стилизованные рыбы. Ручка – тяжелая бронзовая, в виде спирали раковины. Дверь выглядела... значимой. Закрытой не просто на щеколду, а на ключ. И ключ этот, старый, длинный, с витиеватым бородком, висел на гвоздике рядом, покрытый паутиной.

Сердце Джису почему-то забилось чуть чаще. Любопытство, заглушенное годами рутины, вдруг шевельнулось в глубине души. Что за тайна хранилась за этой дверью? Кабинет? Сокровищница? Она сняла ключ, смахнула паутину. Металл был холодным и шероховатым. Вставила ключ в замочную скважину – тугую, забитую пылью. Потребовалось усилие, несколько попыток, прежде чем ключ с глухим, недовольным скрежетом провернулся. Засов щелкнул, звук гулко разнесся в тишине. Джису нажала на тяжелую ручку и толкнула дверь.

Она открылась с протяжным, скрипучим стоном, словно пробуждая ото сна само время. Воздух, хлынувший из комнаты, был иным – не просто затхлым, а густым, насыщенным запахами старого дерева, воска, пыли, но с отчетливой, почти пряной нотой высохших чернил и... кожи? Не кожи дивана, а кожи переплетов книг. И еще что-то неуловимое, горьковатое, как полынь.

Комната была кабинетом. Небольшим, но уютным, или, вернее, когда-то уютным. Одно большое окно, также покрытое слоем грязи, выходило на море, но здесь свет падал лучше, выхватывая из полумрака главный предмет обстановки. Бюро. Оно стояло прямо под окном, массивное, величественное, явно самое ценное в доме. Выполненное из темного, красноватого дерева (махагони? орех?) с инкрустацией из более светлых пород, изображающей все те же морские мотивы – волны, якоря, кораблики. Столешница была покрыта не тканью, а темно-зеленым сукном, выцветшим до оливкового и покрытым пылью и мелкими темными пятнышками – следами чернил. Над столешницей возвышался целый комплекс ящичков, полочек и потайных отделений, обрамленных изящной резьбой. Некоторые ящички были снабжены маленькими бронзовыми ручками в виде дельфинчиков. Центральная часть была закрыта откидной панелью, которая, будучи опущена, превращалась в просторную поверхность для письма.

Джису подошла ближе, чувствуя, как пыль щекочет ноздри. На столешнице, среди разводов пыли, лежало несколько предметов, явно не тронутых десятилетиями. Но больше всего внимание Джису привлекло не это. В центре столешницы, словно ждал именно ее, стоял небольшой деревянный ларец. Он был простым, без изысканной резьбы бюро, сделанным из светлого дерева, возможно, клена. Но он был чистым, на нем почти не было пыли, в отличие от всего остального. Как будто его недавно поставили. Или... как будто пыль его не брала. На крышке ларца была выжжена та же самая спираль раковины, что и на ручке двери.

Любопытство стало непереносимым. Джису осторожно подняла крышку ларца. Внутри, на бархатной подкладке выцветшего синего цвета, лежала небольшая стопка бумаги. Не обычной, а плотной, кремового оттенка, с водяными знаками – теми же спиралями раковин. Бумага выглядела старой, но ухоженной, нетронутой жучком или сыростью. На бумаге стоял флакон с чернилами. Из темного стекла, с притертой стеклянной пробкой. Чернила внутри казались очень темными, почти черными, но при попадании слабого света из окна в них угадывались глубокие синие отливы. Флакон был, на удивление, полон.

Далее Джису вынула перо. Оно было удивительно легким и теплым в руке, словно живым. Она провела пальцем по гладкому перу, потом по холодному металлу наконечника. Затем взяла один лист плотной бумаги. Он был шероховатым, приятным на ощупь. Она положила его на зеленое сукно столешницы, прямо перед собой. Потом взяла флакон, с трудом вытащила стеклянную пробку – она застряла от времени. Внутри пахло не просто чернилами, а чем-то сложным – дубовой корой, гвоздикой, чем-то металлическим и древним. Девушка осторожно капнула несколько капель густой, темно-синей жидкости в углубление мраморной чернильницы. Капли легли тяжело, не растекаясь.

Она обмакнула кончик пера в чернила. Капля повисла на острие, переливаясь глубоким сапфировым цветом в тусклом свете. Джису замерла. Что писать? Зачем? Кому? Она была одна в старом доме на краю света. Но рука сама потянулась к бумаге. Одиночество, навалившееся вдруг с новой силой в этой тишине, среди призраков прошлого, вылилось в слова. Ее почерк, обычно аккуратный и сдержанный, на этот раз был чуть неровным, торопливым.

«Тишина здесь оглушает. Море шепчет, но я не слышу своей музыки. Кто ты, прошлый жилец? Оставил ли ты здесь свои мелодии? Или только пыль?»

Она отложила перо, чувствуя внезапную нелепость своего поступка. Что она делает? Пишет письмо в никуда? Призраку? Себе? Она вздохнула, собираясь скомкать лист... и замерла.

Чернила на бумаге... впитывались. Не просто сохли, а именно впитывались, как вода в сухую землю, становясь чуть бледнее, теряя глянец. А на чистой части листа, прямо под ее строчками, начали проявляться линии. Сначала едва заметные, как тени, затем все четче. Не ее почерк. Мужской. Уверенный, с сильным нажимом, но изящный. Слова складывались медленно, словно возникая из самой бумаги:

«Музыка живет в тишине меж капель дождя и вздохов моря. Я оставил ее в стенах. Ищи в трещинах паркета и шелесте занавесок. Кто ты, что нарушил мое одиночество?»

Джису вскрикнула, отшатнувшись от бюро, как от раскаленного железа. Перо выпало у нее из пальцев, упав на сукно и оставив синее кляксу-звезду. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть, сердце бешено колотилось, стуча в висках. Глаза не отрывались от листа. От этих слов. Они были здесь. Реальные. Написанные не ею.

Шум моря внезапно показался громовым раскатом. Пыль в луче света из окна закружилась в бешеном танце. Джису стояла посреди кабинета прошлого, держась за резной край бюро, и смотрела на невозможное послание из ниоткуда. Пустота внутри была сметена ледяным ужасом и жгучим, невероятным любопытством. Тишина больше не оглушала. Она звенела. Звенела вопросом, написанным чужим почерком на листе бумаги, которому могло быть сто лет.