Глава четвертая ДВОЕ
Джеффри сделал несколько шагов. Анна ничего не слышала и не видела. Стояла неподвижно, точно окаменела.
— Я пришел, как вы мне сказали, — проговорил Джеффри глухо. — Но помните, это небезопасно.
При звуке его голоса Анна поворотилась. И медленно пошла ему навстречу. В лице ее произошла резкая перемена, она стала очень похожа на мать. Вот так же глядела ее мать в тот давний день на человека, который отверг и предал ее; теперь ее дочь глядела на Джеффри Деламейна — с тем же убийственным спокойствием и презрением.
— Ну? — прервал молчание Джеффри. — Что вы хотели мне сказать?
— Мистер Деламейн, вы один из самых удачливых на свете людей. Вы сын лорда. Вы хороши собой. Вы пользуетесь уважением в колледже. Вы вхожи в самые лучшие дома Лондона. Что еще можно к этому прибавить? То, что вы трус и подлец?
Джеффри открыл рот, чтобы ответить, но сдержал себя и сделал попытку свести разговор к шутке.
— Полно вам, — сказал он. — Чего сердиться-то!
— Чего сердиться? — повторила она, едва сдерживая клокотавшую в ней ярость. — И это говорите вы? Какая же у вас короткая память. Вы, как видно, забыли то время, когда я вверилась вашей любви. Поверила, что вы сдержите данное обещание. Боже правый! Какая глупость! Какое безумие!
Джеффри сделал еще попытку отшутиться.
— Безумие, пожалуй, слишком сильно сказано, мисс Сильвестр.
— Да, безумие! Ничем другим я не могу объяснить происшедшее. Просто не понимаю. Это как наваждение. Ну что могло привлечь в вас такую женщину, как я?
Даже это не поколебало безмятежности духа достопочтенного Джеффри.
— Право, не знаю, — ответил он, сунув руки в карманы.
Анна отвернулась. Откровенная грубость ответа не оскорбила ее; она еще раз напомнила ей, напомнила жестоко, что винить ей, в сущности, некого, кроме самой себя. Анна не хотела, чтобы он видел, как мучительны для нее воспоминания. Грустная, грустная история, но рассказать ее должно. Анни была прелестным ребенком, общей любимицей, когда жива была мать. Девичья пора текла мирно и счастливо под крылом добрейшей леди Ланди, матери Бланш. Казалось, дремавшие в душе страсти никогда не прорвутся наружу. Но вот жизнь ее достигла поры самого пышного цветения, и она доверила свою честь в роковой для себя миг стоявшему сейчас перед ней мужчине. Так что же, ей совсем уж нет оправдания? Конечно, есть.
Она видела его прежде в совсем ином свете, чем он виделся ей сейчас. Он был тогда герой регаты, первый из первых среди состязающихся в физической силе и ловкости. Вся Англия тогда восхищалась им. На нем сосредоточился интерес всей страны. Бицепсами его рук восторгались газеты. Идеал, которому поклонялась и рукоплескала публика. Победитель, которому тысячи глоток кричали «ура!», словом, цвет и гордость нации. В этой раскаленной докрасна атмосфере всеобщего энтузиазма Джеффри Деламейн явился ей великолепным образцом физической силы. И этот великолепный образец заметил ее, представился ей, выделил из всех, одарил своим вниманием. Возможно ли, да и разумно ли ожидать, что она разглядит среди всеобщего ослепления, какой ум, какое сердце скрываются под этой мощной мускулатурой. Разумеется, невозможно. Пока люди таковы, как есть, нельзя сказать, что этой женщине нет оправдания.
Удалось ли ей избежать страданий, как расплаты за слабость?
Посмотрите — вот она стоит здесь, терзаемая страхом, вдруг ее тайна станет известна юной девушке, названой ее сестре; раздавленная унижением, которому не найти слов. Она разглядела, что прячется под его внешностью, но разглядела чересчур поздно. Она знает ему настоящую цену теперь, когда в его руках ее честь. Спросите ее, что можно любить в мужчине, который так говорит с тобой, так тебя унижает. Спросите, во имя неба, что она в нем нашла, она — умная, тонкая, прекрасно воспитанная. И она не найдется, что вам ответить. И не напомнит, что и для вас он был образцом всех мужских доблестей, что и вы махали платком до изнеможения, когда он садился в лодку, Что и ваше сердце готово было выпорхнуть из груди, когда он, взяв последний барьер, выигрывал бег, оставив противника далеко позади. Терзаемая раскаянием, она не станет прибегать к подобной самозащите. Так разве эти страдания не искупают ее вину? Что? Подобные особы не имеют права на ваше сочувствие? И все-таки, прошу вас, поборники добродетели, дайте руку и пойдем вслед за ней, ее тернистым путем, он приведет нас в обитель чистой и обновленной жизни. Ваша сестра согрешила и раскаялась, а значит очистилась и возвысилась душой, порукой этому наш Небесный учитель. Она — утешение ангелов, лучшего попутчика, право, не сыщешь.
В беседке какой-то миг было очень тихо. С крокетной площадки доносился сюда шумный гомон игры. Снаружи — общее веселье, громкие голоса, девичий смех, удары молотка по шарам. Внутри — женщина, едва сдерживающая слезы стыда и отчаяния, и мужчина, которому все это весьма наскучило. Анна призвала на помощь все силы своей души. Она была дочерью своей матери, в ней горела искра ее огня. От исхода их встречи зависела ее жизнь. У нее не было ни отца, ни брата, которые вступились бы за ее честь. Значит, ей самой надо говорить с ним, глупо упускать такую возможность. Анна смахнула слезы: еще успеет поплакать, в жизни женщины времени для слез — не занимать. Смахнула слезы и заговорила, гораздо мягче на этот раз.
— Вы, Джеффри, уже три недели гостите у брата. Имение Джулиуса всего в десяти милях отсюда. А вы так и не удосужились приехать к нам. Вы бы и сегодня не приехали, если бы не моя записка. Чем я заслужила такое со мной обращение?
Анна замолчала. Джеффри в ответ не обронил ни слова.
— Да вы слышите ли меня? — спросила она громче, подходя к Джеффри.
Джеффри как воды в рот набрал. Сносить подобное унижение было невыносимо. Лицо ее потемнело, предвещая новую бурю. Он заметил перемену в ее лице, но оставался невозмутим. Ожидая этой встречи в розовом садике, он испытывал нервное волнение, теперь же, в минуту объяснения, он пребывал в олимпийском спокойствии. До такой степени, что помнил — трубка-то у него не положена в футляр. И он решил уладить этот мелкий непорядок, а потом уже перейти к делам. Он вынул из одного кармана футляр, из другого трубку и при этом невозмутимо заметил:
— Продолжайте. Я весь внимание.
Анна размахнулась и вышибла из его руки трубку. Если бы у нее хватило сил, она бы и его вместе с трубкой швырнула на пол.
— Как вы смеете обращаться со мной таким образом? — воскликнула она гневно. — Ваше поведение низко. Скажите что-нибудь в свое оправдание!
Он и не подумал оправдываться. Он смотрел с откровенной тревогой на валявшуюся трубку. Она была такая красивая, стоила десять шиллингов.
— Сначала подниму свою трубку, — сказал он.
Лицо его расплылось приятной улыбкой — как он был хорош в эту минуту! — его бесценная трубка ни капли не пострадала, и он аккуратно убрал ее в футляр. «Слава богу, — подумал он. — Не разбилась». Он снова перевел взгляд на молодую женщину — весь его облик, движения являли собой верх непринужденного изящества, так выглядит сильный, хорошо тренированный человек в минуту покоя.
— Я взываю к вашему благоразумию, — попытался урезонить он Анну. — Какой смысл так обрушиваться на меня? Вы ведь не хотите, чтобы там, на площадке, нас услышали. Все вы женщины на один лад. Хоть кол на голове теши — никакой осторожности.
Тут он в ожидании ответа замолчал. Анна и не подумала отвечать, пусть говорит дальше.
— Послушайте, — продолжал Джеффри, — для ссоры ведь нет причин, и вы это знаете. Я не собираюсь нарушить данное обещание. Но что я могу поделать? Я ведь не старший сын. Я во всем завишу от отца, у меня нет ни единого фартинга. А я уже и так испортил с ним отношения. Как вы этого не понимаете? Вы леди и все прочее, я знаю. Но вы ведь только гувернантка. В ваших интересах, не менее, чем в моих, подождать, пока отец обеспечит мое будущее. В двух словах, положение таково: если я сейчас женюсь на вас, я человек конченый.
На этот раз ответа ждать долго не пришлось.
— Негодяй! Если вы сейчас не женитесь на мне, я погибла.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вам это хорошо известно! Да перестаньте с такой яростью смотреть на меня!
— А как прикажете глядеть на женщину, которая называет тебя в лицо негодяем?
Анна вдруг переменила тон. Агрессивность, свойственная человеческой натуре — пусть современные гуманисты говорят, что хотят, стоит лишь взглянуть на неотесанного мужчину, какой бы мускулатурой он ни обладал, невоспитанную женщину, как бы хороша она ни была, невоспитанного ребенка, как бы мил он ни был, сомнения отпадут сами собой, — эта агрессивность отчетливо сквозила сейчас в его взгляде, в тоне его голоса. Можно ли винить его в этом? Отнюдь! Разве воспитание, что он получил в школе, в колледже, направлено хоть в какой-то мере к смягчению этого предосудительного свойства человеческой натуры? Во всяком случае, не больше, чем воспитание, которое получали его предки, не знавшие ни школ, ни колледжей, пять столетий назад.
Было ясно, что один из них должен отступить. Женщина теряла больше, и отступила она.
— Имейте ко мне снисхождение, — тихо проговорила она. — Видит бог, я не хотела быть резкой с вами. Виновата моя вспыльчивость. Вы ведь меня знаете. Простите, что я не сдержалась. Но, Джеффри, согласитесь, моя жизнь в ваших руках.
Она подошла совсем близко к нему и умоляюще положила свою руку на его.
— Разве вам нечего мне сказать? У вас нет для меня ни доброго слова, ни взгляда? — Анна подождала еще секунду. Лицо ее опять резко переменилось. Она повернулась и медленно пошла к выходу.
— Простите, что обеспокоила вас, мистер Деламейн. Я больше не задерживаю вас.
Джеффри пристально посмотрел на нее. В ее голосе, в ее глазах появилось что-то совсем новое. Он крепко схватил ее за руку.
— Куда вы? — спросил он почти грубо.
Она ответила, глядя твердо ему в лицо:
— У меня остался один выход, хорошо знакомый многим несчастным женщинам. Мы больше не встретимся с вами, Деламейн.
Джеффри притянул ее к себе и заглянул ей в глаза. Даже ему стало понятно — он загнал эту женщину на край пропасти. И спасения ей нет.
— Вы грозитесь покончить с собой?
— Жизнь мне невыносима.
Джеффри отпустил ее.
— Клянусь Юпитером, она сделает, что говорит!
Придя к такому заключению, он ногой придвинул к ней кресло и знаком велел сесть. Анна испугала его, а мужчины его склада редко чего боятся. Когда им случается испытать страх, они впадают в неистовство.
— Да садитесь же! — закричал он.
Анна повиновалась.
— Может, у вас есть еще что-то мне сказать? — спросил он, сдобрив вопрос ругательством.
Нет! Нечего ей было сказать. Она сидела перед ним не шелохнувшись, безразличная ко всему на свете — так сидят женщины, для которых все в этом мире кончено. Джеффри прошелся по беседке и яростно ударил кулаком по спинке стула.
— Что же вы хотите?
— Вы знаете, что я хочу.
Он еще раз прошелся туда-сюда. Кажется, выбора нет. Или он уступит ей, или наберется храбрости и бросит — пусть делает, что хочет. Но тогда разразится чудовищный скандал, узнает отец...
— Послушайте, Анна, — наконец заговорил он. — Я мог бы кое-что предложить вам.
Анна подняла на него глаза.
— Что вы скажете о тайном браке?
Не задав ни единого вопроса, не возразив ни единым словом, она ответила так же твердо и прямо, как он спросил:
— Я согласна на тайный брак.
Джеффри сразу же пошел на попятную.
— Но, признаюсь, я не имею ни малейшего представления, как это устроить...
— Зато я имею, — прервала его Анна.
— Что? — воскликнул он. — Значит, все это время вы держали в голове тайный брак?
— Да.
— И все продумали?
— Все продумала.
— Почему же вы сразу не сказали об этом?
— Потому что, сэр, вы должны первый об этом заговорить, — ответила Анна высокомерно, требуя уважения, которое вправе была стократ ожидать от него.
— Прекрасно. Я и заговорил первый. Хотя придется все-таки с этим повременить.
— Ни одного дня, — отрезала Анна.
Сомнений не было, она приняла решение и ни за что на свете от него не отступится.
— К чему такая спешка?
— Вы разве ослепли? — проговорила она с новым приступом ярости. — Или, может, оглохли. Вы что, не видите, какими глазами смотрит на меня леди Ланди? Не слышите, как она со мной разговаривает? Эта женщина подозревает меня. Мое позорное изгнание — дело двух-трех часов.
Анна низко опустила голову.
— А что скажет Бланш? — прошептала она. — Я для нее пример во всем. Она так любит меня! — Давно сдерживаемые слезы вдруг хлынули из глаз. — Всего час назад, — продолжала она, — здесь, на этом месте, она обещала мне, что мы будем вместе, даже когда она выйдет замуж.
Анна поднялась с кресла, слезы вдруг высохли на щеках. Тяжелое отчаяние опять изобразилось на бледном, измученном лице.
— Пустите меня, — вымолвила она. — Смерть — благо в сравнении с жизнью, которая меня ждет.
Анна оглядела его с ног до головы презрительным взглядом и сказала твердо:
— Даже у вас хватило бы мужества умереть, будь вы на моем месте.
Джеффри опасливо покосился в сторону площадки.
— Тс-с, — проговорил он. — Вас могут услышать.
— Экая важность! Я для них вне досягаемости.
Он силой усадил ее обратно в кресло. Ее и впрямь могли услышать, несмотря на весь этот шум и гам.
— Скажите, что делать? — прошептал он. — Я на все согласен. Только будьте благоразумны. Сегодня это невозможно.
— Возможно.
— Чепуха! Дом и парк полны гостей. Подумайте сами.
— Подумала. Я думаю об этом с того самого дня, как приехала сюда. И я могла бы предложить кое-что. Будете слушать или нет?
— Ради бога, тише.
— Я спрашиваю вас, будете слушать?
— Черт побери ваше упрямство! Буду, говорите!
Ответ был буквально вырван у него. Но она ждала этих слов — для нее снова засветился луч надежды. Едва он согласился слушать, она поняла, как важно держать дело в тайне. В любую минуту в беседку мог забрести кто-нибудь из гостей. Анна протянула руку, призывая к молчанию, и прислушалась, что делается на площадке.
Удары молотка по шарам прекратились. В тот же миг она услыхала свое имя. Знакомый голос произнес: «Знаю, где она. Пойду позову».
— Моя очередь играть, — прошептала она. — Сюда идет Бланш. Подождите меня. Я встречу ее на ступеньках и отошлю обратно.
Анна поспешила ко входу. Минута была критическая. Разоблачение грозило женщине бесчестием, мужчине — финансовым крахом. Джеффри не преувеличивал затруднений с отцом. Лорд Холчестер дважды заплатил долги сына и с тех пор отказался его видеть. Нанеси он еще один удар по отцовскому чувству собственности, отец вычеркнет его из завещания и навсегда выставит из своего дома. Джеффри огляделся — нет ли в беседке еще одного выхода, вдруг путь отступления через главный будет отрезан. Совсем близко от себя он заметил дверь для прислуги — в беседке устраивались пикники и «цыганские чаепития». Дверь открывалась наружу и была заперта — пустячное препятствие для бицепсов Джеффри. Он налег на дверь плечом, она распахнулась, и в тот же миг кто-то взял его за руку. Он обернулся. Это вернулась Анна, с ней никого не было.
— Дверь еще пригодится, — сказала она, не выказав удивления при виде распахнутой двери. — А пока она не нужна. Я сказала Бланш, что мне нездоровится. И вместо меня будет играть кто-то другой. В нашем распоряжении минут пять, не больше. Мы должны успеть обо всем договориться. Вот увидите, леди Ланди не преминет явиться сюда, может, даже через две-три минуты. Она ищет доказательства своим подозрениям. Так что притворите пока дверь.
Она села в кресло и указала Джеффри на соседнее. Он тоже сел, не сводя глаз с двери.
— Говорите скорее, — потребовал он. — Так что такое вы придумали?
— Мы можем стать мужем и женой сегодня же, — ответила она. — Слушайте, я посвящу вас в свой план.