Double Trouble

Разлепив сонные глаза, Чимин первым делом увидел сидящего на окне Юнги. Он смотрел на серое небо и очень походил на задумчивого домашнего кота. Как обычно натянул какую-то огромную толстовку, накрыл костяшки рукавом и о чём-то молчаливо думал. Может, о предстоящем туре или придумывал текст песни? Взгляд у него был тяжёлый, уставший и печальный. Его хотелось приободрить, но это чувство быстро пропало. Чимин в смятении отметил про себя, что всё, что он раньше ощущал по отношению к Юнги, будто бы умирало в нём, возможно, трансформируясь во что-то, о чём он ещё не подозревал. Реакции, возникающие раньше, появлялись сейчас словно по инерции и сразу же гасли, не подкреплённые истинными мотивами.

— Доброе утро? — пробормотал Юнги, коротко бросив на него смягчившийся взгляд, но тут же отвёл глаза. Опять эта его любовь к избеганию… — Как спалось? Как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке. Ты давно встал?

— Да нет, буквально недавно, — Юнги повёл плечами, как бы отмахиваясь от вопроса, и скрестил руки на груди, ёжась.

— Тебе холодно? — Чимин приподнялся на локтях и поджал губы, почувствовав грязь прошлой ночи на теле. Самому ему, похоже, было жарко, раз спал он, как уснул, обнажённый и без одеяла.

— Всё в порядке, — Юнги немного нервно скривил губы и нахмурился, соскочил с подоконника и поспешил стереть недовольное выражение лица. — Завтракать будешь? — он попытался улыбнуться, но Чимин видел, что его что-то беспокоило, что-то, что не давало улыбке коснуться глаз.

И если раньше Чимин постарался бы разузнать, что случилось, и развеять комок мыслей Юнги, то сейчас он принял его ответ и не стал более спрашивать.

— Я не голоден, спасибо. Выпил бы кофе, разве что.

— Сейчас поставлю, — кивнул Юнги и ушёл в кухню, оставив Чимина одного. Тот встал и с неудовольствием оглядел скомканную на полу одежду. Юнги будто даже не заметил её. Вздохнув, Чимин поднял и аккуратно сложил его вещи, а свои повесил на плечо, надев только трусы, и зашагал в ванную, которую увидел вчера краем глаза.

Ему казалось, что он всюду чувствовал взгляд Юнги, но когда проверял, смотрит ли он, тот занимался чем угодно, но не удостаивал его вниманием. Ставил кофе, рассыпа́л его, чертыхался себе под нос, проливал воду мимо турки и так далее.

Чимин решил просто уйти в душ и не мешать. Всё тело было как вата. Он часто просыпался так. Словно кожа становилась тканевой, слишком мягкой и сухой, а внутренности делались бесформенной кашей. Держать осанку было трудно, голова была тяжёлая, глаза слипались, слегка подташнивало. Хотелось только застрелиться, если честно, больше ничего. Он взглянул на часы — десять утра. Бора, наверно, только уснула. На всякий случай отправив ей сообщение с просьбой позвонить как проснётся и поесть нормальной еды вместо сплошных сладостей и фастфуда, которыми наверняка питались неразлучники, он задёрнул шторку, включил душ и лёг в ванную. Вода лилась сверху, приятно шурша, успокаивая нервную систему. Тёплая, практически неощущаемая на коже, она смывала последствия импульсивного секса и недавних эмоций.

Несмотря на всю трепетность их встречи, несмотря на страстность и откровенность вчера, Чимин чувствовал, будто они стали бесконечно чужими друг другу. Возможно, это были лишь его ощущения, плюс он терпеть не мог у́тра. Внутри почему-то что-то замкнулось. Чимин никак не мог объяснить себе, почему он так себя чувствовал, хотя раньше всегда отлично понимал всё, что происходило внутри него и большинства людей. Сейчас он сам для себя стал загадкой, и это напрягало.

Юнги, не его Юнги, был совсем рядом впервые за столько лет. Повзрослевший, красивый, более осознанный, всё такой же честный в своих прикосновениях и реакциях, открыто выражающий свои мысли и желания, осмелевший и сексуальный. В то же время всё такой же трусливый, замкнутый, избегающий, холодный, слишком много думающий и уставший. Как всегда противоречивый, как и сам Чимин.

Успел ли Юнги разобраться в своей голове за то время, пока они были в разлуке? Правда ли пожалел о своём решении или это всё только слова?

Мизинец, Чимин, он не стал бы тебе врать.

А что, если стал бы? Может, для него эта договорённость уже не играет роли? Люди меняются, их мировоззрение меняется. Можно ли было верить тому, что говорит двадцатисемилетний Юнги?

Жалел ли он о вчерашней ночи? Жалел ли о том, что сказал ему?

Чимин вздохнул, наблюдая за струящейся у ног водой.

Но в том, как он целовал его вчера, было столько нужды и жадности.

Чувствовал ли он что-то кроме похоти?

Чимин первый инициировал близость, да ещё и так нежно, что сейчас от воспоминаний сводило скулы. Утирал его слёзы, шептал ему в шею, как хотел бы сделать ему приятно, говорил, что доверился однажды. Зачем? Неужели он ещё на что-то надеялся? Вчера он ещё что-то чувствовал, так куда это пропало за то недолгое время, что они спали? Почему внутри сейчас была какая-то воющая безнадёга? Куда делась неизмеримая печаль в сердце, куда делось предвкушение встречи, куда делись нежность и желание защитить его от всего на свете? Куда делась беспомощная, полумёртвая, но ещё светившая надежда, что что-то всё-таки могло получиться, что на что-то ещё можно было надеяться? Куда делась жажда ответов, куда испарились все вчерашние всплески эмоций, обида, злость, боль?

Какого хера Чимин снова стал серым и запертым в бесчувственности? Почему снова ощущал себя опустошённой марионеткой, у которой были лишь обязательства и расписание?

Когда Чимин вышел из душа, он заметил, как сильно нервничал Юнги. У того то и дело дёргало то ногу, то руку, то ему волосы захотелось пригладить, то натянуть рукава на костяшки, то облизнуть губы. Когда они встретились глазами, то апатичный взгляд Чимина встретился с хаотичным огнём во взгляде Юнги. Тот зачем-то подскочил и поспешил подойти к Чимину, но остановился на полпути, передумав.

— Кофе готов. Тебе что-нибудь нужно?

— Сейчас приду, только толстовку положу, не знаю, зачем взял её с собой.

Юнги опустил взгляд на синий худи в бронзовой руке и почему-то ещё сильнее занервничал, начав кусать ногти.

— Прекрати, — нейтральным голосом сказал Чимин, напоминая о дурной привычке, от которой Юнги избавлялся долгие годы. Где-то годам к двадцати ему удалось избавиться от неё практически полностью, но в моменты сильной тревожности она иногда ещё напоминала о себе.

— Да, прости.

— За что ты извиняешься? — Чимин почувствовал непонятно откуда взявшееся раздражение и отвернулся, кладя толстовку в прихожей рядом с мотоциклетным шлемом Юнги.

Тот смутился и ушёл в кухню, снова начав кусать ногти, но прекратил, поймав себя на этом.

Когда Чимин сел за стойку — нормального стола в кухне похоже не было — Юнги вдруг выдохнул.

— Я хочу поговорить.

…

Юнги проснулся среди ночи, сразу же зажмурившись от ощущения прилипших к коже наволочек. Бессонница никуда не делась, давая о себе знать гудением в голове и свинцовой усталостью во всём теле. Он привстал на смятых простынях и посмотрел на Чимина. Тот спал практически на самом краю, откинув одеяло в ноги и отвернувшись от него. Красивое атлетичный тело манило взгляд изгибами и силой. Немного влажная карамельная кожа блестела в лунном свете.

Юнги хотел бы ощутить что-то похожее на умиротворение, хотел бы слушать чужое мирное сопение и находить внутри успокоение, но вместо этого он вдруг ужаснулся сам себе. В его кровати лежал человек, которого он избегал четыре года, с которым им надо было вроде как расставить точки над i, а он… А он в своей привычной манере импульсивно поддался низменным желаниям и утянул его в постель. Юнги с силой провёл ладонями по лицу, вспоминая недавний вечер. Блять, долбоёб… То даже встретиться с ним боялся, то, вот, держите его семеро, храбрый, что пиздец, только дайте ему взять в рот или трахнуть бёдра. Подробности вспоминать не следовало, чтобы, не приведите высшие силы, не возбудиться снова.

Как же бесили эти белые стены…

И как же жарко стало в этой неуютной квартире, как неприятно ткань липла к телу, пропитанная по́том, слюной и спермой. Юнги брезгливо поморщился. Хотя так ему и надо, придурок.

Он встал и тихо, чтобы не разбудить Чимина, прошлёпал в ванную и сразу встал под душ. Ну как встал. Голова кружилась так, что наскоро обмывшись, пришлось сесть, прислонившись к стене мокрой спиной.

Давно Юнги так не терял голову от чего-то. Последний раз был на стадионе Уэмбли, когда фанаты начали петь его песню вместе с ним так громко, что их стало слышно через сценические наушники, которые Юнги по итогу снял, чтобы послушать хор, исполняющий некогда написанные им строки, когда он ел быстрозавариваемую лапшу, подрабатывал в пабе и откладывал деньги на съёмную квартиру, неосознанно засматривался на иногда мелькающего в зале финансового директора, учил новые рифы на гитаре с помощью Тэхена, писал тексты, споря с Чонгуком какой лучше набросать ритмический рисунок и мечтал выбраться из дыры, которая, казалось, засасывала его всё глубже. Эта песня была написана недавним подростком, который сбежал из дома, которому родители объявили бойкот, и которому старший брат, работавший тогда в Киото, подарил гитару, желая поддержать на пути к мечте. Тем парнем, который наряжался, любил привлекать к себе внимание, красил глаза и ногти, любил много шутить с коллегами по работе и несерьёзно флиртовать со всеми подряд, ронять посуду, надоедать поварам, спрашивая, когда будет обед. А потом он вдруг оказался на огромном стадионе перед океаном огней, слушая песню того парнишки, которую теперь пели миллионы. Это было невероятное чувство. Вот когда последний раз ему так сносило крышу. Восторг был таким огромным, что Юнги расплакался и громко засмеялся одновременно, сияющими глазами жадно поглощая космос перед собой.

Вот и сейчас в чужой вселенной потерялся, дал волю чувствам. Целуя столь желанные за все эти годы губы, он думал бросить и этот океан из звёзд, и своих друзей, и музыку, и всех, кто с ним работал, и нормальные отношения с родителями, которые только год назад более-менее начали налаживаться, когда они, наконец, поверили в успех сына и перестали считать его позором семьи. Послать нахер гордость брата за него. Послать контракт, по которому он обязан написать ещё один альбом и провести ряд мероприятий по продвижению. Учитывая, что контракт должен быть продлён ещё на шесть лет и это уже практически решённый факт, он хотел послать нахер десятилетнюю карьеру успешного музыканта, которая совсем недавно вышла на международный уровень.

Он был готов бросить всё это к ногам Чимина просто за то, что тот коснулся его.

Как бы сильно Юнги не влекло к нему, как бы сильно тело не изголодалось по его прикосновениям, а сердце болезненно не ныло в груди, стоило только подумать о возможности быть вместе по-настоящему… Это были достаточно инфантильные мысли. Находясь там, где он находился сейчас, как он мог всё бросить?

Юнги прислонился к стене затылком и закрыл глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу. Внутри кричал ураган противоречивых чувств и эмоций. Может быть, так Чимин чувствовал себя по отношению к нему, когда принимал важные для себя решения? Как когда предложил ему перекантоваться у него пару дней? Неважно, что Юнги предпочёл ночёвки в подсобке бара. Или когда решил поговорить с ним в первый раз? Или когда решил предложить официальные отношения?

Если Чимин так себя чувствовал в эти моменты, то Юнги готов был заново пропитаться к нему безграничным уважением за его силу, потому что чувствовать всё, что он чувствовал сейчас, было невыносимым. Хотелось просто сжаться в комочек, забиться куда-нибудь в угол и переждать бурю, дав кому-нибудь другому разобраться в ситуации. По-детски это всё, конечно, но, блядь, имеет он право слушать своего внутреннего ребёнка?

Ладно, перебор.

Юнги иногда бесила та часть взрослой жизни, в который ты должен брать ответственность за свои решения. Он заебался брать на себя эту ёбаную ответственность. Кто бы знал, как его порой потряхивало, когда надо было принять какое-то важное решение. Когда он уезжал из Тэгу в Сеул, он не мог нормально есть неделю, боялся, что поступил неправильно и утопал в сомнениях. Ну, если угодно, трус. Как бы сейчас было здорово взять эту чёртову ответственность за свою жизнь, за карьеру, за отношения с людьми и отдать кому-то более сведующему. Потому что, блять, реально, кто знает как надо? Научите по-братски…

Однако. Принять решение придётся. Как бы ни хотелось убежать от этого всего, ему придётся остаться и встретиться со своими проблемами. Ради себя и ради Чимина.

Очень хотелось разрешить всё так, чтобы и волки сыты, и овцы целы, но как это сделать?

Во-первых, не стоит тешить себя надеждами, что Чимин всё ещё хочет быть с ним, ведь секс иногда просто секс. Они не виделись четыре года, оба взрослые мужики с потребностями и высоким либидо, может, это реально был просто секс, надо было выпустить пар от недавних эмоций и отвлечься от мыслей.

Во-вторых… Блять, а может?..

Посоветоваться с Чимином? Прежде чем, как обычно, накрутить себя и всё запороть, может, стоит пойти навстречу, а не прятаться в раковину?

Хочет ли Юнги быть с ним? Если бы не неуверенность в себе, он бы ответил положительно ещё четыре года назад.

Была ли уверенность в том, что он достойный партнёр сейчас? Нет. Но Чимин же сам сказал, что Юнги не имеет права решать за него, как ему чувствовать и что думать. Да и откуда Юнги знать как лучше?

В то же время… Как эти отношения вообще могут выглядеть? Типа, эй, я приезжаю раз в полгода или даже реже, мы охуенно трахаемся, а потом я снова укатываю в тур или пишу альбом, или еду на интервью, или пресс-конференцию, или на деловую встречу… А видимся мы с тобой по фейстайму, когда у меня и у тебя остаётся хотя бы доля сил, чтобы поговорить друг с другом. А ещё, скорее всего, мы часто ссоримся, потому что я на нервах из-за графика и релизов, а ты заёбываешься на работе и тебе не хватает моего внимания. Ну, что-то вроде того. Заебись тема, го?

Юнги поджал губы, удерживая себя от того, чтобы не простонать в голос. Досада накрывала с головой, мысли и ощущения путались. Блять, ну почему всё должно быть так сложно?

…

Чимин вдруг почувствовал странное оцепенение. Кружка в руке застыла на пути к губам.

Ничего себе, Юнги инициировал разговор сам. И вчера открыто сказал, что хотел бы всё бросить и ответить ему взаимностью. Чимин поднял на него уставший взгляд.

Тот не отвёл глаз.

Значит, боролся.

За кого? За себя, за него или за них? И если за них, то в каком смысле?

Чимин вдруг почувствовал странное нежелание выяснять что-либо. Наверное, впервые в жизни.

Но Юнги так смотрел на него. Было видно, скольких сил ему стоило собраться с силами, проявить инициативу и не убегать от пронзающего взгляда напротив.

— Что ж, давай поговорим. Это нужно нам обоим, — вздохнул Чимин, не понимая, почему чувствует себя настолько отрешённо.

— Ты жалеешь о том, что случилось вчера?

— Нет. Ты?

— Нет.

Ну, неплохое начало.

— Тебе понравилось?

— Да. Тебе?

— Тоже.

Так они никуда не продвинутся. Юнги, спасибо, что задаёшь точечные вопросы, но, может, ты хочешь перейти на более существенный уровень?

— Ты веришь, что вчера я говорил тебе правду?

Блять.

Чимин, смотревший в это время на остывающий кофе, снова поднял глаза. Что можно было прочитать во взгляде напротив? Страх, сомнение, уязвимость, нерешительную решительность, желание убежать, желание остаться и борьбу. Может, что-то ещё, но Чимин сегодня был сам не свой, восприимчивость в нём гасла с каждой секундой.

Верил ли он ему? Что ж. Если говорить, то говорить абсолютно откровенно, иначе в этом нет никакого смысла.

— Я не могу сказать, что верю тебе так же, как верил раньше. Сейчас я сомневаюсь в тебе.

Юнги, казалось, физически стало больно от этих слов.

— Почему?

— Почему? Потому что ты уехал. Потому что избегал меня, потому что люди меняются, особенно когда им двадцать лет, — Чимин немного подумал, поставив наконец чашку на стол. — Потому что я не хочу верить тебе.

Юнги судорожно вздохнул. Эмоции поднимались внутри, но он приказал им молчать. Не время сейчас.

— Ты обижен на меня?

— Да. Я пытался не обижаться, но, видимо, слишком привязался к тебе, — Чимин нахмурился, почувствовав, как по телу разлилось неприятное ощущение. Его снова затошнило.

Юнги помолчал, не сводя с Чимина своих блестящих чёрных глаз с тенями недосыпа под ними. Выглядел он откровенно плохо.

— Я говорил правду, Чимин. Я поклялся тебе, и эта клятва значит для меня ровно столько же, сколько раньше.

Это радует. Но опять же, верить или не верить? — вот в чём вопрос.

— Ты хотел бы попробовать всё сначала? — в конце голос Юнги дрогнул, но взгляда он не отвёл. Не отступал. Сам с собой боролся, внутренне рвал кожу на запястьях и ногах, где висели кандалы собственных страхов и запретов, сжав зубы шёл к Чимину, несмотря на собственные слабости, но за четыре года Чимин построил новые стены и отгородился от мира заново. Как бы ни желал Юнги разорвать внутренние цепи и прорваться к нему через боль, слёзы и кровь, кусая губы от напряжения и жмурясь от заливающего глаза пота, до Чимина было не достучаться. Новые стены сверкали фундаментом, ведь из слабости возникает сила. Его стены были выстроены из боли и брошенности, они были построены на костях последней надежды, поэтому стояли прочно и поражали своей непробиваемостью.

— Нет, — ответил Чимин, чуть помолчав, чувствуя, как упало обескровленное сердце. Он отпихнул его ногой в угол, чтобы больше не мешало, и мёртвым взглядом посмотрел на Юнги. — Больше нет, — добавил он тихо, опуская в его сторону рукоять топора.

Словно палач, ничего не чувствующий к своей жертве, он апатично отметил, как внутри ничего больше не играло, всё утихло. Будто кто-то переключил рычаг. Он смотрел на застывшего Юнги, видел, как его пронзало болью, как прошибало внутренние органы, крутя их в мясорубку, видел, как в его глазах стояли слёзы, но ничего не чувствовал. Привычные нежность, забота, мягкость, ласковость, желание выслушать и обогреть, узнать поближе, желание доверять и принимать его всего, желание дарить объятия и защищать от всего мира, желание целовать и желание обладать, желание восхищаться и восхищать, желание мечтать о будущем и наслаждаться настоящим — всё это умерло в нём. Только вот когда, он заметить не успел. Умерло ли это всё разом в какой-то определённый момент времени или умирало постепенно, разлагаясь внутри все эти четыре года? А то, что он чувствовал к нему совсем недавно? Было ли это реальностью или всего лишь отголосками прошлого?

Чимин отчаянно пытался достучаться сам до себя и никак не мог понять, почему именно сегодня его переклинило и куда делись все краски. Вроде вчера они, сильно потускневшие, но всё же были? Что с ним произошло?

Юнги всхлипнул, вырвав Чимина из мыслей о своём состоянии. На столе между ними лежало окровавленное, пронзённое острым словом сердце. Выглядело оно откровенно жалко. А в углу валялось ещё одно, оно больше не билось и больше никому не было нужно.

— Прости, — мягко, насколько мог, произнёс Чимин. — Можешь меня не провожать.

Юнги вздрогнул, взглянул на лежащее в крови сердце перед собой, бросил взгляд в угол, где крови больше не было, и посмотрел на уходящего к двери Чимина. Всё в нём кричало и молило о том, чтобы он не уходил.

— Я провожу тебя, — сказал он сипло: голос куда-то вдруг пропал. — Тебя не выпустят в любом случае… — он поднял глаза к раздражающе белому потолку, стараясь не проронить ни слезинки.

Чимин ничего не ответил. Он взял было синюю толстовку с собой, но в последний момент решил оставить её там, где лежала. Обулся, проверил в джинсах телефон и ключи от машины и, не оборачиваясь, вышел, оставив обескровленное сердце в квартире Юнги. Оно ему больше было не нужно. В груди зияла дыра, но особого дискомфорта она не приносила. Даже вызывала чувство странной ностальгии, хотя так плохо Чимин, наверное, никогда себя не чувствовал.

Юнги вышел за ним, ничего не видя перед собой из-за эмоций.

Молча они спустились на лифте, молча прошли по двору, Чимин шёл вперёд, Юнги — за ним. Молча они подошли к парковке.

Чимин пытался завести машину, но двигатель никак не откликался на движения ключа. С каменным лицом, он вышел и заглянул под капот, сделал какие-то выводы сам себе и поджал губы.

Заглохла, ясное дело. Блять, надо же было проверить…

— Я заберу машину позже, — сказал он бесцветно.

— Я вызову тебе такси, — кивнул Юнги, доставая телефон и слепо тыкая куда-то в экран.

— Я сам.

Чимин достал телефон и начал вбивать адрес мастерской. Они вышли с парковки к пешеходному выходу. Юнги приложил карту, калитка открылась и они вышли на улицу. Прямо напротив них был парк, где было их место — небольшая скамейка под фонарём и плакучей ивой у пруда, где они делили не один поцелуй, не одну мысль и не одну сигарету. У Юнги заныло в груди там, где раньше было сердце. Заболев отказом Чимина, он как-то сразу про всё забыл, оставив его умирать прямо на месте преступления, пригвождённым к стойке ножом.

«Нет. Больше нет».

Чимин вдруг тоже засмотрелся туда, где предположительно стояла их скамейка. В глазах его невозможно было что-либо прочитать, хотя Юнги впервые ни на секунду не сводил с него взгляд.

Такси подъехало на удивление быстро. Видимо, водитель решил, что будут щедрые чаевые, раз вызов идёт из такого района.

Чимин повернулся к Юнги и положил горячую ладонь на холодную щёку. Взгляд напротив должен был волновать своей неприкрытой болью и просьбой не оставлять одного, но не волновал. Чимин приблизился к нему и оставил на вечно искусанных губах последний невесомый, но очень мягкий поцелуй.

Юнги дрожаще выдохнул и инстинктивно подался вперёд, но Чимин бескомпромиссно отстранился и ушёл к такси, более не оглядываясь.