Промокшие спички

Декабрь – тот самый месяц, когда на пару со снегом наступает и то волшебное настроение предновогоднего чуда. Хочется петь, танцевать, дарить улыбки окружающим и верить, что с боем курантов в твое жизни обязательно произойдет чудо. Ты подумываешь о планах на будущее, веришь в минутное счастье, надеешься, что все изменится.

Но только не Оля. Для нее декабрь – месяц, когда борьба с булимией становится невыносимой. Она и сама не могла объяснить, почему это происходит именно в такой волшебный месяц. Но вместе с секундными приступами счастья, ее все чаще и чаще охватывала паника. И, если раньше можно было хотя бы попытаться предугадать наступление приступа, то теперь же, стоило снегу выпасть за окном, они стали неуправляемыми и непредсказуемыми. Их стало больше. И с каждое утро, собираясь в универ, она видела монстра в отражении. Бесформенное чудовище, которое никогда не станет счастливым. Которое не имеет право на существование.

Булимия – это не болезнь, которую можно запросто вылечить приемом таблеток. Здесь нужно сражаться всем сердцем и всей душой, дабы добиться результатов. Нужно рвать внутри себя границы, проходить через стыд и испуг. Нужно бороться, иначе в один из дней она поглотит тебя.
Нужно побороть то, что сидит внутри тебя, но пока получалось лишь лежать на кафельном полу в ванне и реветь навзрыд, пока никого нет.

А что после?

Ничего: Оля продолжает жить, будто бы ничего не произошло, будто бы так все и должно быть. Она привыкла к тому, что люди – эгоисты. Они не видят очевидного, не слышат всхлипов, не чувствуют ничего кроме себя. Впрочем, так и нужно. По крайней мере, наверное, она бы поступила точно также, будь чуточку счастливее и менее... уродливой.

Но только не он – светлый луч в ее жизни. Тот, кто видел, слышал и ощущал больше, чем требовалось. Он чувствовал ее каждой клеточкой своего тела. Светловолосый парень по имени Ярослав всегда спасал ее. Вот только всему же есть предел, так? Когда-нибудь и у него лопнет терпение возиться с больной на голову идиоткой. Зачем? С его задатками он запросто может найти себе красавицу. Но тогда зачем носится с ней? Зачем? Из-за жалости или, быть может, попросту ради веселья?

Вот только ответ куда очевиднее, чем кажется на первый взгляд: у каждого своя бездна в душе. У каждого своя пропасть и своя борьба.
А бороться вместе – это всегда проще, когда проблемы схожи. Когда, убивая одну, ты спасаешь и самого себя.

- Оля, ты совсем мало ешь, - тем временем не успокаивалась мать, читая в очередной раз нотации о питании.

А ведь раньше они почти не разговаривали: за день могли обмолвиться парой слов, после чего каждый занимался своим делом. Родители никогда не вмешивались в жизнь дочери, считая, что она уже самостоятельная и умная девочка, а значит, что никогда не влезет в глупости. И, быть может, искренняя любовь засела где-то глубоко в их сердцах, но выражать они ее так и не научились, прикрываясь материальными подачками. Плохое настроение? Одиноко? Проблемы? Вот тебе деньги, сходи куда-нибудь или купи себе чего. А на любую попытку начать разговор отвечали просто: «Прости, но на данный момент у нас нет времени, держи, купи себе что-нибудь».

Но любовь не купишь за деньги. И, к сожалению, многие этого так и не поняли.

А, быть может, все из-за того, что сами были воспитаны также.

- Я нормально питаюсь, мам.

- Не груби мне, я ведь вижу.

- Но не замечаешь очевидного.

- Ты можешь не говорить загадками, а сказать прямо?

У вашей дочери булимия, Мария Сергеевна, так лучше?

Булимия – это не простуда, о ней люди привыкли молчать, держать в себе и медленно умирать изнутри. Булимия – это не «ты плохо питаешься» - это желание показать, что ты нуждаешься в любви. Ты хочешь, чтобы тебя обнимали, чтобы пожалели те, кто обычно не обращает внимание. Тебе хочется, чтобы с тобой говорили и чтобы тебя ценили. Хочется, чтобы попросту любили.

Булимики – это люди, которые не знают, что такое любовь и какого это, когда любим. Они всегда одиноки. Даже когда вокруг них полно людей.

Инопланетяне в нашем мире: слишком ранимые, запредельно доверчивые и до ужаса искренние. Они – маленькие лучики, которые могли бы светить ярче других, если бы в какой-то момент их попросту не сравняли с грязью. Не похоронили в собственных недостатках и не поставили надгробный камень стандартов. А после, когда поздно что-то менять, удивляются, почему все закончилось именно так.

Каждую ночь она плачет в соседней комнате, топит надежды в переполненной ванне с пеной. Каждый прием пищи – борьба, где даже яблоко может оказаться последней каплей.

Эти люди иные и попросту внеземные.

Есть, о да, иные дети — тайны,
Темный мир глядит из темных глаз.
Но они отшельники меж нас,
Их шаги по улицам случайны.
Вы — дитя. Но все ли дети — тайны?

- Почему ты такая невыносимая?! Теперь понятно, почему у тебя нет друзей!

- У меня есть друзья! Есть! Слышишь? У меня есть друзья!!!

И вновь скандал, обидные слова и проклятые слезы, опаляющие щеки. Оля ненавидела свою слабость. Она была слишком слаба. Но у нее есть друзья, есть! Она не изгой, у нее они есть: настоящие, не выдуманные, не плод воображения  н-а-с-т-о-я-щ-и-е. Они есть, да, они точно существуют, их много, они все ее любят и ценят. У нее есть те, на кого она может положиться, есть те, с кем приятно быть и есть те, кто всегда рядом. Они есть. Она не отшельница, она не сумасшедшая, не полоумная истеричка и не невыносимая. Она – это она и у нее есть друзья! Живые! Настоящие!

Они у нее есть. Есть. Друзья.

Мать прекрасно знала, что слова – лучше ножа, когда дело касается дочери. Она попросту хотела ее успокоить, но в итоге все обернулось иначе. Что с ней? Почему некогда улыбающаяся девчушка изменилась? Во что превратилась ее дочь? Обычная подростковая депрессия?

Ну да, переходный возраст и все дела, который изо дня в день уносит жизни людей.

А ведь Оля просто хотела, чтобы эта женщина когда-нибудь подошла и обняла ее. Но, увы, у них в семье это не принято.

Но у нее есть друзья. Настоящие.

И, не будь Оля помешана на собственных мыслях, она бы услышала звонок домашнего телефона. Она бы, скорее всего, подняла бы его, услышала знакомый голос, а после бы соврала, что у нее все хорошо. Но вместо этого девушка сидела у себя в комнате, повторяя одну и ту же фразу: «у меня есть друзья».

Эта тема всегда была для Оли болезненной, ведь с самого детства она не умела заводить друзей. Из-за того, что она вечно болела, в садике этому она так и не научилась, а придя в первый класс, мигом почувствовала себя чужаком. Ей хотелось общаться, но никто почему-то не принимал замухрышку в свою компанию. И тогда, не найдя ничего лучше, она попросту покупала друзей, принося новые игрушки, делилась мелками и дарила разноцветные резинки для волос. Оля надеялась, что когда-нибудь они примут ее, подружатся с ней по-настоящему. Но вместо этого пропасть между ними росла.

Она пыталась отыскать поддержку в матери, но кроме новых игрушек ничего не получала.

А еще она боялась собственного отца, ведь за каждую детскую шалость на нее кричали. Александр Анатольевич всегда славился несдержанным характером и постоянно кричал на дочь, когда та банально спотыкалась. И, пока другие катались с горки, она боялась испортить купленное пальто. Она боялась терять вещи, боялась что-то сломать, боялась сказать лишнее слово – ведь за любой ошибкой следовал крик.

Знает ли она, что такое любовь? Нет, но Оля прекрасно знает то ненавистное чувство, когда на тебя кричат. Когда ты раз за разом начинаешь искать причину в себе, винить за каждое несчастье и попросту ненавидеть за то, что существуешь. Она ненавидит себя еще с тех самых пор, когда в порыве родители сказали, что она – нежеланный ребенок в семье. А после, успокоившись, как ни в чем не бывало, звали к ужину. Они не умеют извиняться, думаю, что все само пройдет.

Но дыра внутри нее с каждым криком разрасталась, душила петлей у шеи.
А после, проговаривая про себя заветные слова, ее руки машинально потянулись к перочинному ножу, лезвие которого игриво поблескивало в тусклом сиянии настольной лампы.

- Кто вы такой? – послышался перепуганный голос матери. – Саша, тут какой-то...

И дверь в комнату с грохотом распахнулась, а Оля не могла поверить тому, что видит. Все получилось как-то наигранно и нелепо: вот у нее проблемы, а вот и вечный спаситель с татуировкой крыльев на спине. И вправду Хоул – светловолосый маг, который многократно спасал Софи. Человек с дырой в душе, но, спасая других, нашел ту, которая спасла и его самого.

- Даже не думай об этом, - рявкнул он, рывком запихнув перочинный нож в одну из полок рабочего стола. И, захлопнув дверь, продолжил: - Ты как?

- Как ты тут оказался?

- Повторяю вопрос: ты как?

- Нормально.

- Хренально.

Он улыбнулся самой доброй улыбкой, которую Оля когда-либо видела и, сев рядом, молча обнял рыжеволосое чудо. Она дрожала, не понимала, что за странное чувство кольнуло в груди, и не слышала ничего вокруг кроме убаюкивающего шепота. Он успокаивал ее, тихо-тихо нашептывая что-то. А она обнимала его до боли в ребрах, чувствуя, как родные крылья дарят умиротворение.

Такого попросту не может быть. Он предугадывал каждый шаг, легко обходил препятствия и ловко добивался результата. Парень с другой планеты, знающий как бороться с чумой двадцать первого века. Светловолосый юноша с чистым сердцем, но продырявленной душой.

Он и она – два человека с бездной в душе.

- А я говорил, что черный тебе пойдет.

- Можно подумать, что ты женскую грудь в лифаке не видел, - но майку все-таки поправила.

- Дурочка, - и, улыбнувшись, прижался головой к некогда оголенной груди. – Какая же ты теплая, Оля. Черт возьми, какая ты теплая.

- Яр...

- М?

- Можно тебя спросить кое о чем?

- Допустим.

- Я... Мы... друзья? Я не навязываюсь, просто, понимаешь,..

Но ответа не последовало. Вместо этого парень коснулся указательным пальцем лба, медленно провел вдоль переносицы, а после остановился. Губы. У нее идеальные губы, которые она так любит красить красной помадой. И ведь не знает, сколько раз за это время он останавливал себя, чтобы не сорваться и не зацеловать эту заплаканную мордашку, эти плечи, эту грудь, которой она светит, будто бы перед ней и не парень вовсе. Он хотел ее, но знал, что сейчас, когда за дверью притаились родители, это не самый лучший вариант. Но было ясно: еще несколько выходок с ее стороны, еще раз оголенные плечи, еще раз эта безмерная футболка, еще раз эти крепкие объятие, еще раз этот щенячий взгляд – и он не выдержит. Гиору нравилось в ней все, но она не ценила себя.

Глупая девочка по имени Оля.

- Рыженькая дура.

- Блондинка.

И это стало последней каплей. Он слишком любил ее улыбку, чтобы вот так вот просто отпускать. Ему нравилось все в ней, даже то, как она забавно морщит нос от слез, как смеется заразительным смехом, как стесняется, чтобы в следующую минуту послать к чертям. Яру нравилось и то, что она понимала его. Они были слишком похожи, чтобы вот так вот просто стать разными.

Ее изъяны – его фетиш.

А еще она совершенно не умеет целоваться, что не могла не забавлять. Ее попытки перехватить инициативу на себя, эта ребяческая страсть и дрожащие руки у него на спине – все это было слишком хрупким мгновением. Сон на грани реальности. Небо перед началом грозы. Человек на краю пропасти. Она сводила с ума, заставляла трепетать нарисованные крылья и попросту вселяла жизнь, затягивая его собственную пропасть.

- Яр, - выдохнула Оля, хватая воздух припухшими губами.

- У тебя вот тут помада, - и вновь эта улыбка, эти музыкальные пальцы на ее щеке и этот взгляд надежды. На нее еще никогда никто так не смотрел.

- У тебя тоже.

- Слижешь?

Ярослав Вельф – любимец многих и попросту талантливый музыкант никогда не думал, что любовь может нагрянуть столь внезапно и нелепо. Вот так вот, сидя на полу с такой домашней и такой зареванной девчонкой, он почему-то понял, что она и есть то самое спасение. Частичка его бездны, недостающий пазл откровения. Она именно та, кого он так давно искал и чего в душе боялся. Гиор не думал, что судьба, одарив даром любимчика, сыграет с ним такую шутку. Рыжеволосая девчонка с такой знакомой бездной в душе. Он и подумать не мог, что когда-то вновь столкнется с той, кого люто ненавидел – с булимией. С этой костлявой стервой, которая однажды чуть не погубила дорогого ему человека. Но она справилась, смогла противостоять этой стерве и теперь, быть может, счастлива. Нет, она точно счастлива, уж он-то знает.

А что теперь? А теперь он видит точно такую же девочку-бездну, которая, взяв откуда-то салфетки, бережно вытирает ему остатки губной помады. Она слишком печется о нем, слишком. Ее движения аккуратны, каждое прикосновение похоже на дуновение весеннего ветра, а этот сосредоточенный взгляд – ты слишком добра к нему, рыжеволосая девочка-чудо.

Глупая, какая же ты глупая, Оля.

- Иди сюда, - и, притянув к себе рыженькую, добавил: - Моя.

- Останься со мной.

- Как пожелаешь, как пожелаешь, Оля. Я буду с тобой, буду. Только прошу тебя, не губи себя, сражайся, борись, бейся до последнего, впивайся ногтями в кожу до крови, но сражайся с ней. Прошу тебя, Оля, глупая Оля. Не позволяй ей погубить тебя. Прошу. Оля, моя глупая Оля.

- Ты ведь видел ее когда-то, так? Ты предугадываешь каждый мой шаг, знаешь, когда у меня будет очередной приступ. Ты поступаешь иначе, Гиор.

- Это произошло, когда мне было всего девять и закончилось лишь тогда, когда мне было пятнадцать. Все это время я мало с кем общался, всегда был с ней, спасал ее, говорил, чтобы она прекратила. И знаешь что? Она справилась, Оля. Я видел ее слезы, чувствовал, как она обнимает меня, пытается найти во мне опору, надежду, поддержку. Нам даже пришлось уехать и чуть больше года мы жили в Индии. И больше эту костлявую суку я не видел. Она ушла и теперь я вижу потрясающую женщину, которая поборола себя.

- Вижу, она значит для тебя многое.

- Она всегда была, если и будет такой, Оль. Именно эта женщина воспитала меня таким, научила любить себя, провела сквозь границу стандартов и открыла мир с иной точки зрения. Я видел, к чему ведет желание показать себя, довести до призрачного идеала. И когда-нибудь я обязательно познакомлю тебя с ней, Оль. Думаю, ты обязательно понравишься ей. Ну что ты так на меня смотришь? Моя мама не кусается, не бойся.

- Яр...

- М?

- Я хочу бороться. Я хочу стать человеком. Знаю, что не имею прав на то, чтобы... но...

- Я помогу тебе, Оль, помогу, - прошептал Яр и поцеловал маленькое чудо в висок. – Но будет сложно, милая. Но мы справимся, так?Справимся, а пока... Хочешь прогуляться?

- Конечно! – а в глазах заблестели искорки надежды на лучшее.

- Тогда марш в ванную умываться, красавица.

Но стоило девушке выбежать из комнаты и скрыться в ванной, как Ярослав моментально изменился, а от улыбки не осталось и следа.

- Просто научитесь ее любить, хорошо?

- Что ты имеешь в виду? – не понял отец.

- Я имею в виду то, что вам нужно полюбить ее, попробуйте показать ей свою любовь не через материальные вещи. Поддерживайте ее, разговаривайте с ней и постарайтесь не грубить. И, надеюсь, что у вас есть надувной матрас?

- А это еще зачем? – на этот раз голос подала мать, нервно кусавшая губу и, как показалось парню, до крови.

- А это для меня, - и, не дожидаясь ответа, переключил свое внимание на дверь в ванну, которая до сих пор была заперта: - Эй, ты там умерла, улитка?

- Скоро буду.

Вот только Оля, до этого прекрасно слышавшая разговор Ярослава и родителей, включив напор воду по максимуму, тихо плакала, надеясь, что в скором времени увидит свет из этого лабиринта черных красок. Она покинет ее, даст Яло вновь сиять, а почерневшая комната засияет в свете чистой души. Девушка надеялась, что когда-то сможет вздохнуть полной грудью и почувствовать себя свободной. Избавится от оков, сбежит из замкнутого круга, и никогда не будет корить себя за лишнее яблоко. Она полюбит себя. Сильная. Справится.

И лишь старуха, засевшая с темном уголке, тихо посмеивалась, держа в руках заржавевшие спицы, на которые нанизывала почерневший бисер. Она-то знала, что так и будет, но не думала, что дойдет этого. Они снова встретились: этот светловолосый ублюдок и она – костлявая сука. Вот только в этом поединке она не проиграет. Булимия с каждой убитой душой становится сильнее, умнее и изысканнее. На этот раз в ее списке был такой пункт, и она знает, на какие болевые точки надавить, чтобы победить. Она не проиграет ему вновь.

Булимия – это больше, чем просто пищевое заболевание. Она не вылечивается. Даже те, кто якобы победил ее, каждую ночь просыпаются от собственных криков. Каждую ночь им снятся кошмары, что она вернулось, а отражение в зеркале вновь и вновь приобретает секундное уродство.

Но Оля верила, надеялась, цеплялась за протянутую руку светловолосого юноши и благодарила судьбу за то, что он есть.

А вера, как известна, способна на многое. Особенно, когда она – это светловолосый ангел с крыльями из собственной бездны.

***

Люди, способные любить себя – сильные и действительно счастливые, ведь сейчас такой дар – большая редкость. Особенно, когда с самого детства тебя постоянно с кем-то сравнивают, к чему-то ведут и чего-то ожидают. Так и с Олей: за все это время никто из родителей не додумался попросту заглянуть в комнату к маленькой девочке, поговорить, так, ни о чем, но о многом. Нет. Вместо этого, если разговор и заходил, то всегда сводился к одному: учись, стремись и тогда, быть может, ты станешь счастливой, не такой как мы. Вот только кто знал, что маленькая рыженькая девчушка видит счастье иначе, по-своему: в нем нет успешной работы за границей, выгодных друзей и удачных партнеров по бизнесу. Вместо этого она всегда мечтала о том, чтобы у нее была дружная семья. Не видимость таковой. Настоящая, живая и любящая: где люди общаются, смеются, говорят о погоде и смотрят нелепое кино вместе. Где тебе не тычут на твои недостатки, где никто не тянет поводок на себя, где и вовсе нет этого самого «намордника счастья». Ей хотелось слышать колыбельную перед сном, а не придумывать себе сказку самой. Она мечтала о заботе, но вместо этого жизнь научила видеть спасение в мягких игрушках – ее маленьких защитниках от напастей.

Вот только раньше монстр был куда мельче и безобиднее: небольшой комок черной шерсти, который изредка покалывал в области сердца. И, если когда-то его можно было придавить мизинцем, то теперь и руки по локоть будет мало. Заразе, как известно, свойственно развиваться, когда корень не лечится. Когда обычная простуда спускается на самотек, а после перерастает в двухстороннее воспаление легких. С тех самых пор Оля и забыла, что такое, когда легко дышится, когда тебя обнимают и когда попросту любят. А было ли это когда?

Говорят, что каждый любит по-своему, но с каких пор любовь имеет параметры? С каких пор показывать свои эмоции – плохо? Но именно так и думали родители девушки, постоянно заботясь о мнении окружающих. Изо дня в день вместо слов утешения или поддержки, она слышала: «Не кричи, соседи услышать», «не смейся, а то соседи начнут жаловаться», «говори тише», «некультурно, неприлично, нельзя так, не так, не этак».

А ведь она попросту хотела говорить, делиться секретами, ходить в кино и попросту улыбаться, но вместо этого перед ней была картинка идеальной семьи. Здесь нет любви, но есть забота о мнении окружающих. Если и отдельная ячейка для недостатков. А вот там, в комнате, где живет одинокая Яло, есть и еще один сундук, скрывающий в себе много тайн. В нем лежат стопки белых листков, на которых остатками грез написаны оскорбления, которые она слышала от них, самых родных людей. Они не замечали этого, говорили в порыве эмоций, а потом попросту забывали, даже не заботясь о том, чтобы заглянуть в комнату к дочери. И, быть может, на одну слезную ночь стало бы меньше.

Оля ненавидела плакать, считала, что это удел слабаков, но не могла с этим бороться. И, кто знает, с чем это связано: со слабостью духа или, быть может, с тем, что спицы, некогда вставленные меж ребер, вот-вот достигнут сердца? Каждый раз, обещая себе больше не плакать, она из ночи в ночь утопала в собственной слабости, заглушая всхлипы никчемностью. И надеялась, что когда-нибудь сможет набрать ванну из собственных осколков и утонуть, оставив после себя ничего. Ей просто хотелось, чтобы после смерти о ней все забыли, будто бы ее и не было вовсе. Будто бы она – сбой системы, побочное звено, которое, как правило, обязано быть заменено на новое, совершенное и ничуть не похожее на Олю – рыжеволосую девчушку.

И, если бы не та встреча в метро, все было бы именно так. Тогда, стоя у края платформы, ее до боли в щитовидной железе завораживал блик света из туннеля. Хотелось сделать шаг, но что-то остановило, будто бы чьи-то крылья схватили, оттянули и вместо того чтобы покончить с собой – зашла в вагон метро. Была одной из тысячи, но именно с ней госпожа Судьба решила сыграть забавную шутку, поручив непутевому клубку нитей отыскать себе приключение. Именно с того самого дня почерневшая путеводная нить начала приобретать свой первоначальный цвет. И, кто знает, может, в будущем Оля будет вспоминать это с улыбкой.

А пока рыжеволосая дурочка идет рядом с ангелом, который почему-то понимал ее без слов, запросто предугадывал ее будущий шаг, ловко преодолевал преграду пыли, которая служила своего рода защитой. Тем самым невидимым барьером, которым ловко прикрывалась Оля, и который так сложно было разглядеть неопытному глазу. Но светловолосый парень с замашками высокомерного урода – именно он видел то, что так пыталась скрыть девчушка. Видел каждую бусинку, каждый лучик света в ее душе, даже те спицы, которыми что-то вязала сука Мия – это он видел, поэтому и решил, что остаться хотя бы на одну ночь – лучшее, что он мог сейчас сделать.

Оля. Странная девочка по имени Оля, с виду так напоминающая загнанный в угол закат: окружена тучами, грозящими вот-вот обрушить всю свою злость на идущих под ними людей. Но она изо всех сил пытается светить, пытается дотянуться до прохожих, хочет подарить мимолетную улыбку, мечтает, чтобы каждый из них любил себя и был любим. Чтобы люди верили в себя, в то время когда у самой глаза на мокром месте, а на руках виднеются пару мелких язв – последствия моральной болезни, которую так ненавидел парень. Ведь тогда, когда ему было всего ничего, он уже сталкивался с ней, боролся и победил. Но теперь, будто бы вернувшись в прошлое, костлявая дура изрядно изменилась, а способы морального уничтожения стали куда изощрённее.

Но он найдет способ и в этот раз одержать победу. И уже окончательно изгонит Мию не только из своей жизни, но из жизни близких людей, которые его окружают.

Близких? С каких это пор Оля является таковой? Она-то? Девчонка, которую он знает всего ничего? Когда все началось? Когда вообще такие мысли начали приходить к нему в голову? Тогда, соприкоснувшись взглядами в метро? Или, быть может, тогда, увидев ее во второй раз? Когда увидел под мостом? Когда сам протянул наушник? Когда она заговорила про книги? Или же тогда, когда спас поцеловал ее?

Но до чего забавно наблюдать за ней сейчас: идет рядом, укутавшись в безразмерный шарф, всячески пытается избегать взглядов в сторону парня и, конечно же, покусывает все еще припухшие после поцелуя губы. Глупая до боли в ребрах, невыносимая до пульсации в висках, безумная до нервного срыва.

Если что и раздражало в этой ситуации, так это то, что, казалось, сам Яр подхватил чертову неловкость. Всего на секунду ему стало как-то неуютно, а при попытке отвлечься все сводилось к одному – к ее, черт возьми, губам.

Да уж, если ты и болен, Яр, так это любовью бешенством.

А еще он понял, что почти ничего не знает о ней, впрочем, как и она о нем. И это не могло не раздражать. По какой-то необъяснимой причине ему вдруг захотелось знать о ней все, даже то, что, казалось бы, ему не нужно. Он хотел.

Яр – это еще тот собственник.

А еще он ненавидел, когда его ставят в неловкое положение, поэтому привык быть готовым ко всему.

Но она – странная девочка по имени Оля – постоянно ставила его в это дуратское положение, заставляя весь здравый смысл куда-то уходить. Будто бы и не было ничего здравого в нем вовсе. Когда, казалось бы, нужно думать головой, у него начинало думать другое место. То, которое раньше очаровательного мозга поняло, что, а точнее кто, нравится мальчику и что нужно делать, чтобы девчонка окончательно забила на свое самокопание. Вот только парень он был приличный, и насиловать никого не хотел, да и, судя по родителям, девочка воспитывалась в суровых условиях старой закалки: до свадьбы ни-ни и никаких разводов. Не удивлюсь, если они еще, когда малышка соберется связать свое будущее с кем-то брачными узами, заставят простынь выносить, мол, смотрите все, какая я правильная.

Вот только сам Яр прекрасно видел то, что скрывалось за этой маской правильности: будь ее семья чуточку проще – малышка бы могла пойти в самый настоящий разгон. И, конечно же, если бы в ее голове не сидела одна высокомерная сучка, убивающая изнутри.

- Я хочу знать о тебе всё.

От услышанного Оля даже сбилась с привычного ритма собственного шага, но ничего не ответила. Лишь задумчиво посмотрела в сторону небольшого сугроба, потом на Яра, а потом, кивнув собственным мыслям, сказала:

- Булгакова Ольга Александровна. Семнадцать лет. День рождения пятнадцатого марта. Учусь на переводчика в нашем вузе. Любимый цвет у меня до последнего времени был черный, но начинает нравиться смесь серого с белым. Когда было пять лет – болела воспалением легких и сама по себе была ребенком, которому легко простудиться. Теперь же простуда особо не берет. Воспитываюсь, как ты понял, в малообщительной семье. Каждый сам по себе. С детства хотела некой нежности, дружелюбности, поэтому часто разговаривала сама с собой и вообще была странным ребенком. Верю в судьбу и мистику. Первый поцелуй состоялся сегодня в 18:27.

Все это она говорила на одном дыхании, будто бы тараторила, боясь упустить что-то важное. Лишь на последнем предложении – то ли от недостатка воздуха, то ли от очередного приступа неловкости – она запнулась, а после и вовсе чуть ли не по самую макушку укуталась в шарф грубой вязки. Но Гиор ловил каждое слово, будто бы последний глоток перед смертью, а после, глядя на свою забавную спутницу и то, насколько комично они сейчас выглядят со стороны, не смог сдержаться.

- Вельф Ярослав Николаевич. Девятнадцать лет. День рождения двадцать первого января. Учусь на экономиста, но просто для корки. Если карьера не сложится – пойду на курсы татуировщика, а там устроюсь в салоне и буду делать людям радость. Подрабатываю в группе «Клото», впрочем, тебе это известно. Любимый цвет... Цвет распогоживающегося неба. Про детства свое я тебе уже немного рассказывал. Богдан, кстати, – друг детства. С остальными же свела сама судьба, каким образом – это уже их дело, стоит ли тебе рассказывать – я в вершителя судеб не записывался. Ты уж прости, но дружеские тайны не выдают. Первый поцелуй был в двенадцать на дискотеке в лагере. Первый секс был в шестнадцать, а...

- Яр.

- А, это не надо было говорить, да? Сорян, рыжик...

- Я не об этом.

- А что?

- Больно? – казалось, что еще немного и девушка утонет в собственном шарфе от неловкости ситуации. С каждой секундой молчания девушка будто бы растворялась в собственных мыслях, терялась и, еще пару таких вот молчаливых пауз, и она сбежит от него, Ярослава. Но он не мог не отметить, что смущение ей чертовски к лицу. Да ей все было к лицу, просто она этого не понимала. Глупая девочка по имени Оля. Ты просто не представляешь, какие мысли посещают его местами сумасшедшую голову. Оля, глупая девочка по имени Оля, почему ты не видишь очевидного?

Еще тогда, в магазине, забредя по случайным обстоятельствам в отдел нижнего белья, его долго не отпускала одна лишь мысль о том, что ты носишь нечто подобное. Кружевное белье, затуманенный взгляд, легкая дрожь и искусанные губы. Приглушенный свет, оголенные плечи, хриплый голос и, черт бы тебя побрал, растрепанные волосы ведьмовского цвета. Гребаная гулька, которая откровенно начинала действовать на нервы, сколько же раз он представлял себе тот момент, когда распускает этот чертов капкан сдержанности. Как же ему хотелось увидеть ее, настоящую. Без того барьера между ними, без нелепых фраз-защит, без Мии в голове. Ту самую сумасшедшую рыжевласку: улыбающуюся, смеющуюся, с покрасневшими губами, нелепыми фразами и попросту глупыми вопросами.

Ему хотелось сказать ей слишком многое, но не сейчас. Рано, Ярослав, еще слишком рано, чтобы вот так вот наносить удар. Потерпи еще немного, подожди. Придет время, и ты раскроешь перед ней все карты, поставишь в тупик, загонишь в собственную бездну и подаришь свободу.

Ты подаришь ей собственные крылья. Настоящие. С ними она сможет летать.

- Что больно? – отвечает он сухо, но, сколько же грязных мыслей посетило его голову от одного только странного, пошлого на его взгляд вопроса.

- Первый раз – больно?

Вот на этот раз пришел черед Ярослава сбиваться с шагов и путаться в невидимом шарфе, который, кажется, в его собственном воображении был в три, если не в четыре раза больше самого парня. Но смущало ли его это? Единственное, что не укладывалось в голове – это странные вопросы, которые вечно исходят от этой чудачки. В то время как многие расспрашивают его о бывших, она задает ему тупиковые и поистине странные вопросы.

Больно ли в первый раз? Действительно, Яр же у нас очаровательный мальчик-цветочек с дыркой между ног, конечно.

- Думаю, такой вопрос лучше задать Арике, у вас с ней, ммм, позиции одинаковые – да, назовем это так, но, - неожиданно для самого себя парень остановился, и, прислушавшись к шуму ветра, начал: - Знаю лишь то, что у каждого происходит так, как происходит: кто-то не может встать с кровати, а кто-то же и вовсе ничего не чувствует. Но, Оль, если ты не готова или не уверенна в себе, в своих ощущениях или что-то в этом роде – не делай. Поверь, никуда от тебя твоя девственность не денется, если, конечно, ты не шалишь по ночам. М, ведь так?

- Пойдем уже, я замерзла.

На что парень в очередной раз не мог сдержать улыбки – доводить до смущения, кажется, входит у него в привычку.

А после они молча шли в сторону дома. Каждый думал о чем-то своем, но таком знакомом. Лишь оказавшись в лифте, Ярослав, наплевав на морали, устои и прочую ересь, решил для себя одно: нужно мелкими шажками высвобождать истинную красотку из оков собственного страха. И, как ему казалось, поцелуи в лифте – это прекрасное начало. Как-никак, а научить же девочку чему-то надо, а то целуется она пока до смеха нелепо, но музыканту это почему-то нравилось.

Ему всегда было в кайф кого-то чему-то обучать.

Он всегда хотел быть первым во всем. Даже сейчас, находясь на грани дозволенных чувств, его заводила одна лишь мысль о том, что до этого Оля была абсолютно светлой, будто бы внеземной. Разве такое возможно? Как среди порочных судеб так ловко затесалась она: до боли наивная и до безумства невинная. Первый. Он у нее первый.

Во всем.

Разве такое, черт возьми, возможно?

Яр лишь мог только догадываться, какое сумасшествие творится у нее в голове, какой скачок в пропасть делает сердце и как бесится одна высокомерная тварь. Та самая, что за сегодняшний день чуть умерла от переизбытка приятных эмоций. Но будет ли она мириться с этим? Ну уж нет. Но ослабла ли она? Это да, Мия стало гораздо слабее, а лучей в просторной комнате становилось все больше и больше. Лишь Яло, искренне радуясь за девчушку, порхала, словно бабочка, напевала строчки из давно забытых песен про любовь и попросту рылась в забытых сундуках, вытаскивала маленькие смешинки счастья. Она, как и ее верная подруга Оля, была искренне рада происходящему.

И лишь сварливая соседка с четвертого этажа вновь ругала Ивана Артемовича – статного мужичка лет сорока пяти, который, по ее словам, вновь ремонт затеял, вот и катается со своими строительными материалами, в то время как обычные люди должны пешком ходить.

Вот только, знала бы, что в лифте далеко не мешок цемента, а целующаяся парочка, – не поверила бы собственным глазам, ведь Оля, на удивление, пользовалась популярностью у бабулек как пример для подражания: не пьет, не курит, вечно здоровается и ни разу еще ничего непристойного у подъезда не делала. Другое дело та же Алка с седьмого – хоть и была младше на год, а прослыла в подъезде как наркоманка, профурсетка и вообще разлучница счастливых семейных пар. Почему – ну, это до сих пор остается загадкой для всех нас. Но только не для соседки с четвертого этажа, которая, кажется, и породила эту историю.

***

Бывают такие моменты, когда прошлое прекрасно дополняет настоящее, дарит частичку души и попросту растворяется, будто бы витамины в воде, оставляя после себя новое послевкусие. Так и тут. Прошлое Оли не всегда состояло из ссор с родителями и безобразным отражение в зеркале. Когда-то у нее был свой мостик спасения, куда она убегала, когда Мия только начинала давать свои плоды. Тогда она боролась, тогда и Яло была другой. Храброй, смелой и забавными лентами в волосах. Они обе были чуточку увереннее, счастливее. Когда-то и у нее были дни, когда хотелось плакать от счастья, а не от дикой боли внутри.

Один из таких дней она и решила показать Яру — светловолосому ангелу, который стал дне нее новым мостом, защитным куполом от противной старухи, которая просто так уже никого не оставит. День, когда она стала чуточку старше. День, когда позволено плакать, но она этого так и не сделала. Вместо этого пыталась запомнить каждую секунду происходящего, каждый момент и каждый звук, способный потом напомнить ей об этом.

Если честно, Оля не была фанаткой вот так вот просто раскрывать перед кем-то свои карты, но Ярослав сам настоял, оправдываясь тем, что по интернету нечего смотреть. Либо фильм еще не вышел в качестве, либо он это уже видел и его не впечатлило. Тогда-то он и предложил, мол, нет ли у тебя чего-нибудь про себя. Тогда-то она и вспомнила про ту запись, которую, кажется, не открывала уже длительный срок. Но до сих пор помнит тот холод на мосту, полет шариков в небо и прощальные объятия.

— Ну-ка, посмотрим, какая ты была на выпускном, Оль, — беззаботно заулыбался Гиор, еще не понимая, что через полчаса будет думать иначе. Не знал, что за бесцельным просмотром прошлого, он узнает многое, приоткроет дверь к ее душе, увидит то, что так пыталась скрыть. — Знаешь, а Богдан на выпускном напился в хлам. Мы его тогда в компании бомжей оставили, так, для профилактики, так он утром звонил, кричал на нас, что проснулся без штанов и телефона. Как выяснилось, он словил какую-то тетку и попросил позвонить. Хотя, был бы я на ее месте, не доверял бы свой мобильник парню без штанов.

— Когда-нибудь этот парень отомстит вам по полной программе.

А после, отыскав на ноутбуке нужную папку, включила видео и, кажется, окончательно ушла в себя. Растворилась в моментах прошлого, в беззаботном счастье и будто бы вновь очутилась там, на своем выпускном, который был несколько лет назад.

Гиор попросил рассказывать, кто, что и где происходит, а Оля была лишь рада. Она, устроившись поудобней, говорила, говорила и вновь говорила. Девушка так и не притронулась к тарелке с поп-корном, в то время как Яр уже успел опустошить одну из них. Ему почему-то захотелось есть, в то время как девушке кусок в горло не лез. Вместо этого она рассказывала, вспоминала что-то из той, прошлой жизни, улыбалась.

— Знаешь, до девятого класса я хотела поскорее уйти. Правда, ужасный класс был. Даже классную вспоминаю с ужасом. Но все же решила остаться. Пожалуй, это одно из немногих решений, о котором я не жалею.

Была ли она душой компании? Нисколько, скорее уж зверушкой в клетке, особенно тогда, когда только-только пришла. Страх, странный ужас почему-то не покидал ее, чертова паника с примесью костлявой старухи. Да, тогда она уже была, Оля знала ее в лицо, но всячески пыталась не обращать внимание. Девушка до сих пор помнит свое желание о том, как ей хотелось прожить эти два года в мире. Быть серой мышкой, жить под серой вуалью невзрачности. Но как-то не сложилось, за что и благодарна.

Не помнит, когда точно поняла это. Не знает, что именно произошло, но в какой-то момент начала борьбу. Заговорила, заулыбалась, засмеялась. Стала заметной, пусть и не центром, но маленьким пазлом этой большой мазайки.

Особенно она помнит тот день, когда в ней что-то окончательно перевернулось, когда в душе расцвел первый цветок надежды. Первый плющ, сумевший обвить старуху, приостановить ее и в какой-то степени победить. День, когда они ехали в каком-то малолюдном автобусе, каждый говорил о чем, но было такое чувство, будто что-то иначе. Было на удивление спокойно и душевно. Да, именно так. Душевно.

Дни, когда она прогуливала, когда говорила с кем-то, когда чувствовала себя какой-то невидимой частью — в сердце всё это до сих пор отдается иным ритмом. Воспоминания нельзя удалить, разрушить, выкинуть. Их нельзя сломать и в этом вся боль: ты можешь вспоминать тысячи раз, но никогда не почувствуешь то, что уже было. Это прошло, испарилось, окончательно завершилось, оставив после себя послевкусие уюта.

-Улыбка, — вдруг сказал Ярослав, прекратив-таки уплетать за обе щеки. — Здесь она у тебя настоящая. У вас всех.

— Знаешь, у нас почти никто не плакал. Думала, что зареву при первом же упоминании, но так и не заплакала. Странно, правда? Может, я просто все преувеличивала?

— А может ты была просто слишком счастлива для слез? Ты только посмотри на себя, на всех. Вот вы сидите, слушаете речи учителей, родителей. Вам не надо плакать, за вас говорят глаза. Это уже далеко не школьники — взрослые люди. Знаешь, заплакать всегда легче, чем изобразить непритворное счастье. Потому что второе всяко сложнее, чем пустить пару капель. Тогда вы были счастливы, а поплакать вы всегда успеете.

— Ты определенно странный, Яр.

— Могу сказать о тебе тоже самое, — после чего потянулся за новой порцией вредной еды, правда, увы, так до нее и не дотянулся. Оля отодвинула тарелку подальше, объясняя тем, что с такими темпами он и ее саму в скором времени съест, так что самое время убавить пыл и дать желудку переварить хотя бы то, что уже успело там оказаться.

Парень, конечно, так просто сдаваться не хотел, но на какое-то время решил прикинуться послушным ребенком, дабы усыпить бдительность его спутницы. А после, когда та, если повезет, заревет над каким-нибудь моментом, вернуть-таки себе родное и очень вкусное кушанье.

Ведь едой Яр пытался хоть как-то заглушить свое подсознание, поедая всё вокруг, иначе в мозгу вновь появятся совсем иные мысли. Гиор никак не мог вот так вот спокойно и беззаботно реагировать на ситуацию, ведь родители, явно не вовремя осознав свою вину, решили покинуть квартиру, предоставив «детей» самим себе. И все бы ничего, если бы не этот кошмарный внешний вид одной рыжеволосой особы, которая будто бы специально решила свести его с ума. Снова на ней какая-то бесформенная майка, снова эти губы ярко-алого цвета и — боже — этот невинный взгляд. Неужели она и вправду ничего не понимает? Но тогда, несколько часов назад, она отвечала на поцелуй как взрослая. Почти как взрослая, если бы не ее, опять-таки, очаровательная нелепость. Она просто ни с кем еще не целовалась. Да как такое, черт бы побрал всех, возможно? Такое еще разве может быть? Оля, милая девочка по имени Оля, ты способна свести с ума любого, но, к счастью, твою индивидуальность до сих пор так никто и не заметил. Кроме него — мальчика с блондинистой шевелюрой, дивной улыбкой и просто с синдромом бога за пазухой. Музыкант с крыльями на руках и светлой целью. Музыка для него это не просто звучание нот — это желание донести до мира спасение.

Он и она — два человека с ранами в душе. Светлые, но вот-вот готовые к прыжку в бездну.

Иногда Яр думал, что у него есть что-то старческое, этакий раритет среди молодежи. Несмотря на всю его заносчивость, была в нем та самая изюминка, которая делала из него некое подобие на джентльмена. Или человека, который просто ценит внутренние качества, а не оболочку, которую так легко изменить. Странно, да? Вот и он так думал. В какой-то степени и он странный, а не только эта рыжеволосая девчонка.

Кажется, они оба сошли с ума и даже не заметили этого.

— Оль.

— Что?

Но вместо очередного вопроса, которого так ожидала Оля, она получила самое настоящее покушение на свою собственную персону при помощи щекотки, которую, кстати, девушка терпеть не могла.

— Яр! Что ты делаешь? Угомонись!

— Что, щекотки боишься? Все, смерть твоя пришла!

— Иди к черту!

— А ты — к ангелу, — с этими словами парень ловко подмял одну самую очаровательную девушку на свете под себя и, улыбаясь, поцеловал.

Он всегда хотел сделать так: дурачиться с ней, шутить (притом не всегда прилично), говорить о чем-то возвышенном, а после резко перескочить на нелепую тему и, конечно же, ему хотелось вот так вот ее поцеловать. Просто так, на эмоциях. Чтобы она неумело впивалась своими губами в его, чувствовала себя уязвимой, понимала его жесты и слышала его ритм, следовала за ним. Ее беззащитность, граничащая на лезвии некого безумства, — это он в ней всегда любил, но как жаль, что заметил не с самого начала. Тогда, в метро, эта была лишь корка той самой Оли, которая сейчас под ним. Та самая девчонка, неужели их и вправду свела Судьба?

Та же, в свою очередь, устроившись поудобнее в кресле, наблюдала за парой и, кажется, уголки ее губ дрогнули в мимолетной улыбке. А тот злополучный клубок, когда-то вцепившийся за Олю в надежде, мирно почивал, явно довольный случившимся. Как-никак, а Судьба ему ничего за это не сделала, лишь обронила пару слов о том, что теперь история будет куда сложнее, чем планировалась первоначально. Сам того не понимая, Клубок спас одну вот-вот утонувшую судьбу одной рыжеволосой девчушки. Той самой, которая теперь заразительно смеется.

Вот только будущее предрешено и нити давно на своих местах. Судьбу не обманешь, не обойдешь и не переиграешь. Она, как известно, продумывает свой ход до мелочей еще до того самого момента, когда ниточка делает свои первые витки от пульсации жизни.

— Засиделась ты, дорогая, — улыбнулось Время, неожиданно появившееся в комнате.

— Они счастливы, разве этого мало?

— Время не терпит задержек. Впрочем, ты сама это прекрасно знаешь, ведь и от предначертанного не уйти.

— Люди такие странные, правда? Они страдают, находят свое спасение, а после появляемся мы — вестницы разлуки. Мы рушим этот мир одним касанием. Время всегда приходит в срок, а от меня нельзя убежать.

— Когда и мы так думали, разве нет?

Понадобилась половина минуты, ровно тридцать секунд, чтобы успокоить нахлынувшие воспоминания, засунуть их обратно, в черный ящик и выкинуть в ту самую бездну, из которой он выплывает вновь и вновь. Воспоминания — страшная штука, особенно когда знакома с ними лично.

— Разве ты еще помнишь те дни, когда мы были людьми? — усмехнулась Судьба, самодовольно взмахнув рукой. Но, если присмотреться, станет виднеться истина: она отгоняла прошлое. Те самые моменты давно минувших дней, которые запрещено доставать из собственных воспоминаний. Они навсегда утеряны, спрятаны, убиты собственным настоящим. Бесконечной историей верного зрителя, который из века в век смотрит истории чужих судеб.

— А мы ими когда-то были?

После чего обе испарились, но каждая из них до сих пор помнит тот день, когда время прекратило свой бег, а нить судьбы дрогнула раньше времени.

Но их, конечно, не видела наша влюбленная и довольная жизнью парочка. Сейчас, громко смеясь, они жадно целовались, обнимались и, кажется, забыли, что что-то там смотрели. Впрочем, по правде говоря, они вообще забыли о том, что в мире существует что-то еще кроме поцелуев.

Они забыли, что есть еще и старуха, тихо засевшая в своем темном углу. Она, пусть и проигравшая, видела-таки двух неземных дам и прекрасно поняла, о чем шла речь. Её вязание спицами и вправду подействовало, а, быть может, сама Судьба решила побыть на ее стороне.

Пусть даже в итоге Мия потерпит поражение, но уж точно нанесет непоколебимый ущерб каждому, кто посмеет пойти против нее. У нее, в отличие от других, есть свой, рыжий козырь. Милая девочка Оля, которая даже не догадывается, что цветок счастья увянет спустя несколько дней. А потом, когда эта гниль окончательно перестанет действовать, за дело возьмутся иные люди. Профессионалы своего дела. Они вывернут ее душу наизнанку, зальют очищающее средство и отравят заводилу Яло. А если девочка-балерина умрет, то и сама Оля долго без надежды не проживет. Останется лишь оболочка. Тогда-то пропасть и поглотит ее к чертям.

— Знаешь, мне придется уехать на несколько дней, — начал Ярослав и веселье как-то сразу куда-то пропало. — До выхода альбома осталось немного, а у нас еще ничего не готово. Так что мы уедем на несколько дней кое-куда и, придумав нечто дельное, сразу же вернемся.

— С каких пор бар стали называть «кое-куда»?

— Глупая, — ответил Яр, накручивая прядь рыжих волос себе на палец. — Кое-куда — это особое место для Клото, где мы черпаем вдохновение. Оль, извини, но это только для группы. Девушки — это, конечно, хорошо, но музыка — это мое все. По крайней мере пока. Мне нужно высказаться, достучаться до мира, приоткрыть завесу. Я хочу, чтобы музыка стала спасением. Знаешь, у каждого из нас была своя история, милая.

— Ты про порезы на запястьях Арики?

Хоть они уже давно не кровоточили, а лезвия и другие острые предметы в группе были строго под запретом, прошлое никуда не уйдет. Девушка не скрывала, но на вопросы журналистов отмахивалась шутками про переходный возраст и неразделенную любовь. На самом же деле лишь участники знали правду о тех событиях. Она до сих пор боится слёз, как тогда, в детстве. Погоня за дружбой, желание быть нужной и всего-навсего капля сдержанности. Смешав всё это воедино, мы получаем взрывной коктейль терпения, самокопания и порезы на некогда нежной коже.

— Передай ей, что она прекрасная, ладно?

— Как скажешь, милая, — после чего зарылся носом в ее рыжую гульку.

Хотелось ему сорвать резинку, увидеть, как они волнами падают на ее плечи, но нельзя. Когда придет время, Оля сама покажет истинную себя. А пока что нужно ждать и пользоваться моментами. Ему, как-никак, уезжать, а он еще вдоволь не насладился одной мягкой и прелестной барышней. Но, когда приедет и альбом будет готов, обязательно отыграется за свое отсутствие. Благо время позволяет, ведь теперь у них его слишком много.

Оля, в свою очередь, пребывала в некой эйфории эмоций. Она и Он. Вместе. Вот так вот лежат друг на друге, обнимаются, целуются, хохочут, хотя вчера еще были просто друзьями. Странно? Более чем. Но до чего же приятно, когда рядом с тобой есть тот, кто обнимет, утешит и попросту будет любить.

Он понял ее, принял. А она, в свою очередь, стала его маленькой щепоткой вдохновения. Два человека с пропастью в душе, которые не догадываются, что самое ужасное впереди. Всего-навсего несколько часов, чуть меньше дня осталось до того Ада, который ожидает юную Олю, которая только-только ощутила вкус счастья. Яр же будет рвать на себе волосы и искать способ для спасения, ведь он прекрасно знает, что за Ад ее поджидает.

Гиор никогда не желал даже злейшему врагу оказаться там, что говорить о той, которая в одночасье стала для него больше, чем просто друг.

А пока эти двое получали удовольствие лишь от одного касания друг к другу.

— Где я буду спать?

— На полу, где ж еще.

— Злюка, — театрально надул губки Яр, но на долго его не хватило. Представив, как он выглядит со стороны, его вновь пробрал дикий смех. — Вот посплю я на полу, простужусь и мир потеряет замечательного певца.

— Ты гитарист, — Оля даже не думала сдавать позиции, уступая свою законную половину дивана.

— И что? Я — искусство. Мой больной вид никого счастливее не сделает — это уж точно, — и вновь эти утиные губки, объятия со спины, горячие ладони под бесформенной майкой и тяжелое дыхание, опаляющее шею. — Только скажи это, согласись и я буду паинькой.

— Да делай все, что душе угодно, демон!

— Ангел, пончик, я — твой ангел. Ты посмотри, какие крылья у твоего хранителя.

— Укутайся обратно в свою майку и заткнись уже!

— Ой-ой, какая ты у нас нервная цаца. А на видео прямо цветочек невинности, куколка, а теперь сущая колючка.

Честное слово, иногда Оля мечтала задушить этого парня, утопить в ванне собственного сарказма и цинизма. А ведь и вправду ангел с виду, но до чего же колкий язычок у этой заразы. Оторвала бы его с радостью, были бы силы. Но, увы, всё, на что хваталось девушку, так это на очередной поцелуй. Ещё, ещё и ещё раз. Вновь и вновь. Как бы ни начиналась история, а исход был один — касание языками, признания без слов и страсть на грани сдержанности.

Разве это и вправду нормально? Откуда эта резкая нежность, страсть, безумство и уйма ненужных слов? Оля до сих пор помнит тот день на мосту, когда он пришел за ней. Яр всегда помогал ей, просто она это не всегда замечала. Тогда, когда нуждалась в поддержке, та появилась неожиданной молнией, загорелась в небе, но, какая же ты дура, Оля. Почему раньше не замечала этого? А, может, сам Ярослав не хотел этого? Боялся показать себя, предпочитая питать приступами нежности, а потом резать искусственным ножом? Зачем всё это? Гиор, мальчик-ангел, ты слишком идеален для этого мира. Ты слишком прекрасен для нее, для девочки с волосами цвета ржавчины. Но так ли это? Странная история двух любящих сердец. Странное тут все: герои, мысли, чувства и поцелуи. Необычная любовь вполне себе обычных людей.

— Эй, Оль-Оль, ты чего? Я сделал больно? Оль? Что с тобой?

— Яр, спасибо тебе, правда. Большое спасибо за то, что ты есть, — и, обняв парня за шею, позорно заплакала. Тогда, стоя вот так вот, она еще не знала, что секундная слабость была намеком от Судьбы. Прощальным подарком в надежде, что они поймут. Или же, если чуду так и не суждено будет случиться, проведут этот день как можно ближе друг с другом. Рука к руке, плечом к плечу, счастье к счастью.

— Глупая, какая же ты глупая, Оля.

Глупая не только она, Ярослав.

— Мы будем вместе, слышишь? Оль, мы победим в этой борьбе, обещаю тебе.

Вся эта ситуация сама по себе пропитана нелепостью и сарказмом из бисера черного юмора.

Если бы они догадалась, узнали правду раньше срока, дозвонились, поговорили, исход мог быть иным. Но, а теперь, лежа в одной кровати и видя прекрасные сны, они не знали, что мир вот-вот рухнет. Оля вновь утонет в течении собственной боли, а Гиор, вернувшись, станет на тон светлее.

Тогда, вернувшись, он будет засыпать с распахнутыми окнами, но сон не будет идти, не заглянет в его комнату, не споет колыбельную. Вместо этого сердце будет колоть чужая спица.

Много кого будут колоть, но по-разному.

Добро пожаловать в Ад из таблеток, уколов, смертельной дозы снотворного. В место, где люди теряют души, но обретают безумство.

— Я люблю тебя, Оля, — прошептал Ярослав, зарываясь носом в ее мокрые после душа волосы, — наконец-то ты сняла этот ужасный пончик со свое головы.

— Будешь приставать — вылетишь в окно, — буркнула в полудреме девушка, все еще пребывая в каком-то оцепенении от того, что она спит рядом с тем, кого пару часов назад мечтала задушить, а потом целовалась с ним, а потом вновь пыталась убить. Странный он. Или она?

Люблю — странное слово, так похожее на заклинание. Некий призыв о помощи, желание быть замеченным и счастливым. Вот только кто знал, что у этой пару все иначе.

Лишь Судьба на прощание решила подарить им приятные сны, полные радости, ярких красок, нежности. Ведь впереди их ожидает слишком сложный путь. Известен ли исход? Кто знает, кто знает. Справятся ли они? Возможно. Будут ли слезы, истерики и бессонные ночи? А как же без них. Боль?

Прости, но будет больно, милая.

***

Из личного дневника

Я до сих пор помню тот день, когда оказалась тут впервые. Когда только-только переступила порог той тонкой грани нормальности, шагнула за пределы разума и отварила дверь безумию. Было ли мне страшно? Возможно. Я до последнего верила, что это просто страшный сон, что еще немного и я открою глаза, вновь окажусь в том самом утреннем чуде. В том самом воспоминании, когда просыпаешься рядом с Ярославов. Он был рядом, обнимал, улыбался и о чем-то беззаботно шутил. И я смеялась. Наверное я смеялась тогда в последний раз. Теперь же улыбка окончательно исчезла с моего лица, а на ее месте поселилась непробиваемая маска. Кажется, я перестаю чувствовать, испытывать эмоции и верить в чудеса. Больно ли мне? Кто знает, я уже перестала ощущать эту грань между перерывами, но каждую ночь просыпаюсь от дикой боли внутри. Они вытягивают из меня душу, убивают ее, Мию, но вместе с ней уничтожают и меня. Мы срослись с ней, стали единым целым, а они вырывают ее с корнем, оставляя после своих вмешательств шрамы. Хочу ли я домой? Смешной вопрос, если учесть, что сюда меня сдали собственные родители. Теперь ясно, зачем они уехали в тот вечер. Собирали документы, советовались с каким-то напыщенным доктором, как им лучше поступить, что делать. Но меня, конечно, забыли спросить. А я просто хотела быть счастливой.

«У нас много времени» — так когда-то сказал ты мне, а потом они завезли меня сюда, сдали, будто бы собаку в приют для бездомных. Хотя, было бы лучше, если бы просто выкинули на улицу. Тогда бы я окончательно порвала родственные цепи с ними, вернулась бы к тебе, жила бы с тобой. Странно, правда?

Интересно, знаешь ли ты уже об этом? Мальчик-ангел, мне каждую ночь снятся твои крылья. Прошу тебя, не молчи. Приди ко мне, покажи мне свои перья, спустись с небес, засияй, ведь тут так мало света. Здесь всего мало.

Мне мало тебя, ангел.

Мне не хватает твоей поддержки, опоры, твоих слов, твоего дыхания, твоих объятий, твоего присутствия.

Ангел, забери меня, мне здесь не нравится. Кажется, я схожу с ума. Я больна, правда? Я не такая, как все. Изо дня в день мне говорят, что ты не придешь. Ты бросил меня. Тебе не нужна бракованная кукла с больной фантазией.

Мия живая, Гиор, живая. Я вижу ее, слышу. Они вытащили ее с корнем, но я до сих пор ощущаю ее рядом с собой. Это страшно, она шепчет мне, что ты бросил меня.

Все говорят об этом, но я верю в тебя, ангел. Ты придешь за мной, спасешь.

Я жива, ангел, жива.

У меня есть друзья, слышите? У меня они есть, они придут за мной. Они у меня есть.

Я живу. Я все еще жива. Я буду жить.

Я выживу, ангел.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ