Восточный бестиарий

 Мои ноги, под белоснежным одеялом, покоились в лучах дневного света. Свет сочился сквозь раму окна, слегка задернутого полупрозрачной шторой. Темные тени, вода, патруль стали такими далёкими, как вчерашний сон, насыщенный, но не особо приятный.

Одними глазами, не поворачивая головы, я осмотрелся и выяснил, что нахожусь в маленькой больничной палате. В палате находился лишь я один.

Левый висок горел и пульсировал, будто туда вонзили тонкий нож, причем не единожды. Я вытащил из-под одеяла руку и ощупал пораженное место. Там оказался толстый слой чего-то мягкого, заклеенного сверху большим квадратным пластырем, который слегка нависал над глазом. Во рту снова возникли отголоски соленой, всепроникающей воды, и новый, больничный привкус.

Превозмогая боль, я привстал и повернул голову к окну. На тумбочке стоял мой вечный спутник – чёрный рюкзак, а на подоконнике – всё добро из него, исключая только одежду. Только теперь, я понял, что на мне, белая в синюю полоску, больничная пижама. Письма от Арчи из конвертов не вынимали – они сушились на солнце прямо в них. Там же, лежало нечто, похожее на комок бумаги, который испытал все прелести прачечной. Сощурив глаза, я узнал его – это была поэма Арчи.

Я вспомнил, как тонул, и как очутился под дождём на твёрдой земле. Инстинктивно, я глянул на своё левое запястье, но не обнаружил там часов. Они нашлись на тумбочке и не шли, замерев на половине девятого. Утра или вечера? Скорее всего, они стали сразу, после моего первого погружения.

«Зачем я вообще полез в воду?» – спрашивал я сам себя, пусть даже прекрасно знал ответ.

Единственная дверь распахнулась и в палату вошла низенькая молодая медсестра в белом халате с голубыми манжетами. Она поглядела сперва на окно, а потом заметила, что я уже не сплю и губы её растянулись в приветливой улыбке, семидесятилетней бабушки.

– Ой, а вы уже проснулись, – проговорила она, будто мне было лет пять, и я очутился здесь, потому что упал с велосипеда. – Как ваша голова?

– Болит, но терпимо. Спасибо, – ответил я, стараясь как можно меньше крутить головой. – Что со мной произошло?

Девушка коснулась пальцами к узлу светло-каштановых волос, словно там у неё имелись ответы на все вопросы.

– Вы тонули, – проговорила она медленно, как для больного с потерей памяти.

– Та, нет. Я помню, что тонул, – мне пришлось снова вытащить руку из-под одеяла, чтобы ткнуть указательным пальцем на многослойную конструкцию на своём левом виске. – Как я получил это?

Медсестра одарила меня долгим взглядом, но только потом, до меня дошло, что смотрела она вовсе не на меня, а на карман с карточкой, у изножья кровати. Я терпеливо дожидался, пока она изучит историю моей болезни.

– Вы ударились об подводные камни и расшибли себе висок, – она подняла глаза и продолжала без помощи бумажки. – Доктор наложил швы и сегодня вечером он навестит вас, чтобы сменить пластырь. Сотрясения нет.

Я мог с уверенностью сказать, что работает она здесь недавно, чтобы понимать – как иногда опасно рассказывать пациентам всё, что написано в их карточках.

– Ко мне кто-нибудь приходил? – задал я новый вопрос.

Девушка странно посмотрела, будто сквозь меня, и отвела глаза. Она быстро похватала какие-то простыни и спешно покинула палату, ничего так и не ответив.

– Что я такого сказал? Куда вы? – позвал я, до новых выстрелов в голове.

Но она вылетела за дверь, без оглядки.

Я вдруг задумался о судьбе Кипрея, Аконит и Арчи. Может мой друг приходил навестить меня, пока я валялся тут без сознания? Может, это именно он вытащил меня из бурлящего океана?

Как выяснилось позже, ко мне всё-таки приходили. Но не Арчи, и даже не Аконит, а полиция Санлока. Их было двое, оба – мужчины лет под тридцать пять, темноволосые и атлетически сложенные. Только один из них – чуть разговорчивые и повыше ростом. Беседовал со мной только первый, пока второй придирчиво разглядывал меня и мой рюкзак. Приблизившись к подоконнику, он заметил письма, но не притронулся к ним.

Как я и подозревал, они хотели знать: какое отношение я имею к Кипрею Риттеру, по прозвищу Зубоскал, и что могу о нём рассказать. Первый явно хотел знать правду, в то время, как второй полицейский просто желал поскорее закрыть это дело. Я рад был поведать эту тайну хоть кому-нибудь, пусть даже полиции, потому что она жгла мне душу, больше, чем разбитая голова.

Я рассказал всё, что видел собственными глазами, не больше не меньше. Первый терпимо отнёсся к моим показаниям, но второго крайне оскорбил тот факт, что я посмел говорить что-либо в защиту опаснейшего преступника страны. Он даже всерьёз предложил первому забрать меня в участок, но первый тактично осадил его.

А я просто отвечал на вопросы, без уверток и сожалений. Завершив беседу фразой: «Всё. Вопросов больше нет. Всего доброго», они удалились и больше я их не видел.

Через какое-то время в палату заглянула знакомая медсестра, и выражение её лица теперь было гораздо проще и дружелюбнее, чем в тот момент, когда мы расстались. Она толкала перед собой поднос с чем-то, невероятно вкусно пахнущим, а я даже не помнил, когда в последний раз что-либо ел.

– Кушайте и ложитесь спать, – сказала она заботливо. – Вам нужен отдых.

– Не беспокойтесь, я не прочь поспать ещё, – согласился я, притворившись, что смертельно утомился, только чтобы не принимать снотворное. – Разговоры с полицией так утомляют.

Это сработало. Настороженное круглощекое лицо медсестры расслабилась, и она даже отметила свой профессиональный триумф сдержанной улыбкой. А я знал, из опыта одного своего знакомого, из Мунплейс, что нужно как можно реже соглашаться на снотворное. Когда он лежал в больнице, после операции на ребре, ему предложили поспать. Он отказался, и поэтому – после каждого отказа ему приносили порцию снотворного. Потом ему надо было приходить в себя еще и от сонного зелья.

Маленькая медсестра просидела со мной всё время, пока я ел, а после – поставила на тумбочке стакан с водой. Пожелав мне добрых снов, она удалилась, укатывая на тележке грязную посуду. Проследив, конечно, что я действительно лег на подушку и закрыл глаза.

Но если бы я действительно валился с ног от усталости – всё равно бы не уснул. Я находился здесь совсем один, в тишине, и в тоскливо белом цвете. Больше всего на свете мне хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо, не отказался бы даже от точеного профиля Бернарда и его жутких разномастных глаз, если бы только он заглянул сейчас в комнату.

Если пускали полицию, значит кто угодно мог проведать меня. Я был бы рад видеть и Винса, Ричарда, или Нодди ,но они наверняка даже не подозревают, куда это я пропал. Да и какое им дело до парня, которого встретили в одном купе поезда, несколько дней назад. А может, я уже тут неделю валяюсь. Но ни записок, ни новостей... Зря, не спросил у медсестры – какой сегодня день.

Я встал с кровати одним движением, применив весьма героический рывок. Почувствовав жуткое головокружение – упал на подушку снова. Меня даже стало немного подташнивать, и я стал водить по комнате глазами, в поисках чего-то интересного, за что можно было бы зацепиться и отвлечься. Но комната не располагала такими вещами – она была абсолютно белой. Мне пришлось остановиться на своём чёрном рюкзаке, с серебристыми, светооталкивающими вставками. Повернув голову влево, но так, чтобы не задевать пластырь, я пролежал несколько минут, и она стала постепенно приходить в норму. Решил, что не стоит искушать судьбу, ближайшие несколько часов.

Перевернуться на левый бок полностью я не мог – вся эта половина лица начинала пульсировать от тупой боли. Повернувшись же направо, я мог наблюдать лишь соседнюю койку, заправленную и нетронутую.

Через пару часов, а может и гораздо больше, за окном незаметно потемнело. Я давно потерял счёт времени – для меня, по-прежнему, было полдевятого, дня и ночи.

В ту самую минуту, когда я наблюдал как сереют белые стены, в палату вошёл молодой человек. На нём была такая же медицинская форма, как и у медсестры, ухаживающей за мной весь день, вошедшей вслед за ним, секундой позже. Я сразу понял, что передо мной – обещанный лечащий врач.

Врач походил на Арчи – такое же улыбчивые выражение лица, приветливые глаза и выступающие скулы. Пусть даже глаза у него были светло-карие, а короткие волосы – тёмные. Он двигался так легко и развязно, будто уже много лет живёт в этой больнице. Прямо с порога он широко улыбнулся мне сияющей белозубой улыбкой, убедившись, что я уже не сплю.

– Моё имя – доктор Эт. Я пришел узнать, как у вас тут дела, – он мгновенно убрал с лица улыбку, присаживаясь подле моей кровати. – Боли, головокружения есть? Как дыхание? Ничего не мешает дышать носом, ртом?

Я открыл ему всё, что чувствовал, и даже то, как попытался встать с кровати. Доктор Эт с пониманием покачал головой и вскинул брови, посоветовав мне пока воздержаться от лишних походов куда-либо. Но после этих слов мне серьезно захотелось посетить одну комнату.

– Туалет прямо по коридору, напротив лестницы, – ответил он на, незаданный мною, вопрос. – Сейчас я сменю пластырь и вы сможете туда сходить. Только не спешите. Лучше передвигайтесь медленно, ближайшие несколько дней, – посоветовал он, распечатывая пакет с одноразовыми перчатками.

Процесс смены пластыря оказался не из самых приятных. Антисептик, которым девушка оросила висок, заставил место ушиба уколоть меня прямо в мозг. Стиснув зубы, я старался на издавать звуков, хотя бы только для того, чтобы казаться мужественнее в её присутствии.

– Алиса, сопроводите Нокса в санузел. А после, проследите, чтобы он хорошо поел и лёг отдыхать, – вполголоса распорядился доктор Эт, обращаясь к медсестре, которая собирала мусор в одноразовый полиэтиленовый пакет.

Она кивнула и стала быстрее подбирать остатки бинта и бумаги.

– Доктор, – внезапно позвал я. – Эт – это имя, или фамилия?

Что на меня нашло? Я хотел задать совершенно другой вопрос, гораздо важнее того, что сейчас вышло из моего рта.

Эт снова улыбнулся. Его, должно быть часто донимали подобными вопросами, и он привык к ним. Мне уже даже стало стыдно, за тот бред, который несу, но доктор спокойно ответил:

– Фамилия, – и вышел в коридор.

Я так и не спросил – какой сегодня день, ни у него, ни у Алисы. Вспомнил об этом только в момент, когда возвращался назад, в пустую палату, с такого же пустынного коридора. На тумбочке, вместо рюкзака, уже ждал поднос с какой-то жидковатой кашей.

Я так и не понял, что съел, но это было вкусно. К тому же, потянуло на долгожданный сон, который пришел сразу, как только я коснулся подушки. Но мягкое и мгновенное засыпание сменилось, не самым приятным, пробуждением.

Вокруг стояли принизывающий холод и темнота. Я даже не сообразил сперва – есть на мне одеяло, или нет. Выяснилось, что не укрыт, и что завалился поверх него.

Укутавшись поплотнее, уснуть я больше так и не смог, дождавшись первых утренних лучей, пробивающихся сквозь рамы, обминая полупрозрачные шторы. Всё это, мучительно долгое время, до прихода Алисы, я пролежал на спине, запрокинув голову к потолку. Я планировал сегодня же получить выписку, поехать хоть куда-нибудь, встретить хоть бы единственного знакомого, всё равно кого, и единовременно узнать подробности последнего дня фестиваля.

Алиса, с приветственной улыбкой бабушки, внесла в палату тарелку овсяной каши и чай. Как и вчера, она поинтересовалась состоянием моей головы и качеством сна. Я соврал ей, убедив, что спал отлично, подхватывая в руку ложку. И чай, и каша оказались такими сладкими, прямо челюсти сводило. Но это, скорее всего, объяснялось тем, что я уже отвык пить чай с сахаром.

Едва я разделался с завтраком, меня вновь навестил доктор Эт, и задал те же вопросы, которые задавала Алиса. Я соврал и ему. Он безоблачно улыбнулся, пощупал пластырь и пообещал заглянуть вечером.

– А когда можно будет выписаться? – прямо спросил я, не дожидаясь его новых распоряжений.

Доктор перестал улыбаться, даже остановился, не дойдя до двери.

– Как только вы пойдете на поправку, Нокс, – ответил он, гораздо строже, чем раньше. – Отдыхайте, – и вышел вон, забирая с собой все мои надежды на досрочное освобождение.

Но уже спустя каких-то несколько минут, после его ухода, из коридора стали доноситься повышенные голоса и враждебный тон.

– Время посещений – после четырнадцати ноль-ноль! В вестибюле об этом написано! – восклицал один женский голос. – Сейчас – обход!

– Я пришла к своему другу! – спорил другой, невероятно знакомый. – К нему уже заходили, так что я не собираюсь ждать до двух!

– Но есть правила! – не уступала первая, и я узнал в её голосе медсестру.

– Какая разница, если мы уже пришли?!

Они вдруг обе умолкли, потому что в их свару вмешался кто-то третий, с тихим, но весьма авторитетным голосом. Враз, все успокоились, а дверь моей палаты снова отворилась.

Я не мог поверить своим глазам. К моей постели подскочила возбуждённая и запыхавшиеся Аконит. Волосы её были всклокочены, лицо – исхудавшее, будто она просидела без еды несколько дней, но сама она просто светилась от радости, едва увидав меня.

– Стред! – воскликнула она, заключая меня в объятья.

Я ещё не успел приподняться, и Аконит чуть ли не запрыгнула на меня сверху.

– Ты зачем полез в воду? Почему не сказал, что не умеешь плавать?! – сходу налетела она, резко отстраняясь.

Вместо слов приветствия, мне пришлось отвечать:

– Я думал, если смогу провести их – у вас будет больше времени, – я опустил глаза, под её пристальным, но испуганным, взглядом. – Я подумал, что смогу изобразить приличного утопающего.

«Подумал» – это громко сказано – времени тогда было маловато, чтобы воспользоваться данной роскошью.

Чувствуя, как сгущается воздух между нами, я поднял глаза, только теперь замечая, что Аконит пришла не одна. У изголовья соседней кровати стоял Бернард – он-то совсем не изменился. Черная рубашка, черные брюки, аспидно-черные волосы, слегка удлинившиеся. Разномастные глаза непринужденно скользнули по палате, на мгновение задержавшись на мне. Я отвернулся, по-прежнему, не в силах вынести его взгляда, без мурашек по спине. Мы поприветствовали друг друга едва заметным кивком.

– Ну, так получилось же? – ободряюще произнес я. – Ты тут, а... а где Кипрей? Ему удалось уплыть?

Лицо Аконит стало печальным, и она отрешённо подергала себя за рукав той же черной футболки, в которой появилась на фестивале. Тогда я точно понял, что всё пошло не так, как мне представлялось.

– Да, поначалу, получалось, – сказала она неуверенно и тихо. – Люди из патруля сразу заметили тебя и свернули. Мы тогда уже почти добрались до парусника, и там... – мне показалось, что сейчас из её утомлённых глаз брызнут слёзы.

– Кипрей в тюрьме, – жёстко припечатал Бернард, в своей обычной манере.

– Тебя уже допрашивали? – обуздав себя, спросила Аконит.

– Да. И я сказал только то, что знаю, – ответил я, с вызовом глядя прямо в черный глаз Бернарда. – Кипрей неплохой человек, и я не хочу ему зла...

– Меня только-только оттуда выпустили, – проговорила бесцветным голосом Аконит. – За нас с тобой Бернард внёс залог, но... Кипрея сразу увезли, и... я... Это просто свинство! – её глаза сверкнули яростным негодованием.

– Его заковали и везут сейчас в Луналок, – спокойно вставил Бернард.

– Не говори так! – в отчаянии вспылила Аконит.

– Заковали и везут в Луналок, – с нажимом повторил он. – Где и будут решать его дальнейшую судьбу, – бархатистый голос Бернарда раздавался то с одного, то с другого конца палаты.

– Но ты, ты же могла успеть. Вы могли бы успеть уплыть, пока меня вытаскивали, – снова вернулся к началу я.

– Она тебя вытаскивала, – Бернард остановился у ближайшей кровати и сложил руки на груди, а его оба глаза осуждающе ввинтились точно в мои.

Конечно, я снова почувствовал, как по спине пробежал неприятный, и в то же время – удивительный, холодок. Я отвел взгляд, переводя его на сжавшуюся, на краю кровати, фигурку Аконит. Трудно даже представить, как она преодолела невероятное расстояние, только чтобы вовремя поспеть мне на помощь!

Я хотел сказать что-то, что угодно, чтобы выразить свою благодарность, но вышло только:

– Я...не знаю как... что... Спасибо тебе, Аконит.

Бернард на это только возвел глаза к потолку. Аконит же – снова бросилась меня обнимать, будто это смогло бы спасти от колких взглядов со стороны Бернарда. Я чувствовал как у меня начинает алеть лицо – уши вспыхнули сразу.

– И ещё до этого, ты умудрился расшибить себе голову, – пренебрежительно бросил Бернард, кивком указывая на мой левый висок.

– Я думала, что уже всё – опоздала... – пробормотала Аконит мне в ухо, тихо, чтобы слышал только я, но потом снова резко отпрянула, воскликнув в сердцах. – Как же мне надоело терять своих близких!

Она так резко вскочила на ноги, что я даже ощутил, как воздух снова стал густеть.

– Так, что с Кипреем? – попытался сменить тему я. – Его без следствия посадили, или суд будет, или...

– Будет.

Одним единственным словом Бернард поставил точку на этом разговоре. Я понимал, что времени у нас теперь предостаточно будет, чтобы обсудить это дело вдоль и поперек, и не стал сейчас вдаваться в подробности.

– Поэтому, мы сегодня же забираем тебя отсюда, – с лёгкой тенью улыбки, сказала Аконит.

– Я всё устрою, – безоговорочным тоном заявил Бернард, и выскользнул в коридор, горделивой осанистой тенью.

Я хотел спросить ещё про Арчи, и – какой же, вконце-концов, сегодня день, но мыслей хватило только на один лишь взгляд. Я смотрел в зелёные глаза той, которая, рискуя всем, вытащила меня из тьмы. Я готов был теперь идти за ней куда угодно, совершая то, что, до сего дня, боялся произносить вслух. Солёная вода промыла мне не только дыхательные пути, в тот незабываемый вечер.