Глава 3. Создательница саундскейпов
День Ханин начинался с тихого гула. Не того творческого гула, что стоял в студии Хана, а ровного, стерильного, как в операционной. Кондиционеры «Серебряного тона», одной из самых продвинутых студий города, высасывали из воздуха не только пыль, но и, казалось, саму душу. Здесь все блестело хромом и стеклом, сенсорные панели мигали синими огоньками, а единственным допустимым запахом был резковатый, стерильный запах озона от системы очистки воздуха.
Ханин была ассистентом звукорежиссера. Это означало, что она делала все, что угодно, кроме творчества. Она расставляла микрофоны по схеме, которую ей указывали. Она приносила звездным клиентам воду с лимоном, но без косточек. Она сидела за вторым пультом и по первому требованию включала запись, ставил на паузу или запускал бесконечные циклы лупов, пока какой-нибудь продюсер с наушниками за десять тысяч долларов не произносил с умным видом: «Да, здесь нужен более сочный кик».
Сегодняшний клиент, молодой поп-певец с лицом куклы и вакуумом в глазах, уже третий час отрабатывал одну-единственную фразу припева. «Я твой-мой-вой-покой...» — пел он, и Ханин мысленно подбирала к этому звуку идеальный саундскейп. Не скрип половицы, а, скажем, звук стиральной машины, работающей вхолостую. Было бы честно.
Ее коллеги, такие же ассистенты, мечтали стать теми самыми продюсерами с наушниками за десять тысяч. Ханин же мечтала о тишине. О том, чтобы записать треск замерзающей лужи или то, как ветер свистит в узком проходе между двумя домами. Ее творчество было обратным тому, что происходило здесь. Она не создавала звуки — она их находила. Вылавливала из хаоса мира и сохраняла, как энтомолог бабочек.
Контраст был убийственным. В «Серебряном тоне» звук был продуктом. Его очищали, сжимали, насыщали, автотюнили до тех пор, пока от человеческого голоса не оставалась идеальная, безжизненная кукла. А ночью, в студии Хана или просто с своим портативным рекордером, она ловила звуки, которые были живыми именно своей неидеальностью. Скрип, шорох, гул, шепот города — его дыхание.
Когда ее смена наконец подошла к концу, она почувствовала облегчение, как узник, получивший отпуск. Она не пошла с коллегами в бар, сославшись на усталость. Ее ждала настоящая работа.
По дороге к студии Хана она зашла в свой тайник — нишу под аркой старого моста, где акустика была особенной, напоминающей шепот в соборе. Достала из рюкзака рекордер, включила его и несколько минут просто стояла, записывая тишину, нарушаемую лишь редкими каплями воды и далеким гулом машин. Это был ее способ помедитировать. Создать чистый холст, на который позже можно будет нанести краски.
Студия «Рассвет» была ее настоящим домом. Здесь пахло жизнью, а не озоном. Здесь можно было дышать полной грудью.
Хан был уже там, копался в настройках нового (вернее, старого, но недавно приобретенного) компрессора. Он бросил на нее короткий взгляд и кивнул в сторону чайника.
— Заварила уже. Как день?
— Как день, — вздохнула Ханин, наливая себе чашку травяного чая. — Три часа слушали, как человек с идеальным вокалом ищет магию в слове «покой». Не нашел.
Хан хмыкнул.
— Ищет не там. Магия не в слове, а в паузе между словами. В том, как ты это слово выдохнешь.
— Вот именно, — Ханин присела на диван, согревая ладони о кружку. Она помолчала, глядя на пар, поднимающийся к потолку. — Я... эфир его слушала вчера. До того, как он демо поставил.
Хан перестал крутить ручки и повернулся к ней.
— И?
— И ничего. Просто слушала. Он... у него интересный подбор. Чувствуется, что он не просто треки в ряд ставит. Он историю рассказывает. От тишины к шуму, и обратно. Как будто гуляешь по ночному городу один, и из окон домов доносятся отрывки чьих-то жизней.
Она замолчала, снова погрузившись в воспоминания о тех ночных эфирах. О голосе Аена, тихом, без каких-либо радийных ужимок, просто представляющего треки. Он казался таким же одиноким, как и его слушатели.
— Я ему кассету отправила. Ты знаешь. Ту, с звуками парка ночью.
Хан поднял бровь.
— Так это была ты? А я думал, к нам привидение захаживает, посылает анонимные звуковые письма.
Ханин смущенно улыбнулась.
— Мне показалось, что ему это подойдет. Под тот трек, что он ставил неделю назад... тот, с одинокой трубой. И потом... мне просто захотелось. Без причины.
— Без причины — это единственная веская причина в нашем деле, — мудро заметил Хан. — Ну и? Написал тебе?
— Нет, — покачала головой Ханин. — И не написал бы. Я же анонимом. А потом... потом был тот эфир. — Она посмотрела на Хана. — Ты слышал. Это было... мужественно. Или отчаянно. Не знаю.
— И то, и другое, — заключил Хан. — Часто это одно и то же. — Он внимательно посмотрел на нее. «Так почему ты сама ему не написала? Испугалась?
Ханин пожала плечами, глядя в свою кружку.
— А что я ему напишу? «Здравствуйте, я девочка, которая записывает шум ветра, мне понравилось, как вы страдаете в эфире»? Звучит как-то жутковато.
Хан рассмеялся, коротко и глухо.
— Зато честно. Ну ладно. Я его уже к себе заманил. Вчера был. Дал твою кассету. Сказал, что у меня есть напарница-волшебница.
Ханин замерла.
— Ты что?! А что я ему скажу?
— Скажешь «здравствуйте», — невозмутимо ответил Хан. — А потом спросишь, что он слышит в твоих записях. Музыканты любят, когда их о чем-то спрашивают. Это их размораживает.
В этот момент в дверь тихо постучали. Ханин вздрогнула, как школьница, пойманная за подсказками. Хан бросил ей ободряющий взгляд и крикнул: «Открыто!»
Дверь скрипнула, и в студию вошел Аен. Он выглядел еще более неуверенным, чем вчера, и замер на пороге, увидев Ханин.
— А, вот и наш маэстро, — сказал Хан, играя роль непринужденного хозяина. — Аен, знакомься. Это Ханин. Та самая охотница за звуками. Тот самый анонимный поклонник, если угодно.
Аен смотрел на Ханин широко раскрытыми глазами. Он явно не ожидал, что «напарница» окажется девушкой его возраста, с умными, немного испуганными глазами и руками, которые она теребила край своей простой серой кофты.
— Я... я послушал кассету», — выпалил он наконец, словно заученную фразу. — «У знакомых нашел кассетник. Спасибо. Это... невероятно.
Ханин чувствовала, как краснеет.
— Не за что, — прошептала она. — Просто... наброски.
Возникла неловкая пауза. Трио незнакомцев, объединенных лишь странной идеей, стояло в тесной студии и не знало, что делать дальше.
Хан, как всегда, спас положение.
— Ну, раз уж все в сборе, давайте начнем. Аен, у тебя есть тот самый скелет — демка. Ханин, у тебя есть краски — твои саундскейпы. Давайте попробуем их совместить. Аен, поставь свою запись. Ханин, давай ту подборку, что ты записывала на мосту. Ту, с каплями.
Аен неуверенно подошел к пульту, достал флешку. Ханин порылась в своей сумке и протянула Хану свою флешку. Хан подключил обе к компьютеру. На экране возникли две дорожки. Одна — убогая волна демо-записи Аена. Другая — плотная, фактурная волна записи Ханин.
— Играем вместе, — скомандовал Хан и запустил воспроизведение.
И произошло чудо. Точнее, не чудо, а просто совпадение частот, тембров и настроений. Одинокое пианино Аена, с его дрожью и шумами, встретилось с тихим эхом моста, с размеренным падением капель, создававших свой собственный, природный ритм. Капли стали метрономом для плавающего темпа мелодии. Эхо моста добавило звуку объем, глубину, словно эта музыка рождалась не в комнате, а в огромном, пустом пространстве.
Аен слушал, и его лицо постепенно менялось. Исчезала неуверенность, появлялось изумление, а потом и чистая, детская радость. Он смотрел на экран, где две звуковые волны текли параллельно, словно две реки, внезапно слившиеся в одну.
— Вы слышите? — прошептал он, обращаясь к Ханин. — Это же... это же идеально. Капли... они как... как слёзы. Но не грустные. А как будто очищающие.
Ханин кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она слышала. Она слышала, как ее звуки, ее тихие одинокие находки, обретали смысл в контексте его музыки. Они не просто дополняли ее — они вели с ней диалог.
Хан наблюдал за ними с легкой улыбкой в уголках губ. Он не прикасался к пульту. Он просто давал им слушать.
— А если попробовать... — вдруг оживился Аен, поворачиваясь к Ханин, — у тебя есть запись скрипа снега под ногами? Не хруста, а именно вот этого тихого скрипа?
— Есть, — сразу же ответила Ханин, и в ее глазах вспыхнул азарт. — Я в прошлом году записывала, в самом начале зимы. Он очень нежный, похож на шепот.
— Я думаю, он подойдет к середине, — говорил Аен, уже забыв о стеснении, — там, где мелодия становится тише... ему нужно что-то хрупкое...
Хан тихо встал и отошел к чайнику, чтобы подлить себе кипятку. Он смотрел на них: на Аена, жестикулирующего, пытающегося объяснить звук словами, и на Ханин, которая слушала его с предельным вниманием, кивая и уже листая архив своих записей на ноутбуке.
Они больше не были тремя незнакомцами. Они были композитором, саунд-художником и звукорежиссером. Они нашли общий язык. Язык звуков.
Хан поднес кружку к губам и подумал, что давно не пил такого вкусного чая. Рассвет в студии «Рассвет» наступал не с первыми лучами солнца, а вот так — с первым общим найденным аккордом, с первой совместной идеей. И этот рассвет обещал быть долгим и очень, очень интересным.