Глава 1. Ночной эфир отчаяния
Последний аккорд был похож на сладкий, липкий сироп. Аен убрал палец с клавиши, и в наушниках воцарилась тишина, такая же густая и неприятная. Он откинулся на спинку стула, и костяшки его пальцев побелели, когда он сжал ими сиденье. Еще один трек для еще одного безликого исполнителя, который хотел «что-то похожее на то, что сейчас в тренде, но чтоб свое». Эта формула сводила его с ума. Свое нельзя было получить из формулы. Свое рождалось из дыр в носках, из остывшего кофе, из трещины на потолке, в которую смотришь до пяти утра. Оно рождалось из тишины, которая наступала после вот таких вот сладких, липких аккордов.
Он кликнул мышкой: «Сохранить как_Final_Version_3_approved». Архив цифрового ада. Его день подходил к концу. Солнечный луч, робкий и пыльный, уже не доставал до подоконника его комнаты-студии. Комната была завалена проводами, миди-клавиатурами, как мертвые жуки, лежали флешки. А на столе — единственный живой свидетель его настоящей жизни — микрофон для ночного эфира.
Аен был битмейкером-невидимкой. Днем он собирал музыкальные конструкторы для тех, у кого были лица, но не было голоса. А ночью... Ночью он вел «Тихое радио» — интернет-вещание для таких же, как он, одиночек, которые не спят. Его слушала ровно тысяча человек. Иногда тысяча один. Иногда девятьсот девяносто девять. Он знал эти цифры лучше, чем номер своего счета. Это была его паства. Его тихий собор в эфире.
Но сегодня собор пустовал. Даже с тысячей слушателей.
Творческий кризис — это не когда не можешь придумать новое. Это когда старое, твое, настоящее, кажется тебе убогим и ненужным. Аен переслушал все свои черновики, все эти папки с названиями «Набросок_дождь» или «Этюд_тоска». Все звучало фальшиво. Как будто кто-то другой пытается подражать ему же. Он был сиротой собственной музыки.
Эфир начинался через час. Нужно было собирать плейлист. Он открыл папку с новой, модной лоу-фай музыкой, той самой, что имитировала тепло аналоговых кассет и шипение винила. Искусственная ностальгия для тех, кто никогда не перематывал кассеты карандашом. Его тошнило. Он механически перетаскивал треки в плейлист, и каждый клик мыши отдавался в виске тупой болью.
И тут он увидел его. Файл с названием «kolibel. демо». Он создал его месяц назад, в одну из тех ночей, когда город за окном затихал настолько, что можно было услышать собственное сердце. Это была незаконченная мелодия для пианино, записанная в один дубль на встроенный микрофон ноутбука. Слышно было, как скрипят педали, как он дышит, как за окном на секунду проехала машина. Это была не музыка. Это была запись одиночества.
Он никогда и никому его не показывал. Это было все равно что показывать рентгеновский снимок собственной души.
Часы показывали без трех минут полночь. Пора. Он надел наушники, поправил микрофон. Красная лампочка зажглась. Он был в эфире.
— Всем... доброй ночи», — его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Это «Тихое радио». И я... сегодня не в порядке.
Обычно он говорил мало. Ставил музыку, и музыка говорила за него. Но сегодня слова рвались наружу, как гной из раны.
— Вы когда-нибудь чувствовали, что делаете не свое дело? Что все, что вы создаете, — это просто красивая обертка для пустоты?
Он замолчал, слушая тихое гудение в наушниках. В чате замелькали сообщения.
Ты в порядке, Аен?
Обнимаем. Сегодня тяжелый день.
Поставь что-нибудь успокаивающее.
Они были добры. Его тысяча одиночек. Их доброта была еще невыносимее. Она требовала от него чего-то настоящего. А у него не было ничего. Кроме этого файла.
Его пальцы сами потянулись к мышке. Это было безумием. Самоубийством в прямом эфире.
— Я... я хочу поставить одну вещь. Она неидеальна. Она сырая. Но она... настоящая.
Он дважды кликнул на «kolibel. демо».
Первый же звук пианино ударил его по нервам. Это был голый, неуверенный звук. Мелодия была простой, почти детской. Колыбельной. Но колыбельной для того, кто уже не может уснуть. В ней слышалась усталость до костей. Тихий разговор с самим собой в четыре утра. Шум за окном, скрип педали, его собственный вздох — все это было частью музыки. Его музыки.
Он смотрел на чат. Сначала сообщения появлялись, как обычно.
Что это?
Звук как будто записан на телефон.
Это новый лоу-фай? Очень атмосферно.
Потом тон начал меняться.
Слушай, это как-то депрессивно.
Я включил радио, чтобы отвлечься, а не погружаться в чью-то тоску.
Может, хватит? Поставь нормальную музыку.
Сообщения пошли лавиной.
Вырубай это.
Скучно.
Испортил весь настрой.
Кто-то написал: Дневной редактор ночных душ. Хватит ныть.
Аен замер. Его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя голым на площади. Он показал им самое сокровенное, а они плевали в него. Он не выдержал. Рука сама рванулась к микшеру, он резко выкрутил звук до нуля. Мелодия оборвалась на полуслове, посреди фразы.
В наушниках стояла оглушительная тишина.
— Простите, — прошептал он в микрофон. Голос сломался. — Эфир... эфир окончен.
Он вырубил трансляцию. Сорвал с головы наушники и швырнул их на стол. Комната погрузилась в тишину, такую же тяжелую, как и та, что была в его демо. Он сидел, уставившись в стену, и чувствовал, как жгучий стыд поднимается к его глазам. Он все испортил. Он распугал своих немногих слушателей. Он совершил профессиональное самоубийство.
Он просидел так, наверное, час. Потом, машинально, потянулся к ноутбуку, чтобы выключить его. Курсор попал на иконку почты. Он кликнул почти без интереса. Ожидал увидеть гневные письма от слушателей.
Только одно новое письмо. Пришло пятнадцать минут назад.
Адрес отправителя был незнакомым:
Тема письма была пустой.
Тело письма состояло из одной строчки.
Аен перечитал ее. Потом еще раз. Он не верил своим глазам.
Ваша демка... в ней есть душа. Если хотите ее доработать, приходите по адресу: ул. Старая, 7, арка во двор, черная дверь. Завтра, с 18 до 20. Студия "Рассвет".
Хан.
Он откинулся на спинку стула, и по его лицу, впервые за этот долгий день, пробежала тень чего-то, что можно было бы назвать надеждой. Слово «душа» висело в воздухе, мерцая, как единственная звезда в смоговом небе ночного города.