Море
У Намджуна вновь не осталось сил. Вновь он, как несчастная спичка, выгорел и оставил после себя ничего большего, чем просто пепел. Этот пепел, возможно, развеял ветер, а возможно он так и остался незамеченным ни для природных стихий, ни для людей. Для Джуна-то и его усталости любой вариант подходит.
Ему не хочется кричать, метать и рвать, у него сил даже на слезы в последнее время не остается. Просыпаться каждый день, не тратясь на попытки вспомнить сон, который наверняка окажется почти забытым кошмаром, не думать про завтрак совсем и только перед выходом засунуть в рот что-то вчерашнее из холодильника, чтобы не мучать организм, а потом просиживать мучительное время на работе, где он всего три месяца - это день сурка Намджуна, от которого он устал больше всего на свете. Но особенность его усталости в неспособности менять и делать что-то, проще говоря нежелание выходить из зоны «комфорта». Жить в своем колючем гнезде дальше кажется единственным выходом.
Сейчас в его дне сурка что-то, вроде, меняется. Он не думает об этом так уверенно, как думает об отсутствии смысла жизни, но все же немного радуется, оказываясь в парке в чуть ли не полном одиночестве с наушниками в ушах. Звуки воды, с которых начинается песня, чуть успокаивают, налаживают свой порядок в голове Джуна, добавляя в них мысли о море.
Море может быть разным. Оно может быть одиноким, без единого корабля в нем, темным, что сквозь водную гладь не сможет пробраться даже луна, которую, словно после сговора, спрятали облака, и холодным, как руки Намджуна, раз за разом перематывающим песню к самому началу, чтобы насладиться гитарой и журчанием воды. Может быть таким, что стоит лишь по щиколотки погрузиться в него, так этот холод пробирается под одежду, а вместо крови начинает течь смесь чувства одиночества и черно-синей безысходности. Стоит этой смеси добраться до сердца, так оно сразу будто замирает, замедляя действия и мир вокруг в несколько раз. Разум кричит «Выходи! Сейчас!», а он ничего не делает, просто стоит и принимает все то, что происходит с ним.
Море может быть разным, и Ким со своим неумением быть кем-то большим, чем пустая рыбешка, ему завидует. Стоит только солнцу взойти, небу стать безоблачным, как вдруг глубокая синева заменяется прозрачной легкостью, с радостью раскрывающую миру всех своих обитателей. Не чувствуется холод, только приятная прохлада, в которую с чувством облегчения погружаешься.
Намджун надеется, что именно такое море увидит. Но даже если ему не повезет, как происходит в любой иной раз, он верит, что с ним будет рядом кто-то, с кем легкость далеко от моря будет чувствоваться. А пока ему остается только вслушиваться в голос, слова, вызубренные еще давно, мечтать, мечтать и мечтать до того момента, как все не станет хорошо, и в море Намджуна вновь не появится Атлантида.
***
— Можно мне с вами послушать?
Ким, недавно остановивший песню, чтобы включить другую, смотрит с недоумением в поисках голоса и находит рядом с собой стоящего брюнета. Он кивает, дает один наушник, даже не разбираясь, зачем, что и как, и песня начинается, а на умиротворенном лице растягивается мягкая улыбка, после которой незнакомец глаза прикрывает.
Выражение лица Сокджина не такое, словно в нем море бушует, но и не то, что Намджун со своей пустотой носит каждый день, не нравясь не только окружающим, но и самому себе. Оно просто спокойное, такое, какое у человека бывает, когда он в гармонии со всем и, главное, с собой.
Намджун завидует.
Они слушают музыку, и это самая странная вещь, происходившая с Намджуном. Перекинулись пару раз словами, до сих пор не зная имен друг друга; незнакомец похвалил музыкальный вкус парня, говоря, что у него в плейлисте есть что-то схожее, и это большая удача - попасть на Джуна, а Джун сам обрадовался, ведь не нужно переключать песни, но не подавал при этом виду.
Но как только Нам услышал звуки воды и гитару, он погрузился в это море с головой, на уровне рефлекса поставил песню на повтор, пока мысли снова взяли вверх над ним. Сокджин, который заметил то, что слышит эту песню уже не первый раз, совсем не возражал, только качался головой в такт музыке, подставляя лицо несильному апрельскому ветру.
Возвращает в старый парк его жест Джина, у которого голова оказалась на чужом плече так, будто он и не заметил, что сделал это. Но его движения не были резкими, Наму даже казалось, что неожиданностью это вовсе не было. Чувствовать тепло на своем плече, плавно разливающееся по всему телу, было настолько правильным, что у Намджуна, словно ставшего добровольной жертвой русалки, не было претензий. Он даже не хочет, чтобы тот поднимал голову, и эта мысль, часть его внутреннего моря, пугает.
— Слова красивые. Они что-то значат для тебя? — говорит мужчина, заставляя задуматься второго.
Голос Джина красивый, и говорит он так легко, как-будто из него никогда не вытягивали нужных слов, потому что он сам понимал, когда и что к чему. Его голос Намджуну хотелось бы услышать в ракушке, он успокаивал не хуже моря. Сокджин сам спокойный, как дневное море, начиная от его лица с самыми мягкими чертами и заканчивая чем угодно: мимикой, жестами.
— Ничего, вроде. — задумчиво отвечает Джун, — Разве что я также свою Атлантиду потерял.
— Любовь?
— Смысл жизни.
Даже после такого признания Сокджин все равно ничего не сказал, словно чувствуя, что музыка тогда была куда лучше, чем слова. И Намджун вновь подтвердил мысль о том, что сейчас все так, как должно быть, все правильно.
***
Дни Намджуна не становятся ярче после того случая, но мысли - да. Каждый раз погружаясь в серость, он думал о том случае и понимал, как же был глуп, не спросив даже имени брюнета рядом. Стоит только собраться на работу, найти наконец ключи где-нибудь на маленькой кухне, в которой давно нужно прибраться, потому что посуда еще с той недели лежит в раковине и ее так много, что Джун начал пользоваться пластиковой, а за сроком годности продуктов в холодильнике будто (почему будто?) никто и не следит, так парень подбегает к столу и схватывает наушники, вновь прокручивая в голове пленочный фильм с участием незнакомца из парка.
Раньше была всего одна вещь, которая отрывала от всего мира, укутывала в синий плед от проблем и того, что происходит. Это было море. Сейчас же любое воспоминание об этом парне также погружало Намджуна куда-то.
Юнги ему говорил, что все это из-за отсутствия друзей и любых связей в общем. Поэтому стоило только Киму встретить кого-то нового, так он сразу на него накинулся, думая только о нем и жадно желая еще одной встречи, хотя тот незнакомец наверняка уже забыл случай с наушниками. Намджун сам себя не понимал, но и принимать ту правду, с которой до него хотел достучаться Юнги, не желал. Надеялся, что в том парне с мягкой улыбкой и умиротворенным лицом просто было что-то особенное. По какой еще причине на плече может до сих пор чувствоваться чужое тепло?
И сейчас, смотря на раннее время (всего пять утра, а сегодня воскресенье), как на своего врага, Намджун сидел в парке с музыкой в ушах, вспоминая. Но его мысли, кажется, воплотились в жизнь, потому что он увидел того же парня, то же выражения лица и почувствовал то же тепло недалеко от себя, не веря своим глазам.
— Ненавижу приходить в парк без наушников. — делится мужчина, слегка улыбаясь.
— Но вы все равно пришли. — говорит Джун, смотря на старшего, как завороженный, и вынимая из уха наушник.
— Ах, я думал мы уже на «ты». — он неловко усмехается и протягивает руку, — Сокджин.
— Намджун. — Ким запутывается в своих мыслях и движениях, протягивая руку также, из-за чего Джин смеется и пожимает руку. Ужасно неловко.
Наушник снова оказывается во власти немного сонного и теперь вполне знакомого для Джуна парня. Они сидели на лавочке в абсолютной тишине, которую разрушать смела только музыка. Сокджин иногда покачивался в такт с самой нежной улыбкой, танцующей на лице, и бесшумно подпевал. Сорвавшиеся с потрескавшихся губ слова будто растворялись в воздухе, так и не доходя до Намджуна.
— Atlantis. — Киму удалось поймать это слово, сказанное после первых секунд песни.
— Откуда..?
— Признаться честно? — Сокджин улыбается немного неловко, и Намджун смотрит на него так внимательно, как он мог бы рассматривать обитателей подводного мира, если бы такой шанс дался ему, — Я запомнил название и слушал ее после нашей встречи. Даже не знаю, что больше повлияло на это: воспоминания о приятном знакомстве или такая чудесная музыка.
Разряд. Ким плавится из-за сказанного, начинает чувствовать тепло, поступающее во все участки тела, даже без прикосновений. Он впервые за долгое время улыбается, не до появления ямочек и совсем незаметно, но все же делает это.
— А тебе... идет.
Наверное, реакция на самые обычные слова не должна быть такой. Точно не должна.
***
Они обменялись номерами, и Сокджин почти сразу предложил встретиться вновь, с веселым смайликом сообщая, что также может поделиться своим плейлистом, состоящим из рока и Taylor Swift. В любой другой раз Джун мог бы только брезгливо оглядеть человека с подобным музыкальным вкусом, но в тот момент он спешно ответил «да». С таким спокойным, кажется, беззаботным Джином очень хорошо, и Намджун начинает побаиваться новых чувств помимо пустоты, которыми заливают чужие руки душу.
Так прошла неделя, вторая. Встречи становились все чаще, а Намджун - нетерпеливее. Они начали гулять, ходить по малоизвестным кафе с не самой лучшей едой, продолжали делить наушники и музыку на двоих. Кимам полюбился такой формат, когда музыка говорит, потому Джун и запомнил, что включенная Сокджином «hope for the underrated youth» говорит о плохом дне, и спрашивал каждый раз, нужно ли тому выговориться. А Джин в свою очередь заметил, что в большинстве случаев «Golden» - свидетельство о том, что Намджун чувствует себя максимально комфортно в этот момент. И неважно, что он в этом до конца не признается, Сокджин просто замечает это, просто знает об этом.
***
«Я уезжаю в командировку, буду искать твою Атлантиду :D»
«Куда?»
«К морю, должен написать там статью. Надеюсь, ты не будешь против такого общения?»
«Все в порядке, удачной работы.»
Намджун не знает, что он чувствует сейчас, лежа на кровати и проделывая взглядом морскую бездну в потолке. Он понимает, что ничего не поменялось, ведь они все также могут и будут общаться, но отрицать факт того, что Нам привык к их встречам - глупо. Он не хотел отпускать нового друга так быстро, потому что не знал, как именно расстояние сыграет на их отношениях, хватался за Сокджина так, будто без него он станет рыбой без воды.
Его отвлекает уведомление, на которое он нажимает сразу же, и видит новое сообщение Джина с прикрепленным видео. Намджун не так много внимания уделяет смс с одним словом «красиво», а обложка видео его привлекает. Первым, что он видит, оказывается Сокджин, рассказывающий о том, как здесь красиво и безумно холодно. Он смеется, вспоминая забавный случай из поезда, и Нам не замечает, как начинает смеяться вместе с ним. Картинка неожиданно меняется и показывает бескрайнее море, заставляя Намджуна задержать дыхание от увиденного. Синие волны ложатся друг на друга, облизывая песок у берега так расслабленно, не пытаясь догнать кого-то, двигаясь в своем темпе. Не смотря на то, что видео снято было ближе к вечеру, Нам замечал даже мельчайшие детали и перерисовывал себе в воспоминания, тихо шепча: «Вот оно, море».
«Нравится?»
«Конечно. Это безумно красиво, Сокджин»
«И вправду, хх. Я спрашивал у моря, где твоя Атлантида, но оно не отвечает. Может просто прячет ее»
«Ты только это у моря спрашивал?»
«Нет, еще поинтересовался, смогу ли я тогда стать твоей Атлантидой, но оно снова молчало. Чувствую, не полюбился я морю»
У Намджуна шторм внутри из-за последнего сообщения и море вопросов, один из которых был «почему?». А где-то там, у моря, стоял Сокджин, ранее печатавший дрожащими от холода пальцами то, о чем хотел сказать еще вчера, из-за чего считал себя глупцом.
Ким привыкает к ежедневным смс с пожеланиями доброго утра или спокойной ночи, и сам их пишет, когда Сокджин бывает настолько погружен в работу, что времени на сон еле хватает.
У Намджуна все меняется потихоньку: он все чаще проводит уборку дома и в сердце, освобождая больше места для чего-то нового. На месте старой тумбочки в квартире появляется первое большое растение, а болезненное прошлое вытесняет Джин, с каждым разом делая Джуна все ближе к себе.
Намджун совершенно не готов к изменениям. Он, закончив очередную главу психологической драмы, иногда кладет ее на место бывшей тумбочки, после чего книга с грохотом падает на пол. И когда на работе от скуки и вправду повеситься хочется, Нам берет в руки телефон, но заходит в общий с Сокджином чат, интересуясь, как он, а не в галерею для просмотра своих старых фото.
Даже дома отрабатывая то, что не успел сделать в офисе, он печатал короткое и такое банальное «как дела?», вкладывая в каждую букву столько нежности и самого искреннего волнения, каковых Сокджин бы точно не заметил. Намджун размял шею и вновь прилип к ранящему глаза экрану ноутбука, который был единственным источником света в комнате. Но он не получил ответ ни через одну минуту, ни через один час, и начал метаться от одного варианта к другому, от самого безобидного, мол, Джин просто заснул, до того, что заставило не на шутку испугаться за своего друга.
И только в поезде до него доходит вся абсурдность ситуации. Подумаешь, новый друг не отвечает на сообщения несколько дней. Он всего лишь отправил «hope for the underrated youth», к чему такая спешка, поиск места, где может быть Сокджин, и покупка билета? Юнги уговаривал, а Намджун, как под водой - ничего не слышал из того, что говорил ему друг детства на поверхности. Он со своим сердцем и морем совсем рассорился, не желая больше слушать бешеных стуков и красноречивых речей, уговаривающих подумать о своих чувствах к мужчине. Не нужно, не сейчас.
Ким постукивает пальцами по колену, пока в наушниках играет «atlantis», которая в этой ситуации никак не помогает. Он наблюдает за сменой видов за окном и думает: много и обо всем.
***
— Сокджин!
Мужчина в пальто оборачивается, пытается обнаружить того, кто так отчаянно выкрикивает его имя, но взгляд сам цепляется за знакомый силуэт. Сокджин убирает руки в карманы, шмыгая носом, и подходит к парню, не веря своим глазам (которые, кстати говоря, в последнее время плакали слишком часто). Он улыбается как-то криво, но Джун рад видеть его улыбку любой, главное, удалось найти свою Атлантиду (он правда подумал так?).
— Ты что тут делаешь, дурак? — смеется Ким, а его тело со всей силой прижимают к себе. Он не спешит обнимать в ответ, только жмурит глаза, надеясь, что младший не заметит подступающие слезы.
— Волновался. И отправленная песня..
Сокджин сразу понимает, о чем пойдет речь, и перебивает: — Просто хотел, чтобы ты ее не забывал. Разве это повод приезжать в такую даль?
— Совсем не даль. — возмущается Нам, удивленный своей же тактильностью. Когда он успел так открыться Джину?
— Зайдешь на чай? Мой дом недалеко. — Намджун кивает и выпускает из долгих объятий старшего.
Всю дорогу они шли в тишине. Обычно за нескончаемый диалог отвечал Сокджин, но сегодня он молчал, а Джун, в силу того, что отвыкнул болтать не по делу, несколько раз задавал глупые вопросы и отставал. Такое казалось ему непривычным, но разве он в силах что-то менять.
Вскоре парни дошли до небольшого домика, стоявшего от всех зданий отдельно, как отшельник. Слова о том, что на вид он неприятный и совсем не уютный, были бы полной ложью, потому что Намджун от красоты даже охает: не смотря на размеры, дом до безумия красивый (и снаружи, и внутри, но внутри все же красивее). Светло-серые стены с картинами, бежевая тумбочка с растениями красовались в коридоре, а просторная гостиная, куда провел Джуна Сокджин, и вовсе казалась сбывшейся мечтой: синий диван, небольшой столик и пушистый ковер кофейного цвета, не такой современный телевизор и много-много книг, стоящих на полках вместе с фотографиями. Над диваном висела очередная картина, после которой до Кима пришло осознание того, что все картины, видимо, одного автора и в схожей тематикой - обязательно что-то связанное с морем.
— Ваш чай, сэр. — нежно-розовая толстовка подходит Джину, вошедшему с мягкой улыбкой и чаем. На кофейном столике уже стояла миска с печеньем, поэтому мужчина особо не заморачивался со сладостями к чаю.
— Спасибо. У тебя очень уютно. — говорит немного холодно Джун, но тут же смягчает свой тон потянувшимися вверх уголками губ.
Сокджин тихо благодарит с комом в горле и переворачивает одну рамку вниз фотографией. Фотографий в комнате много, но почему-то именно эта заставила Джина измениться в лице.
— Все в порядке, Сокджин..? — спрашивает Намджун с такой осторожностью, с какой берут в руки хрусталь. Ответа не следует, опять.
Рука Нама оказывается на чужом плече, поглаживая, и Джин ставит чай на стол: — Прости, я не готов.
— Это нормально, ты не обязан. Хочешь помолчать?
***
I can't save us,
My Atlantis, we fall.
Часы показывают всего два часа ночи, когда на экране телефона Намджуна высвечивается сообщение старшего, просящего прийти, если он не спит. Конечно Нам спит, но все равно будит себя самыми изощренными способами и вызывает такси. Он недовольно жмурится, убрав руки в карманы, прячет нос в куртке, пытаясь доспать в неудобной машине и выйти уже бодрячком. Неудивительно, что это у него не выходит, и перед, кажется, пьяным Сокджином предстает сонное чучело: они стоят друг друга.
— Прости, что так поздно... — мямлит Джин, провожая в свой дом, а конкретно гостиную, которая немного видоизменялась с того момента, как здесь был Джун. Ну, как изменилась: на столе появились бутылки, разбитая рамка и кусочки одной фотографии. Намджун попытался сложить пазл, и у него это почти получилось, но вдруг снова зашел Сокджин.
— Я... Ох-х, боже. — у мужчины не получается вытянуть из себя ни слова, и Нам прекрасно понимает это чувство, поэтому пытается успокоить друга, вновь укладывая руку на плечо, — Это так ужасно, что я разбудил тебя из-за мелочей, и напился.
— Сокджин, ты ведь знаешь, что я бы не приехал, будь это так ужасно? — старший поднимает на Кима взгляд стеклянных от слез глаз и пытается улыбнуться, — Если что-то случилось... ты можешь сказать мне об этом. Как никак, я тебе говорил.
Он обхватил Джина руками, постепенно впуская того в крепкие объятия. Сокджин что-то рассказывал ему про то, что не привык себя чувствовать так, не привык принимать помощь, а не оказывать ее, но Джун повторял каждый раз, что это нормально, будто та фраза - все, что нужно знать мужчине. На часах три часа ночи, единственным источником света в гостиной стала настольная лампа, которой все помещение не удавалось осветить, из-за чего ситуация становилась еще интимнее, но не в том плане, в каком могло показаться на первый взгляд. Намджун поглаживает по чужим волосам, оставшимся такими же мягкими, хоть и немного взлохмаченными. Сокджин все говорит, так и не приступая к сути, но никто его за это не упрекает. Просто младшему одно было непонятно. Как тот, кто был всегда спокоен, может попросить помощи того, кто никогда не был хорош в поддержке в силу собственного состояния? Джин, безмятежный, будто просил бури.
— Сколько сейчас времени? Меня клонит в сон. — неожиданно прерывается мужчина, отстраняясь от Нама.
— Три часа. — сразу же отвечает Джун, потерев сонные глаза, — Хочешь, уложу тебя?
— Как ребенка? — смеется Сокджин, но не отказывается.
Намджун помогает встать и служит опорой, пока Джин на ватных ногах не доходит до спальни. Он и вправду укладывает того на кровать, включая на прикроватной тумбочке светильник, освещающий только лицо Сокджина и саму тумбу. Парень на время замирает, наблюдая за тем, как старший морщит нос, как подрагивают его ресницы в полусне и как свет ложится на кожу. Ким ему кажется по-домашнему идеальным (если люди так вообще говорят), поэтому отрывать от него свой взгляд не хочется.
— Перестань. — Намджун дергается, пулей встает с кровати, но его придерживают за запястье, — Можешь лечь рядом? — звучит не как просьба, а обычный вопрос.
Нам ложится в незнакомую кровать, на удобство которой жаловаться не смеет. Сокджин тут же поворачивается к нему, а он - к Сокджину, и так смотрят в глаза: Намджун - в красные из-за слез, а Джин - в красные из-за желания спать. Они двигаются друг к другу, но ничего не происходит, все так лишь потому, что каждому хочется согреться.
— Я могу еще сказать? — бубнит Джин, укрывшись одеялом почти с головой, и получает кивок, — Не знаю, должен ли я был сказать это ранее, потому что ты уже в моей постели, но я гей. Понимаю, что ты можешь сейчас подумать, но у меня совершенно нет сил на принуждение и сексуальное насилие.
Сердце замирает: — Пропустим эту часть, я не гомофоб.
Внутри Сокджина взрывается маленький салют, и он в попытках улыбнуться, продолжает: — А мои родители, видимо, да. Такая банальщина, когда родители не принимают своих детей, но я даже не был готов к этому. — он замолкает на полминуты, а Нам внимательно смотрит и слушает, как бы не хотелось ему закрыть глаза, которые у первого уже начали слезиться, — Знаешь, в подростковом возрасте я впервые влюбился в парня и начал делать намеки, которые родители либо не понимали, либо просто делали вид, что не понимали. Но на некоторый период жизни я забыл про это, забыл про влюбленность и попытки каминг-аута, с головой погрузившись в учебу в университете, где на последнем курсе меня вновь встретила неожиданная «любовь-всей-моей-жизни». Опять намеки, опять меня не понимают, опять я забываю. И из-за одной только встречи два месяца назад я решился - пора. — младший сглатывает, а Сокджин смахивает слезы, пытаясь не сдать свой дрожащий голос и говорить твердо, — Меня, вроде, принимают. Я радуюсь, что хотя бы не выгнали из дома, хоть и ответили холодной фразой «Ты взрослый, делай, что хочешь». И то было лучше отказа от меня, вечно желающего любви и одобрения родителей ребенка. Проходит неделя, брат сообщает, что женится, и в тот момент мой мир уже начинает разрушаться
— Ты точно хочешь продолжить? — интересуется Джун вовсе не потому, что ему разговор этот надоел, а потому, что Кима начинает по-настоящему трясти, но тот держится и кивает головой положительно.
— Я... В тот момент понимаю, что у меня одного из семьи нет приглашения. Не расстраиваюсь, нахожу время для поездки к семье, где меня встречают с самыми теплыми речами о том, что те не будут так радостно представлять гея в семье, портить ее репутацию и прочее-прочее. Я, оказывается, всегда был их разочарованием. — пауза. От этой истории сердце сжимается даже у Намджуна, — Прости, я соврал тебе о том, что приехал сюда писать статью, ведь этим я никогда не занимался. — слышится негромкое «ничего», — Единственное, что я писал в своей жизни - это картины. И именно из-за своего выбора стать художником, а не врачом, юристом, да кем угодно, только бы, блять, полезным, меня еще с подросткового периода записали в разочарования. Я выслушал столько неприятного о себе, как сыне и человеке, что в итоге меня, вовсе, вычеркнули. И дали этот дом, чтобы отстал. — «Ты - больше не мой сын. Вот он - мой единственный, свадьбу которого ты не должен испортить своим присутствием» эхом раздается по всей комнате, а в ушах звенит. Джин жмурится, закрывает уши руками, и его тут же заключают в объятия, — Хотел быть хорошим, всегда хотел.
Намджун говорит много о том, что Сокджин никакой не злодей, совсем не плохой, и множество «никакой не» в попытках достучаться до мужчины не с родительской истиной, а со своей. Он чувствует, что должен помочь тому, кто в свое время стал его спасательным ковчегом, и изо всех сил старается, но чувство долга вскоре покидает Джуна. Теперь он делает это просто так, просто потому, что старший не заслужил.
В плечо Нама лбом утыкается Джин, пока он сам рукой проводит по спине, чувствуя, как человек рядом с ним засыпает. Он отодвигается, убирает голову со своего плеча, чтобы не разбудить, но его руку тут же заключают в плен, цепляясь еще недавно дрожащими пальцами. Сокджин притягивает к себе, как-будто знает, что младший не против, и обнимает. В этот раз Намджун тычет носом в грудь, и не жалуется, чувствуя только собственное и чужое сердцебиение: он не может сказать точно, какое у Кима, но у себя диагноз ставит абсолютно верный - стучит бешено, больно ударяясь о ребра и мешая бабочкам внизу порхать.
— А ты сам как?
— Отлично с какого-то момента. — еле понятно отвечает Джун.
— С какого?
— Сам не знаю.
Утро. Лучи солнца украдкой пробираются сквозь участок окна, не закрытый шторами, и отпечатываются на лице Сокджина, будя его всеми возможными способами. Мужчина реагирует быстро, жмурится и ладонью препятствует путь свету, чтобы глаза можно было спокойно раскрыть. Немного проморгавшись и придя в себя (хоть и с головной болью), он опускает взгляд и понимает, что этим утром проснулся, обнимая совсем не одеяло, а тёплого человека, дышащего ему прямо в грудь. Он хмыкает, в лабиринтах разума пытается вспомнить, почему и что случилось, раз Намджун в его кровати, а после осознания его уши немного краснеют: давно он, конечно, не выговаривался кому-то, а уж тем более был настолько смел, чтобы попросить не уходить.
Ким выпускает младшего из своих объятий и встает с кровати так, чтобы случайно не разбудить Джуна, сон который и без того вчера повелось потревожить. Он чешет свой затылок, обнаруживая, что то, что у него на голове, можно назвать птичьим гнездом, и то это будет комплиментом. Но Сокджин не торопится бежать в ванную исправлять это, а просто зачесывает волосы назад, продолжая смотреть на Намджуна. У него брови сведены к переносице, волосы мешаются, заставляя руку невольно потянуться, чтобы убрать прядь, но старший совладает с собой и вовремя останавливается. До него, может, все еще и не доходит то, что тот самый одинокий парень из парка помог ему буквально вчера, при этом одно он знает точно. Нужно отблагодарить.
Что еще может прийти на ум Сокджину с покалываниями в голове после вчерашней «веселой» пьянки? Только такие примитивные вещи, как завтрак и разговор по душам, мол, вдруг самому Наму нужна поддержка. В таком случае он будет из всех сил стараться помочь, а пока Джин переворачивал яичницу, вспоминая картину сонного парня в спальне и улыбаясь (честно, мысль о том, что этот пусть и холодный парнишка слишком часто вызывает улыбки, перестала пугать). В наушниках играл плейлист Намджуна, так как свой он избегал из-за вероятности, что могут нахлынуть воспоминания на какой-нибудь секунде «The Village»; на улице слышалось не так много голосов, потому что сегодня, не смотря на солнечное утро, обещали дождь, вот люди с семьями и спрятались в домах заранее. Сокджин все равно определенно точно хотел поехать сегодня в морю, неважно какому, оно ему нужно было, как смертельно больному лекарству. Хотя, может не только оно.
Из размышлений его выводит проснувшийся Намджун, с глазами которого он встречается, когда вытаскивает из холодильника молоко.
— Что-то ты много приготовил.
— Отличная альтернатива доброму утру. — горько усмехается Сокджин, — Пришлось делать еще одну порцию.
— У тебя гости в такую рань? Боже, мне, наверное, нужно уйти... — потрепанный Джун закрывает лицо руками, сгорая от стыда, а мужчина напротив думает только об одном: его голова, судя по всему, тоже с утра не варит.
— Ты и есть мой гость.
Нам тянет задумчивое «а» и очаровательно улыбается, садясь за стол по приглашению. Он извиняется за свою глупость, в то время как Джин отвечает, что это все пустяки, и хочет уже поблагодарить за вчерашнее, но слышит только пожелание приятного аппетита. За все время завтрака ни Сокджин, ни Намджун не решились поднять тему вчерашнего происшествия. В другой ситуации молчание, может, было бы уместно, и музыка снова смогла бы решить все, но не сейчас, когда им точно нужен разговор. И даже когда старшему перепадает идеальная возможность, единственное, что он произносит, это тихое предложение прогуляться. Намджун кивает.
В машине все также. Только у моря язык развязывается, а слова сами идут на встречу друг другу. Парни отстраненно смотрят в море так, словно пришли сюда порознь, и параллельно делятся переживаниями. Они в очередной раз убеждаются в том, что если судьба и свела их, то только для эксперимента, потому что два моря с перебитыми кораблями явно не смогут помочь друг другу.
Но эти моря пытаются.
Может, Намджун и не лучшая опора, крепкое плечо, в которое в любое время можно начать рыдать без остановки, но он пытается делать все, чтобы не дать ранам Сокджина кровоточить вновь, с головой окунуть в темный омут.
Может, у Джина и не так хорошо получается строить из себя дружелюбного доброго парня, хорошего сына и друга, но младший ему показывает по частям тот мир, где можно без притворства и масок.
— Знаешь, настоящее безумство сейчас то, как мы, израненные прошлым и настоящим, нравимся друг другу. — смеется Сокджин, рукой обхватывая плечо, а второй поглаживая волосы.
Намджун улыбается (опять холодно, но он будет пытаться) и обнимает в ответ, утыкаясь носом в шею: — Мы все равно можем попробовать. Вдруг что-то получится?
***
С намджуновского «вдруг что-то получится» началась история парней длиною в два года. Они стали лекарством друг для друга, в одиночку пытаясь справиться со всем тем, что подкидывает им на пути жизнь. Завели собаку со странной кличкой Атла, и только они знали, какой смысл имеет ее имя; прогуливались с ней по берегу моря, вечно разговаривая о чем-то и слушая музыку, после возвращаясь в уютный домик, где провели небольшую перестановку (инициативу проявил Намджун), чтобы начать жизнь с чистого листа. При этом каждая картина авторства Сокджина осталась на своем месте.
Фисташковые шторы не дают проникнуть большому количеству света в гостиную, но температура в комнате остается довольно высокой: лето обещало быть особенно жарким. Даже это не мешает парням тешится в объятиях друг друга на старом синем диване, с легкостью внутри вспоминая события прошлого. По телевизору, висящему на стене, все еще идет какая-то программа, только ни Сокджину, ни Намджуну до нее уже нет дела, они увлечены совсем другим.
— Кстати, — поглаживая шерсть питомца, лежащего на коленях, Намджун обращается к устроившемуся на груди мужчине, — я так и не понял, почему и после чего ты признался родителям, что гей.
Сокджин заливается смехом и смотрит на Джуна, думая, что тот шутит: — Да ну, разве ты сам не понял? Я ведь говорил, что это было из-за того, что произошло два месяца назад, то есть в то время, когда я начал общаться с тобой, дурак.
— Господи, серьезно? — Ким опускает голову, смотря в глаза старшего, — Хен, ты такой романтик, а я настоящий идиот.
— Ну, ты со своим признанием, что я стал твоей потерянной Атлантидой, куда романтичнее.
— Давай еще поспорим, кто смазливее, мистер Художник.
— Ох, лучше просто поцелуй меня. — Джин ухмыляется.
Их губы смыкаются в ленивом, но таком трепетном, поцелуе, а дыхание сливается воедино. Младший обхватывает талию брюнета одной рукой, второй зарываясь в волосы, а Сокджин сжимает ладонь на чужой груди. Он медленно перенимает инициативу и чувствует то, что стало для обоих обыденностью: счастье и удивление собственной удаче, благодаря которой они встретились. Ким сминает пухлые губы со вкусом меда и персиков, погружаясь в состояние сладкой эйфории.
— Я тебя.. — отстранившись, хочет сказать Джун.
— Тише, ребенок спит. — шепчет Сокджин, намекая на заснувшую собаку, и улыбается, — Я тоже.