Я и Николай-Краков.
Он был так похож на стереотипного учёного (что даже немного странно для современного учёного-математика): очки в тонкой оправе, клетчатый берет, потёртый пиджак, надетый на тёмно-зелёную безрукавку с острым вырезом у горла. Ему не жарко? Только задумавшись об этом, я уже не могла остановиться, мои мысли сбились с пути и потекли по параллельному руслу: я думала о том, что я не знаю даже, в какое время года было записано это видео, что в помещении, где он находился, было как-то неестественно тускло для интервью с настоящей — в узких кругах — звездой, что у него приятный тембр голоса — не низкий, не высокий, богатый обертонами, будто у лектора с большим стажем, что мне неизвестно, вёл ли он когда-нибудь открытые лекции... Поставив видео на паузу, я откинулась на спинку стула. Было немного обидно, что я не могу сосредоточиться на предмете столь же долго, как мои талантливые сокурсники — или, скорее, так, как я представляла себе их способность концентрироваться на предмете. Мы и раньше редко проводили время за совместной учёбой, а с тех пор, как мои друзья ушли с факультета, такие эпизоды стали ещё реже. Мозг давил на барабанные перепонки, грозясь нагло и гадко покинуть угловатую черепную коробку. Пора отдохнуть.
Я позволила тому дальнему потоку мыслей захватить и унести меня. На вид учёному было не больше тридцати. Гладковыбритое лицо, глубоко посаженные глаза, причёска, скрытая беретом... Если брать каждую черту в отдельности, его легко не узнать в толпе прохожих, среди других подобных лиц, но было ощущение, что на нём лежит незримая печать узнаваемости; или это из-за того, что я уже предвзята к нему?.. Вероятно. В этом заурядном наборе не было ничего магического. По крайней мере, для меня.
Или возьмём, допустим, интервью. Nikolayi-Krakow «The initial Concept of Death» — так гласило название видео. На западный манер, хотя его вела русская девочка, а субтитры никто так и не приложил. Первый вопрос, когда мы узнали об этой теореме, был, конечно же: «А Николай и Краков — два разных человека?» Мы смеялись, вспоминая старые анекдоты про великих с двойными фамилиями, хотя, разумеется, очень стыдно над таким смеяться в стенах уважаемого серьёзного учреждения, ведь это совершеннейшая глупость и неуважение к тем, кто выше по статусу. Поэтому я упорно молчала, ожидая, пока одногруппники отойдут — всё равно за общим весельем никто не обращает внимания на частности. Жутко странная фамилия так и писалась — Николай-Краков, а настоящее имя я не запомнила, весь запас памяти израсходовав на его известнейшую теорему.
Но ему, кажется, не хватило этой странности, и он обозвал главный свой труд, тот самый, который уже усердно зубрится студентами, не иначе как «The initial Concept of Death». Я бы ещё поняла, если бы это был парадокс, наподобие удивительных (и просто гениальных!) апорий Зенона, так нет, это были графы. Почему за узлами и дугами ему привиделась сама Смерть с большой буквы?.. И почему вообще подобное название прижилось? Бог видит, все учёные — сумасшедшие. «Оригинальный Концепт Смерти»... Не просто... Как же много он о себе мнил, когда придумывал такое название. А ведь по нему и не скажешь.
Да, он был притягательным. Ещё как. Его биография была для меня покрыта мраком (ведь я не удосужилась залезть в Интернет и разворошить грязное бельё этого, ну... мужчины). Его теория — прекрасна в своей стройности, узнаваема и не менее важна для современного градостроительства, чем мощная архитектура. Его глаза... В них...
Где «тот самый» Краков (Николай-Краков, с улыбкой поправила я себя), а где — самая заурядная студентка матфака, «та самая», первая с конца?
Перерыв окончен. Пора возвращаться к учёбе.
***
Целый вечер я не могла выбросить его образ из головы. Прозаично доедая сухой холодный плов, я думала о знаменитом русском математике современности. Кажется, ему не предлагали Нобелевку за открытие, но он стал кандидатом на какую-то другую, не столь популярную премию. Я знала, что мы никогда не встретимся: мой путь давно известен, я не стану математиком даже средней руки (нет ни таланта, ни усидчивости), а буду программистом в финтехе, получать свою зарплату и обеспечивать семью. Наука может кормить бестолковых, но для этого придётся идти по головам талантливых и усидчивых — не считаю это справедливым, да и вряд ли справлюсь с управленческими обязанностями, к которым обычно приводит подобное «хождение по мукам».
Однако это всё не значило, что нельзя немного помечтать. Я вспомнила маленькое неосторожное движение Николая-Кракова... Он придвинулся ближе и положил острый подбородок на сцепленные руки. Настолько был увлечён разговором, всё время смотрел не в камеру, а на девочку-интервьюера. Терзался ли этот самоуверенный учёный когда-нибудь выбором своего профессионального пути? Думал ли хоть раз о том, чтобы бросить математику? Или же всегда был уверен в своих способностях? Возможно, мне действительно повезло. Я могу учиться и стать кем угодно, меня не ограничивает гениальность в одной сфере. Мне можно всё бросить и начать с нуля, не переживая о «деле всей жизни» и неоконченном «главном труде»; я могу затеряться в толпе без хвоста преследователей и папарацци; могу выбрать спутника жизни, который меня понимает, потому что понять меня легче, чем «Оригинальный Концепт Смерти»...
А легко ли понять Кракова? Я так и не заставила себя посмотреть, одинок он или уже в отношениях. Ведь он... хм... приятен и умён, и просто не может быть один, но где-то внутри (как новоявленная фанатка?) я надеялась, что его сердце ещё не занято; с другой стороны, чем больше счастливых людей, тем мы ближе к мировому господству добра, и я не могла полностью отринуть надежду на то, что он счастлив не только в профессиональной самореализации. Однако я — обычная девушка и (скорее всего, в отличие от Кракова) — совершенно одинокая много-много лет; вот поэтому эти две точки зрения могли сосуществовать в моём сознании на равных правах.
Я ведь тоже хотела бы быть любимой кем-то больше, чем любить весь мир.
Возможно, я так много думала о Николае-Кракове, чтобы он мне приснился...
***
— Эй, ты меня слушаешь?
— Что, прости? — я подняла глаза на Кракова (Николая-Кракова...). — Нет. Последние пару минут уж точно.
— Смотри, у тебя здесь и здесь ошибки.
— Постой, значит, ты настоящий? — я потянулась к нему через стол, чтобы дотронуться до локтя.
Он убрал руку с листов прежде, чем я успела что-то сделать. Раздражённо хмыкнул:
— Не менее тебя. Ты бы лучше так удивлялась своим помаркам, это невероятно, насколько глупой нужно быть, чтобы не заметить.
— Ага, знаю, — обречённо согласилась я и замолчала.
Он что-то писал на свободном листе. Почерк, конечно, мама дорогая... Ему бы во врачи, ничегошеньки не понятно. Символы образовали заумную вязь из чисел и латинских обозначений.
— Так всегда было, — резко прервала его я, и на бумаге расплылось большое чернильное пятно.
Он вскинул голову и гневно взглянул мне в глаза. Из-под тени берета взгляд приобретал ещё большую глубину. Красноречиво постучал по кляксе пером так, что мне стало неловко — и за глупые ошибки, и за то, что прервала ход его мысли. Что я за человек такой?.. Вскоре он потерял ко мне интерес, отвернулся и помахал листом.
— А ты что же, никогда не ошибался? — с вызовом спросила я, защищаясь. — Ну конечно, ты же гений, куда мне.
Не отрываясь от письма, он неожиданно спокойно ответил:
— Нет, конечно, было дело. На свете нет людей, которые никогда не ошибались.
— Ну да, глупо так полагать, ты, как всегда, прав, — эхом отозвалась я.
— Да, я никогда не ошибался по-крупному, но ошибки из-за невнимательности, когда к концу решения теряешь концентрацию, раньше часто меня преследовали.
— Вот видишь! А сам меня стыдишь.
— Потому что ты даже не доказываешь теорему с нуля, а заучиваешь чужое... Моё доказательство.
В груди что-то сжалось, и стало по-настоящему стыдно. Мне хотелось произвести впечатление на него, а в итоге получился обратный эффект.
«Прости...» — подумала я, но вслух ничего не сказала. Он почти закончил писать.
— Не стоит быть такой высокомерной, особенно с незнакомцами, — бросил он. — Тебе пора.
— Нет, не пора! Мы же друг друга...
Мой ответ утонул во тьме, всё вокруг стало лёгким, и остался только образ Кракова, встающего из-за стола с листком в руках. Он не смотрел на меня.
Неужели ты меня не видишь?! Не уход...
Я протянула руку и открыла глаза. Казалось, прошла всего пара минут. Я попыталась вспомнить, что писал Николай-Краков, это наверняка было важно, но в памяти ничего не осталось, кроме кляксы от его чернильной ручки.
***
Перерыв между парами. Только что были те самые графы, которые я... очень-очень сильно не люблю. Не ненавижу. Уже. Но по какой-то неясной причине эта тема является больной для меня вот уже целый семестр. Я даже не удивлена, что Краков обнаружил в моём (своём) доказательстве ошибки.
Интересно, а как бы он вёл пары, посвящённые этому, наверняка его любимому, разделу? Я раньше пыталась поискать его открытые лекции, но так ничего и не нашла, по всей видимости, наставничество — не его сильная сторона. А может, он и правда хороший лектор, только аудитория не нравится. Хотя я больше склоняюсь к мысли, что он просто не любитель светиться перед камерами, ведь по запросу «Николай Краков учёный интервью» находится всего пара видео, одно из которых, разумеется, — Nikolayi-Krakow «The initial Concept of Death».
Как я тебя понимаю, Краков! Мне тоже хочется на секундочку умереть, когда я «решаю» сегодняшние задачи. Конечно, трояки (с трудом) хватаю по всем факультативным дисциплинам, но графы терзают меня больше всего. Вероятно, теперь я придаю им так много значения не только потому, что это самое слабое звено в цепи моего обучения...
А какой предмет был худшим для него? Забавно, если физкультура — он выглядит чересчур нескладным и худым даже в пиджаке и безрукавке, и руки слишком длинные, с узловатыми цепкими пальцами... Невероятным усилием воли заставляю себя выбросить образ Николая-Кракова из головы, сейчас не место для подобных размышлений. Почему мои мысли снова и снова возвращаются к нему?..
Надо чем-то занять мозг ещё пару минут, пока он окончательно не превратился в розовую кашицу и не вытек через уши прямо на парту, заполнив вырезанные на ней бранные слова. Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять... Да, я чувствую то же самое, неизвестный вандал...
Лектор на месте. Мысли снова возвращаются к таким нелюбимым графам.
***
На улице мороз кусает лицо. Сегодня не хочу оставаться в интернате, поэтому вышла прогуляться к ближайшему парку-скверу-леску. В рюкзаке — булочка с корицей и питьевой йогурт: меня ждёт ужин на пленэре.
До экзаменов осталось не так много времени, нужно использовать каждую возможность отвлечься и наполнить серые клеточки кислородом — вечер субботы как нельзя лучше подходит для этого.
Солнце зашло, оставив за собой тёмно-синее свечение — скоро начнёт быстро темнеть. Снег скрипит под толстой противоскользящей подошвой. Наступаю, перекатываюсь пару раз с носка на пятку и, обернувшись, пристально смотрю на пока ещё чёткий след, выделяющийся среди десятка других на придорожной тропинке.
Хотелось бы и в чьей-то чужой жизни оставить подобный след, чтобы этот человек на типовой вопрос новых друзей «Что повлияло на тебя сильнее всего?» сразу вспоминал моё лицо и улыбку, а может, слёзы и гневные речи...
А на скольких повлияла встреча с Краковым? Он же настоящий гений; уже одно его присутствие не может остаться незамеченным, такую кристальную уверенность в своём таланте он излучает. Я-то его никогда не знала — и в этом мне повезло, а сколько тех, кто, встретив его, после кусал себе локти, что не удалось познакомиться поближе, сколько у него врагов, пожалевших о том, что не стали ему друзьями, не прикоснулись к плодам его труда; сколько девушек, мечтающих оказаться на месте его избранницы?... Сколько мужчин, мечтающих оказаться на его месте?
Я давно потеряла из виду оставленный след. Путь привёл меня к узкой деревянной лестнице, спускающейся в малюсенький овраг, на дне которого быстро течёт не скованный льдом ключик. Удивительно, но внизу красуются две запорошённых пустых скамейки. Идеальное место для студентки, чей ужин напоминает бессмертные комедии про такого же идеального красавчика-студента Шурика. Надев перчатку, я смахнула снег с деревянной поверхности и присела. Было холодно, зато никто не пялился на то, как я поглощаю скромную пищу, никто не осуждал мысли, что вращались вокруг незнакомого мужчины... Никто не разделил эти мгновения одиночества со мной.
Я открыла покрасневшими руками бутылку и упаковку от булки и с огромным удовольствием откусила кусочек, запив прохладным йогуртом прямо из горлышка. Как же вкусно! Нежный молочный с ягодами вкус смягчал сухость сдобы с редким изюмом. Наслаждаясь этой доступной каждому школьнику амброзией, я пришла к забавной мысли, что не одинока, а всего лишь голодна, потому что хотела «нагулять аппетит перед ужином» с помощью прогулки по морозу. Очень умно! Ведь все печальные мысли тут же покинули меня, стоило лишь немного подкрепиться.
Николай-Краков наверняка тоже чувствовал нечто подобное, когда был студентом. Мне ничего не известно о его семье, но я так много читала о гениях нашего времени, что уверена: большинство из них буквально не в состоянии о себе позаботиться, зато делают всё, чтобы быть более эффективными в своей сфере.
Если хочешь сохранить рабочий настрой, йогурт и булочка (после недолгой прогулки в парке, где воздух морозен, чист и свеж) — прекрасный сбалансированный перекус. Он не отнимет много времени на подготовку и употребление и при этом богат белками и углеводами, необходимыми для разгона мысли. Я ведь и сама руководствовалась именно такими соображениями, собираясь на ужин. Куда мне до гениев современности, но я же не лишена студенческой дедукции: зря нас мучают доказательством «Оригинального Концепта», что ли?
Ай, не хочу думать о плохом сейчас! Вечно полуголодная, чтобы приблизиться к пределу ученических способностей, и едва остающаяся на плаву, я прекрасно осознаю, что минуты наслаждения едой — великолепны. Ни один Николай, ни один Краков, и даже один-единственный Николай-Краков не отнимут у меня эти лучшие мгновения студенческого дня.
Мимо меня по снегу прошмыгнул серый комочек. Это мышь...? Зимой?! Последний кусочек булки я оставляю рядом со скамьёй — зверёк поест, попьёт из родника и, возможно, переживёт наши морозы.
Складываю упаковки в рюкзак; ужин окончен — спасибо за еду. Пора возвращаться в свою комнату.
***
— Эй, — окликнула я Николая-Кракова, сидящего прямо передо мной, согнувшись в три погибели. — Краков, что пишешь?
Не ответил, только наклонил голову ближе к тонкой зелёной тетради.
— Э-эй, — постучала ручкой по острой лопатке. — Приём! Что ты тут делаешь?
— Учусь — в отличие от некоторых, — с неприязнью отозвался он.
Шорох ручки по сероватой бумаге стал ещё слышнее.
— Это же мой класс! Тебя тут быть не должно. Это личное! — зашипела я в ответ.
— Надо уметь принимать реальность. И не шипи под руку, а то кляксу поставлю. Или пером в глаз ткну.
С невероятно оскорблённым видом я запыхтела прямо над его ухом — чтобы знал. Всё равно никто, кроме него, уже сто лет не пользуется чернильными ручками, особенно в старшей школе. Ему что, восемь? Настолько хочет выделиться из нашей серой массы, так, да?
— Ах, знаешь, я не виновата, что ты такой... Такой... Ретроград! Здесь только мои одноклассники и вообще ни одного из твоих наверняка гениальных друзей. Преимущество на моей стороне. — Я встала из-за парты, обогнула соседний стул и приземлилась рядом с Николаем-Краковым.
— Как будто у тебя здесь такая невероятная группа поддержки. Вот, смотри, — махнул тот ручкой.
— Голубки, уединитесь наконец и очистите помещение! — съехидничала проходящая мимо девчонка. Как умно! Но я хитрее, получай ответку.
— Курицы голубям не товарищи, — отбила я и показала ей язык.
— А ещё я знаю, что ты распускаешь руки с девочками.
— Бить воображаемых бывших одноклассниц по лицу — не значит «распускать руки с девочками». Это оставь половозрелым донжуанам, а я «проигрываю нереалистичные сценарии защиты и нападения, обучаясь реакции на внезапный стресс». Перестань меня оскорблять, ты мне никто — ноль! Ты сам насколько, думаешь, реален? Думаешь, ты что-то значишь за пределами этой школы? Ага, думай больше!
— Я, по крайней мере, думаю, прежде чем делать.
Тут он снова был прав.
Окончательно отвлёкшись от каракулей на листке, он посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом. Я твёрдо выдержала его напор. Не хочу, чтобы он указывал, где моё место, сама прекрасно знаю, как мне жить.
— Что пишешь хоть? — угрюмо выдала я. Не люблю ссориться. До начала урока и так времени почти не осталось.
— Стих сочиняю, — неожиданно ответил он.
Пододвинул раскрытую тетрадь. Там красовалось название: «The initial Concept of Death».
Под ним я разобрала:
When it's cold, isn't it an absence of heat?
Isn't it dark, when there's no emittance of light?
When there's a presence of you, there's no space for me,
There's no time for you, when all what's left is mine.
(Когда холод, разве это не отсутcтвие тепла?
Разве это тьма, когда больше свет не излучаем?
С тобой пространства рядом нет для меня,
На тебя нет времени, когда всё моё, знаешь...)
— Интересно... — протянула я. — Не знала, что ты поэт! Откуда слова такие взял? А это название...
Внезапно он шикнул на меня.
— Тебе пора, — он захлопнул тетрадь и начал вставать из-за парты.
За окнами школы потемнело, и чернота начала проливаться сквозь окна в помещение. Краков разглядывал зелёную обложку.
«Не уходи...» — подумала я огорчённо, прежде чем тишину разрезала громкая мелодия.
Разодрав глаза, я потянулась за телефоном, отключила назойливый будильник, открыла заметки и напечатала: «Nikolayi-Krakow. The initial Concept of Death»... и только после этого сообразила, что видела это раньше.
Стихотворение же я забыла.
***
Пока я заваривала себе кашу на завтрак, в голове постоянно крутились какие-то физические термины и написанное мной имя Николая-Кракова. Я больше не могу спокойно посидеть наедине со своими мыслями, не встретив в них его, верно?
Доказательство «Оригинального Концепта» ведь так же его преследовало? Попытка за попыткой, символ за символом... Каждый день проходил слишком быстро, а работа, казалось, двигалась всё медленнее: чем ближе подходишь к завершению, тем больше мечешься в исступлении, как Ахиллес в попытке догнать черепаху, пока не приходит бессонная ночь... Может, в одну из таких ночей, он, словно великий химик, увидел во сне проблеск истины? Может, он, как и я, силился запомнить каждую деталь этого сна, как всегда, уверенный в победе, но отягощённый страхом, что больше никогда не увидит стройность правильного и окончательного доказательства своей собственной теоремы? Или он боялся того, что в случае проигрыша придётся ждать ещё много лет... И в этой жизни больше не дождаться.
Он — настоящий гений. Часто бывает, что формулирует теорему один, а через пару десятков-сотен лет доказывают её уже другие учёные иного поколения. Молодой Николай-Краков сам сформулировал «Оригинальный Концепт Смерти», и сам же доказал его в возрасте двадцати восьми лет. Сейчас ему только тридцать два. Изучение доказательства «Оригинального Концепта» на факультативе по графам — единственный способ приблизиться к пониманию этого талантливого человека.
Закинув рюкзак на плечи, я вышла на улицу. С неба падали маленькие снежинки. Их строение также подчиняется математическим законам...
***
Недавно я посетила литературный фестиваль и, конечно, заглянула в уголок романтической литературы. Там были книги и про подростков, и про студентов, и классические произведения. Меня привлекла одна история о девушке, влюбившейся в своего профессора. Тема показалось мне близкой; я не могу себя понять, и надеялась, что у других найдутся ответы на мои вопросы — но в итоге ничего полезного для себя не вынесла. Эта книга была очень сладенькой, очень милой и оттого ни капли не похожей на реальность — наверное, таким и должно быть хорошее сочинение.
Читал ли подобное Николай-Краков, когда был подростком? Мечтал ли о взаимной любви так же, как я? Не зря в большинстве современной литературы этого жанра повествование ведётся от лица девушки — парням интересны война, фэнтези, фантастика... Или же математические труды.
В том интервью Краков рассказывал, что его увлечение математикой началось с подаренного другом семьи задачника Перельмана (тут мы похожи — у меня он тоже когда-то был среди прочей ученической литературы), продолжилось победным шествием по нескольким Всеросам (в этом наше с ним различие — я никогда не заходила дальше регионального этапа олимпиады), а вылилось в главное дело жизни, наиболее яркое на данный момент событие его только зарождающейся карьеры учёного. Когда-то некоторые онлайн-издания пытались заполучить себе в колонку «Горячее» комментарии юного Николая-Кракова об олимпиадном движении, но он был непреклонен в своём молчании, чем заслужил среди журналистов масштабный, как по мне, в своём звучании титул «Холодное золото России».
Мне показалось, ему очень подходит это прозвище: он весь угловатый, резкий, но в голосе слышится чёткая уверенность в своей правоте — настоящий кронпринц царства чисел и символов.
Интересно, когда он смотрит на свои золотые медали, вспоминает ли о том, как его называли тогда? Или же спрятал прошлые награды в дальний шкаф, чтобы освободить место для новых, взрослых достижений? Гордится ли он решениями, принятыми в юности?..
«Я ведь променяла милую сладкую книжную любовь на тебя, Краков».
***
Стою перед дверью в чужую комнату и думаю о том, что за ней — Николай-Краков. Захочет ли он меня увидеть?
— Я слышу, что ты там. Входи, если пришла.
Всё-таки заметил. Стучусь в косяк ради приличия и, со скрипом приоткрыв дверь, проскальзываю в образовавшуюся щёлочку. На дворе ночь, поэтому не хотелось шуметь, но уж как получилось.
Внутри слышно жужжание, тускло светится лампа на столе. За ним — Краков. Опять что-то пишет. Не надоело ему ещё? Вокруг валяются исписанные и чистые листы бумаги, пара карандашей, ручек, грязный ластик, стопкой высятся университетские учебники за первый курс — среди них узнаю Демидовича. Он явно пренебрёг замечанием про «порядок на столе», что же, зато Эйнштейн с ним бы поладил.
Кашлянула — нет ответа. В ожидании, когда он наконец обратит на меня внимание, решаю как следует разглядеть обстановку: комната небольшая, в углу — шкаф-купе, за ним — простая кровать со смятым синим пушистым пледом. А во всю противоположную стену — огромная, до потолка, библиотека с антресолями.
Ах, мечта-а-а!.. Шкафы со стеклянными дверцами под завязку забиты томами с тёмными корешками. Нижние дальние полки недоступны, так как их закрывает стол.
— Окно прикрыть? — я подпрыгнула от неожиданности. Наконец-то оторвался от своих бумаг.
— Ч-что?
— Спрашиваю — окно закрыть? Ты кашляешь.
Ну и дела!
— Да это я так, ничего, — ошарашенно бормочу в ответ.
— Ну, я закончил. Чем займёмся? Может, чаю?
— Может, и «может», — с радостью говорю я. Обожаю чай! В хорошей компании особенно. — Но уже ночь, чайник перебудит домочадцев...
— Точно — тогда без чая, извиняюсь, — он пожимает плечами, повернувшись в кресле на колёсиках. Машинально оборачиваюсь тоже.
— Ух ты... Это что такое? — над дверью, словно в купе поезда, виднеется антресоль, забитая коробками из-под обуви. — Ты сам сделал?
— Нет, так было до меня. Удобная полка, это верно.
Стою у книжного шкафа, разглядывая корешки. Имен авторов нет — только даты, почему-то все до девяностых годов. Любит антиквариат?
— Сборник отечественной фантастики, издание 1967 года. — Повернулась к нему, испугавшись резкого звука. — Ты на него смотрела только что. — Николай-Краков подходит ближе. — Это — Толкин, восемьдесят второй. Это — Стругацкие, Полдень — семьдесят пятый...
Он называет ещё пару изданий, о которых я раньше не слышала.
— Всё с тобой ясно! Коллекционер-любитель. А где же книги по алгебре, геометрии, матану, в конце концов?
Неопределённый взмах рукой в направлении стопки учебников. Рядом мерцает и жужжит ноутбук. Здорово! Наверное, купил со всех своих премий.
— Хотя, есть одна. Посиди здесь, я быстро, — он куда-то стремительно исчезает.
Я немного не понимаю, где посидеть, но на всякий случай присаживаюсь на краешек кровати, подстелив пушистый синий плед. Вскоре он возвращается с табуреткой. Поставив её перед дверью, молча лезет на антресоль, долго грохочет коробками, что-то бурча себе под нос.
— Наконец-то, — он спрыгивает, держа в руках ничем не примечательный короб. — Смотри. Хотя, погоди, я унесу табуретку.
Смирно сижу на кровати (хозяин — барин), пока Краков не возвращается с коробом. Садится рядом.
— Смотри. — Он открывает крышку.
А там — золотых медалей куча! Под ними виднеется стопка грамот. Он запускает руку прямо в это добро, цепляет какой-то диплом, всё съезжает к краю, пока он перебирает бумаги. Я гляжу на эту картину в полном изумлении.
— Вот он!
Краков достаёт какую-то потрёпанную книжицу, разъединяет её и тонкую зелёную тетрадку, бросает ту в коробку, она опускается на дно, медали позвякивают в тишине ночи...
— Это Перельман!! — радостно кричу я и зажимаю рот ладонями. Весёлая улыбка всё равно прорывается наружу.
— Это Перельман, — улыбается в ответ Краков. Кажется, я впервые вижу его таким...
Тем временем жужжание становится громче, лампа на столе ещё больше тускнеет, а Николай-Краков продолжает улыбаться, рассматривая старенькую обложку, и на моё мысленное «Не уходи...» никак не реагирует, растворяясь во тьме.
Я открыла глаза. Будильник разрывался, переведённый на беззвучный режим. Хотя его уход всегда огорчает, лёгкая улыбка так и не сошла с моих губ...
***
***: «с ноыым годом ребзя лю всех)))))»
До Нового года ещё несколько месяцев. Это кто-то из бывших одноклассников, явно навеселе, строчит в чат.
Приятно, что кто-то вспоминает о нас, не спорю, однако хотелось бы, чтобы это было не только по пьяни... Хотя, с чего бы мне этого хотеть? Сама с выпускного им ни строчки не написала. Не то чтобы между нами были плохие отношения, скорее даже наоборот, меня просто ни капли не волнует, какие они у нас вообще. Есть они в моей жизни — хорошо, ещё пара знакомых, нет — идём каждый своей дорогой, не влияя друг на друга никак. В старшей школе я едва успевала учиться на четвёрки, ситуация была лучше, чем сейчас, но, к некоторому моему сожалению, ненамного. Вечно витала в облаках, размышляла о небесных пирожках, ворон считала... А когда это проходило, была настоящей занудой, думавшей только о том, куда и как лучше поступить. Естественно, по своей воле никто со мной не общался, чтобы не портить свой социальный рейтинг, а с остальными не дружила уже я, так как всё равно считала себя выше «этого», довольствуясь грамотами «Русского медвежонка» из далёкого детства в качестве «достижений». Настолько меня не волновали наши отношения, что вместо выпускного вечера я предпочла вернуться домой, потому что натёрла ноги на вручении аттестатов — да так и осталась там дальше отдыхать.
Поэтому я — решительно последняя, кто может ожидать каких-то знаков внимания от тех, с кем мы когда-то учились в одном классе. Интересно, Николай-Краков поддерживает связь со школьными друзьями?.. Много ли его бывших одноклассников училось вместе с ним? Он ничего не говорил про свою школу или университет, в который когда-то поступил, но, предполагаю, что все необходимые знания он приобрёл на матфаке или же матмехе из первой пятёрки. Я узнала, групповые чаты в нашей соцсети появились тогда, когда он уже был студентом, но возможно, это не помешало им создать такую группу для общения уже после окончания школы, если они были в хороших отношениях. Или, может, он учился в обычной школе, где чувствовал себя «белой вороной» из-за своего поразительного таланта? Ведь дети очень, очень не любят тех, кто от них отличается...
Наверное, повзрослев, я стала завидовать своим куда более успешным знакомым, но не хотела признавать свою зависть — не желала быть зависимой от них всех, от этих чувств. Но после прошедших лет всё стало уже настолько неважным, наши прошлые достижения остались позади, на смену былым обидам пришли новые истории уже университетского периода... Так что просто глупо и дальше цепляться за стремительно уходящее в глубины памяти. А может, мысли о тебе, Николай-Краков, придали мне сил? Как бы ты посчитал?
???: «И мы тебя тоже. :)»
***
Я вышла из лифта на третьем этаже. Кажется, здесь находились какие-то лаборатории, поэтому студентов в обеденный перерыв не было вообще никогда. Вот удача — найти такой укромный уголок в нашем постоянно забитом корпусе! Здесь можно было спокойно сесть прямо на низкий деревянный подоконник в лифтовой зоне, открыть булочку с корицей и со вкусом пообедать. Как я проголодалась!..
Свободной рукой достала «капельки» из кармана, подключила их к телефону. На сегодня я выбрала плейлист из видеохостинга. Разве я одна делаю музыкальные подборки в разных приложениях? Часть песен у меня хранится на одних платформах, часть — на других, они не пересекаются (хотя большинство из них уже можно найти и там, и там). Подписка на музыку в некоторых приложениях обходится дешевле, чем использование других через мобильную связь оператора (и потому я использую одни на непродолжительное время, к примеру, обеда, а другие — в часы досуга и работы в интернате). Да и просто мой плейлист в одном приложении отличается по настроению и языку песен от другого, и смешивать их мне... ну, не хочется. Смешно?
В ушах заиграла классика дарк-кабаре. Единственное, чем я отличаюсь от большинства — своей любовью к этому жанру! Скорее, к некоторым его исполнителям. Бархатистый певческий голос напомнил мне о другом, не таком низком, но не менее богатом обертонами... Мои мысли снова и снова возвращаются к нему. Когда это закончится?
Интересно, а какие жанры нравятся Кракову? Нет, только не классическая музыка. Это было бы так очевидно!! Знаю, наверное, жуткая электроника, чтобы на фоне басы и американский — или нет, русский! — рэп. Раз он до сих пор здесь, значит, настоящий патриот, поэтому рэп точно русский. Или ему нравятся японские женские популярные песенки — как и мне? Я их обожаю. А может быть, позитивные песни восьмидесятых — они как нельзя лучше способны поддерживать гениального учёного. Или же...
Мужской голос в наушниках стих, уступив место струнному инструменталу. Песня закончилась, а с ней — мои мысли о Николае-Кракове. Настало время вернуться к насущным проблемам.
***
Я проснулась, позавтракала, умылась, собрала вещи, оделась, надела пуховик, накинула на плечи рюкзак, открыла дверь... Только чтобы обнаружить за ней Николая-Кракова:
— Привет.
— П-привет, — опешила я. Это же сон, верно? Потёрла руки друг о друга — они были тёплые и шершавые.
Нет, это не сон!!! Боже-боже-боже мой... Что же делать?! Мне давно пора в универ! Мне нельзя пропускать! Но он — он! — на пороге!!! Что мне делать?!
— Заходи...те, — неловко потеснилась я.
— Ты куда-то собиралась?
Точно! Я же в уличной одежде! Ладно, это подождёт, главное сейчас — разобраться с Краковым.
— Н-нет, — соврала я. — Только что зашла, проверяла, закрыла ли дверь (н-да, могла быть и поубедительнее).
Пока он заходил и осматривался, сбросила рюкзак и куртку.
— Может, чаю? Или кофе? Есть в пакетиках... и растворимый...
«Что я несу...»
Он оглянулся.
— Нет, я всего на минуту.
«Только на минуту? — разочарованно подумала я. — Что такого можно успеть сделать за минуту?»
Воцарилось неловкое молчание.
Я прошла (едва не коснувшись его...), села на свой стул и указала на другой, стоящий рядом:
— Присаживайтесь, э-э...
— Можно просто Николай-Краков.
— Э-эм, присаживайтесь, э-э... Николай-Краков.
Он сел.
— Слушай меня внимательно. Мне не нравится... Что я тебе постоянно снюсь.
Откуда он знает про мои сны?! И их количество...
— О-откуда... И как много в-вы...
Краков мрачно усмехнулся.
— Я много что знаю. По большей части то, чего предпочёл бы не знать, — закончил он без улыбки.
— Понятно...
...что ничего не понятно!! Так не должно быть, эти сны — только мои, я никому бы их не доверила. Тогда откуда он узнал?..
— Если тебе понятно, завязывай столько думать обо мне.
Я молчала, пытаясь переварить поступающую информацию.
— Приём? Николай-Краков запрашивает землю, очнись и ответь мне что-то вразумительное.
— Я не управляю своими мыслями! — ляпнула я. Самое глупое оправдание, что я слышала!
— Самое глупое оправдание, что я слышал, — эхом повторил он мои слова. — Это что, шутка? Я для тебя — розыгрыш? Что это всё значит?!
Я заплакала, так ничего и не поняв. Николай-Краков говорил что-то ещё, кажется, он растерялся от моих внезапных рыданий, но я его не слушала и слышать не хотела. Закрыв глаза, я всхлипывала, не желая расставаться со своими мыслями и снами о нём, даже если он сам против, это ничего не меняет. За окном весело пели птицы.
«Сейчас зима...»
Я всхлипнула ещё раз и открыла глаза. Напротив — только потолок. Меня разбудил чужой будильник.
***
Сижу на факультативе и едва понимаю, что говорит лектор. Я-то думала, теория множеств ужасна, но нет — теория графов ещё страшнее...
До Нового года всего ничего. Я не очень люблю праздновать свой день рождения, но главный народный праздник — другое дело. Погуляю по городу, отдохну на каникулах, здорово!
Этим грозным лекторам и учёным наверняка тоже когда-то дарили магнитные конструкторы, радиоуправляемые самолётики и лодочки на праздники.
А интересно, чем увлекается Николай-Краков? Если увлекается вообще. Есть же люди, настолько глубоко погружённые в свои исследования, что у них нет хобби в принципе. Мне это кажется довольно странным, как же они тогда отдыхают? Просто спят? Впрочем, каждый живёт, как хочет (или как должен).
В интервью, к сожалению, ему не задавали таких легкомысленных вопросов. Зато оно проходило в помещении, где на стенах были развешаны музыкальные пластинки. Это — либо специальное помещение для съёмок, либо... Одна из комнат Николая-Кракова. Припоминаю, что там висело: Элвис... Элвис точно там был. Но он настолько известен, что по виду не скажешь, муляж это или коллекционное издание.
«Холодному золоту» нравится «король рок-н-ролла». Вот была бы новость! Я невольно улыбаюсь... Совершенно забыв, что нахожусь на лекции!
Профессор быстро смекнул, что что-то не так: начал «коллегать» и «что смешновить», а я не знаю, что и сказать, только вяло отнекиваюсь и демонстрирую печальный сосредоточенный на предмете вид «рыцаря студенческого образа». Я не нарочно, но всё равно не хотелось его обижать — мне ещё ему сдаваться на зимней сессии. Да и преподаватель просто замечательный, и неважно, что ничего в его графах я не понимаю. Совершенно зря сюда записалась, ведь я и в основной программе «тону».
Хорошо, что он ничего не сказал о моих оценках, наверное, не запомнил моё лицо. Снова погружаюсь в задачи с узлами и дугами.
***
Мнусь перед дверью. Из неё выходит парень, кивает друзьям, и изнутри слышится зычное «Заходите!».
Прохожу в кабинет. «Имя!» Называю имя и фамилию, наш профессор шуршит листами. Внутри стоят несколько парт буквой «П». «Присаживайтесь!» Занимаю место напротив него. Громко тикают часы. Мне не хватает воздуха, ладони вспотели, ручка выскальзывает из пальцев и катится под парту.
— Ну что вы, коллега, в самом деле, всё будет хорошо, — заверяет он меня. — Всего один вопрос, и ведомость закрою. Начнём с простого: сформулируйте и докажите мне «Оригинальный Концепт».
Это очередная шутка?! Надо мной снова кто-то смеётся? Я сплю?
— Э... конечный граф... с петлями...
Я замолкаю. Если это сон, пусть поскорее закончится.
Время тянется, как резина на раскалённом асфальте.
— Ну же, — уже более раздражённо говорит профессор. — У нас не так много времени, не молчите, коллега.
А я молчу. В голове оглушающе пусто. Не помню ни саму теорему, ни её доказательство — помню, как готовилась к экзамену, помню, как снился Николай-Краков...
— Я... не помню, — опускаю голову.
— Что же, коллега, свой шанс вы упустили, к пересдаче чтобы лучше подготовились, — говорит профессор, глядя в свои бумаги.
— Заходите! — кричит он следующим экзаменующимся, а потом вновь обращается ко мне: — Ну что вы, идите, идите.
Встаю из-за парты, иду к двери, чуть не столкнувшись со следующим студентом.
В коридоре вытираю руки о джинсы. Это, конечно, не основной экзамен, но уже третий подряд, когда я получила «пару». Потираю лицо ладонями. Я так больше не могу. Не хочу быть математиком, ничего в этом не понимаю. Я заработала настоящий невроз на почве учёбы, и доктор давно говорит, что мне нужно сменить специализацию на более щадящую, на ту, что больше по душе. Но мне правда нравится математика! Или уже нет?..
Придя в интернат, я засыпаю, не раздевшись, полная решимости поменять свою жизнь к лучшему.
***
Я подглядывала из-за кулис за Николаем-Краковым. Он стоял на сцене, громко и чётко декламируя доказательство «Оригинального Концепта Смерти». Из зала раздавались вспышки камер и мерный гул тех, кто пришёл понаблюдать.
— Что и требовалось доказать, — окончил речь Краков. Зал взорвался аплодисментами, криками, снова защёлкали фотокамеры. Я тоже начала хлопать, рискуя выдать своё присутствие, но он был так точен и красив в этот момент, что я не могла сдержаться.
Он заслонился рукой от вспышек и направился ко мне — то есть, за кулисы. Озираясь, я попятилась, чтобы спрятаться, но он вошёл быстрее:
— Привет.
Смотрела куда угодно, только не на него. Я знала, что будет сейчас.
— Теперь твоя очередь, — он легко улыбнулся.
— Ч-что мне надо делать? — притворилась глупенькой.
— Иди-иди, — он обхватил меня за плечи и подтолкнул туда, откуда только что пришёл. — Ты справишься, я в тебя верю.
— Нет! Я не готова!
Я не успела вырваться из его цепкой хватки и оказалась на сцене, за трибуной из дорогого морёного дуба. На ней в ряд стояли большие микрофоны с красными поп-фильтрами и маленькие тонкие микрофончики в смешных пушистых чернушках ветрозащиты.
Журналисты замерли в ожидании, некоторые недовольно перешёптывались.
— Ну? — послышался шёпот Кракова. — Давай!
— Я... Я не помню, — эхом разнеслось по залу.
Воцарилась тяжёлая тишина.
Внезапно зрительный зал взорвался ругательствами и насмешливым улюлюканьем, да так, что уши заложило!
— Что это за мышь...
— Соня...
— Не можешь ни шагу ступить без своего учёного...
— Самозванка...
— Заняла чужое место...
Глядя на них, я плакала прямо в микрофоны, но за ужасным гудением толпы не слышала даже своих мыслей.
Потерянно пошатнувшись, я обернулась — и увидела его. Его лицо не выражало никаких эмоций.
— Краков, я... — я протянула к нему руку.
— ... разочарован.
Всё вокруг стихло.
— Я очень разочарован... в тебе, — повторил Николай-Краков. Не глядя на меня, прошёл на трибуну.
— Больше ты меня не увидишь.
И после этих слов софиты погасли, оставив за собой только тьму и невнятные предрассветные крики студентов про халяву, доносившиеся с улицы.
***
Я забрала документы из университета и вернулась в свою старую квартиру. Хотя это было неизбежно, и я сама так решила, всё равно было печально и стыдно.
Я думала поступать на иняз, так как раньше сдавала английский... И это последнее, что хоть как-то сближало меня с Николаем-Краковым.
Потянулись дни отдыха. Мне легко было выполнять ежедневные задания в приложении по изучению английского, это не особенно нагружало мозг. Часто вспоминала про свой последний сон о Кракове... Но больше он мне не снился.
Как-то так пришла середина лета. Я валялась на кровати с телефоном, листая ленту. Решила, что сегодня — хороший день, чтобы наконец избавиться от постоянных напоминаний о Кракове (Николае-Кракове...): от официальных сообществ, закладок с его статьями на arXiv, фан-страниц, просто математических сообществ и арт-групп, посвящённых молодым русским учёным...
И только я занесла палец над кнопкой «отписаться», в соцсеть пришло уведомление: «@cake7043, вас добавили в событие: «Первая открытая лекция Николай-К...», посмотреть vvv»
Мои планы снова не были претворены в реальность...
Неужели это то, о чём я думала? О чём мечтала? Где это будет? В одной из школ моего города?! Неужели?! Когда? Через пару дней?!. «Лекция будет посвящена роли изучения физики и математики в ученической жизни школьников средних и старших классов. Проведёт её восходящая звезда русского математического сообщества Н.-Краков, известный доказательством теоремы «The initial Concept of Death». Приглашаются все желающие. Посадочных мест: 320. Категория: 12+»
Неужели... Наконец-то...
***
Я поднялась с кровати за десять минут до будильника. Всю ночь не спала. За окном было солнечно.
Сегодня... Настал тот день! Наконец-то! Боже мой, неужели я увижу... Мне не хватало слов. Не хватало воздуха. Мне отчаянно хотелось даже жить медленнее, чтобы растянуть этот день до его предела (lim->∞), и вместе с тем, я торопила время, чтобы скорее встретиться с ним, ведь каждая минута после пробуждения тянулась целую вечность...
Я выбралась из-под одеяла, поставив босые ноги на ламинат, и пошла в ванную. Включив тёплую воду, выпуталась из чёрных шорт с майкой, чтобы забраться в душевую. Покончив с водными процедурами, вытерлась серым махровым полотенцем и поняла, что забыла взять свежую одежду. Вновь запрыгнув в шорты и прихватив майку, ушла в комнату, вытянула из шкафа длинное домашнее платье, облачилась в него. Пора позавтракать.
Придя на кухню, открыла холодильник, достала яйцо и помидор. Всё внутри сжалось от волнения; есть не хотелось. Положив продукты на стол, я взяла деревянную досточку, миску, разбила яйцо, взбила его вилкой, дотянулась до дверцы под раковиной, выбросила скорлупки и продолжила взбивать. Я забыла соль и специи — пришлось брать солонку, из неё — щепотку соли, из ящика — кавказские травы, натрусить сверху, снова перемешать. Поставила сковороду на огонь, полив маслом и распределив его по поверхности. Помидор разрезала пополам, удалила зелёную часть, и порезала на кружочки — получилось не очень, потому что начали трястись руки.
Воздуха всё ещё не хватало катастрофически.
Вытерла руки полотенцем, открыла окно. На улице было жарко.
Взяла миску, вылила её содержимое на сковороду, побросала туда же кружочки томата и закрыла крышкой. Скоро будет готов омлет.
Интересно, а он готовится сейчас к лекции? Завтракает? Или перебирает материалы? Или он уже там?..
Пора снимать сковороду с плиты. Я достала лопаточку и тарелку, сняла крышку, положила омлет. Пошла помыть вилку, расплескала воду — растёрла её по полу (чем больше площадь поверхности жидкости, тем быстрее высыхание). Положила вилку на стол, поставила тарелку и села, пытаясь всё же насладиться завтраком.
Поела, посмотрела на часы. До выхода оставалось 30 минут. Показалось, что начинает болеть голова.
Я перебралась в комнату, подошла к шкафу и выудила оттуда парочку летних платьев. Одно — рыжее в корейском стиле, которое мне очень шло. Другое — чёрное с блёсточками, в такую жару вряд ли хорошая идея его носить. И еще одно — белое со славянским орнаментом и рукавами-фонариками. В итоге, поочередно приложив к себе каждое платье у зеркала в ванной, остановилась на рыжем. У меня была к нему небольшая аккуратная сумочка — единственная в гардеробе. Не было смысла нести с собой рюкзак ради одной тетрадки, а ещё хотелось быть как можно более красивой... Положила в сумочку паспорт, простую зелёную тетрадку с серыми листами и авторучку.
Голову будто сдавили тисками. Решила не мучить себя и вызвать такси до центра.
Водитель приехал через пару минут, я же вышла из квартиры, захлопнула дверь, повернула ключ в замке, спустилась по лестнице и вышла из парадной. Залезла в машину, потёрла виски и устроилась поудобнее, закрыв глаза.
Какой будет наша первая встреча?..
Водитель сказал, что мы приехали. Улыбнулась ему, вышла из машины и направилась сквозь ворота прямиком к зданию.
Войдя в школу, на входе я увидела пару волонтёров, сидящих за партой с журналом регистрации и говорящей табличкой:
«Открытая лекция Н.-К.
ОТМЕЧАТЬСЯ ЗДЕСЬ!!!»
Людей было пока немного, кажется, только педагогический состав школы.
Подошла к ним, назвала своё имя, показала паспорт, мне разрешили пройти через рамку металлоискателя и рассказали, куда направляться дальше. Заглянула в журнал; видимо, из-за того, что приехала на такси, я оказалась тут самой первой...
Пройдя по коридору, я повернула направо к лестнице, взобралась на третий этаж. Сердце бухало в груди, будто было готово выскочить на устланный плитками-ромбиками пол.
Прошла мимо кабинета с красным крестом и пары классных комнат к большой двери с надписью «Актовый зал».
Я поднесла ладонь к ручке двери.
Вот и всё. За ней — он. Только он.
Нажала, и дверь со скрипом отворилась.
Он... Он посмотрел в мою сторону. Пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз, который я видела столько раз, что уже не сосчитать... Он — виновник того, что разбились мои голубые мечты. Случайный свидетель стука моего сердца, отбивающего рваный ритм прямо в голове...
Всё вокруг потемнело и начало оседать куда-то вниз.
— ...!
Последние силы покинули тело.
Ведь он смотрел прямо на меня...
***
Стою перед дверью в чужую комнату, и думаю о том, что за ней — Николай-Краков. Мне нужно туда войти. Мне нужно туда войти...
Протягиваю ладонь к дверной ручке.
Нажимаю, и дверь со скрипом отворяется.
— Что... Что с тобой случилось? Что здесь произошло? — с порога спрашиваю я.
Вокруг валяются исписанные и скомканные листы бумаги, перьевые ручки.
На кровати, раскачиваясь, сидит мужчина, запустив цепкие пальцы во всклокоченные волосы.
— Я понял её... Ты понимаешь? Я понял её. Обыкновенные графы когда-то кончаются вместе с ней. Цикличные графы когда-то начинаются с неё. Обыкновенные графы когда-то кончаются вместе с ней. Цикличные графы когда-то начинаются с неё...
— Кого «её»? Вершину графа?
— Вершина графа, да... И низость математики... Она дуальна, как петля, как сам человек... На ладонях тоже есть незамкнутые графы... Оригинальный концепт...
— Краков, что же ты понял? — шепчу я.
Убрав руки от головы, он смотрит прямо на меня.
— Саму смерть.
Чёрная дыра разрывает нашу планету. «Она — моё сердце.»
Николай-Краков продолжает смотреть на меня.
***
Я очнулась в незнакомом месте на жёсткой кушетке, всё ещё чувствуя его тяжёлый взгляд. Пахло лекарствами.
— Проснулась, — девушка в белом халате отъехала на стуле и повернулась ко мне. — Посиди пятнадцать минут, и можешь идти домой.
— Где я? — неуверенно отозвалась я.
Она назвала номер школы. Я вспомнила, что приходила сюда послушать лекцию... Лекция! Сколько я тут лежала? Она уже закончилась?
— А лекция... уже всё? — неловко спросила у неё.
— Давно «всё», вон часы над дверью.
Вот так. Первая его открытая лекция — и я её пропустила, потому что упала в обморок от волнения... Вот так просто... Один раз в жизни — и снова всё рушится...
Глаза болели, их отчаянно жгло. По моему лицу катились злые слёзы бессилия. Я молча их глотала, без всхлипов, без рыданий.
— Тогда... Я пойду, — вытерла ладонью лицо, пока медсестра не обернулась снова, и вцепилась в сумочку.
И тут вспомнила, что, когда я вошла в актовый зал, кроме... него там больше никого не было.
— Простите! — окликнула я сестру. — А кто меня сюда принёс?
— Какой-то мужчина в берете, кажется, этот ваш сегодняшний лектор. Да ты не...
Дальше слов я уже не слышала. Как в бреду, открыла дверь и пошла, ничего не видя перед собой. Не помню, как добралась домой. Не помню, как разделась и заснула. Его безумный взгляд преследовал меня во снах... которые я тоже забыла.
***
Сегодня ничего не происходило.
***
Сегодня я читала что-то по-английски. Не помню, что.
***
Сегодня осталось десять дней до учёбы. Мне так наплевать на всё.
***
Надо вставать, надо что-то делать. Надо учиться. Ничего не снится, ничего не хочу, всё стало серым. Я же уже видела во сне чужие стихи...
***
Всё серое, грязно-серое и скучное, однообразные действия, однообразные лица кругом.
***
Сегодня не было ничего интересного.
***
Завтра начало учёбы. Я собрала рюкзак.
***
Вчера мне ничего не снилось, но я и так будто во сне каждый день. Вот вдоль серой дороги плетусь на учёбу. Вот вхожу в двери, вот иду по коридору. Вот сажусь за последнюю парту.
Вот рядом со мной садится студент-первокурсник, хотя свободных мест ещё полно. Вот он достаёт из рюкзака и кладёт рядом чернильную ручку и дешёвую зелёную тетрадку, вот открывает серые листы...
— Привет, — он улыбается мне. Я, наверное, слишком долго пялилась. — Что, заинтересовала перьевая ручка? Это подарок, вот и пользуюсь, — он повертел её в руках и смущённо потёр затылок. — Я — Коля. Коля...
Краков.
Я посмотрела ему в глаза. Он продолжал улыбаться.
Я посмотрела ему в глаза... И по-настоящему улыбнулась в ответ.
— Привет, Коля. Я Соня — и раньше я изучала математику.