Музыка которую не слышал никто.
Всю ночь Таня не могла уснуть.
Страницы заполнялись её почерком — то сбивчивым, то резко пронзительным. Слова сливались в ритм, а мелодия рождалась между вдохами. Она не писала для сцены, не для оценки и не ради проекта. Это было… отпустить.
Утром она показала текст Маянку. Он пробежал глазами, потом взглянул на неё. В глазах — что-то между уважением и гордостью.
— Это не просто песня. Это… честно.
Таня кивнула:
— Я бы не смогла сказать это вслух.
Он положил лист на стол:
— Ты должна её сыграть. По-настоящему. И не только для себя.
---
Позже, на баскетбольной площадке
Каран ждал её. Он позвонил заранее, сказав, чтобы она вышла. Без объяснений.
Когда Таня подошла к ограде, удивлённо остановилась: посреди площадки стояла колонка, гитара, и... её текст — в руках у него.
Он держал лист с той самой песней, которую нашёл утром в комнате Маянка. Тот, очевидно, “случайно” оставил её там.
— Ты воровал мои стихи? — спросила она, скрестив руки, но без злости.
— Я… занял на время. С разрешения старшего брата, — усмехнулся он. — Ты же знаешь — я не лезу в чувства. Но ты оставила их на бумаге. И я… не мог пройти мимо.
Он заиграл. А потом запел. Голос — мягкий, немного хриплый, не сценический, но искренний.
> Если я уйду — ты не зови.
Если ты исчезнешь — я не догоню.
Но если мы встретимся между строк,
Пусть останется тишина…
Таня замерла. Слушала, как чужой голос превращает её боль в музыку. Как Каран, которого она привыкла дразнить за поверхностность, в этот момент становится её зеркалом.
Когда он закончил, тишина повисла в воздухе.
Он встал, подошёл.
— Я не знаю, как утешить. И не умею говорить красиво. Но я умею слушать. И играть. Если ты когда-нибудь снова захочешь рассказать — просто дай текст.
Таня смотрела на него. Долго.
Потом сказала тихо:
— Ты… стал другим.
Он ответил:
— Нет. Я просто… стал ближе.
---
Позже, на скамейке рядом с площадкой
Они сидели рядом, и теперь без необходимости заполнять тишину.
— Хочешь знать, какой ты был в начале? — спросила Таня.
— Опасно. Но давай.
— Самовлюблённый, громкий, нелепый.
Он кивнул.
— А теперь?
— Ты — человек, который смог спеть мою боль. И сделать её легче.
Пауза. Он усмехнулся:
— А ты была истеричкой с баскетбольным мячом.
— И ты мне всё равно нравился.
Он замолчал.
А потом, впервые — совсем без иронии — произнёс:
— Ты мне тоже.