Миры в которые нельзя ворваться.
Выходной день. Город жил неспешно, солнце плавно скользило по стенам домов, уличные торговцы перекрикивались, воздух пах специями и горячим чаем.
Таня и Марьям шли по улице, иногда останавливаясь у лавок с украшениями или книгами.
— Иногда мне кажется, что я предаю себя, — тихо сказала Марьям, глядя на витрину.
— Потому что не борешься за любовь?
Марьям кивнула.
— Но если я выберу Криса… я потеряю семью. Я знаю. Это не угроза, это реальность. А если останусь с семьёй — потеряю его. А потом, возможно, себя.
Таня ничего не сказала сразу. Шла рядом, тихо, и только потом ответила:
— Я не могу решить за тебя. Но я обещаю — как бы ты ни поступила, я буду рядом.
Марьям посмотрела на неё с благодарностью. Но в тот момент, как будто по иронии судьбы, их окружила группа парней.
Трое. Внешне — обычные, но голос громкий, тон наглый.
— Эй, красавицы, куда так быстро?
— Ты чего, Марьям, за косплей взялась? — засмеялся один, указывая на платок.
Другой сделал шаг ближе и попытался ухватиться за него.
— Сними, ты же в Индии, а не в Саудовской Аравии!
Марьям отшатнулась, но не успела.
Таня — успела.
Раздался звонкий удар — один из парней получил в челюсть, упал. Другой попытался схватить Таню — и получил коленом в живот. Она действовала быстро, жёстко, не давая шанса.
Один из них закричал:
— Ты сумасшедшая?!
— Нет. Просто злая, — прошипела Таня, поднимая взгляд. — И очень уставшая от таких, как вы.
Через пару минут они уже лежали или отползали. Прохожие начали вмешиваться, и Таня, не сказав ни слова, взяла Марьям за руку и повела прочь.
---
Дом Марьям
Он был тихим, просторным, с ароматом чая и кориандра. Её отец — высокий, с густыми сединой в бороде — встретил Таню настороженно, но уважительно, особенно узнав, что она защитила дочь.
Они сели поговорить. Таня — со сдержанной прямотой, он — с мягкой строгостью.
Он не кричал. Он объяснял. Слова были простыми, но в них чувствовалась боль мужчины, который хочет уберечь дочь, но знает, что не может контролировать всё.
— Мы с ней говорили. Много раз. Я не могу заставить её быть счастливой. Но я не могу и просто закрыть глаза, когда она идёт к тому, что уничтожит её в глазах нашей семьи.
Таня слушала и понимала: это не о ненависти. Это — о страхе. О ценностях, которые держат мир, даже если кажутся чужими.
Когда она вышла из дома, солнце почти скрылось.
— Теперь я понимаю, почему Маянк сказал — не вмешиваться, — прошептала она себе. — Мы не можем судить то, чего не жили.
---
Тем временем — Каран и Крис
Каран сидел на веранде дома Криса, смеялся с его младшим братом, ел индийскую пиццу с хрустящей корочкой и слушал, как Крис объясняет:
— Мои родители не против Марьям. Но они — из католической общины, где всё решается “по-тихому”. Они боятся, что её семья откажется от неё. И боятся за мою репутацию тоже.
— А ты? — спросил Каран.
— Я боюсь за неё. Я — справлюсь. А вот она… может остаться одна.
После ужина Каран остался на пару минут с его отцом — добродушным, сдержанным мужчиной.
Он сказал просто:
— Любовь — это свет. Но иногда, сынок, она приходит туда, где слишком много теней. И не всё можно осветить одним сердцем.
---
Поздно вечером. Встреча в кампусе.
Каран и Таня встретились у фонтана.
Молчание.
Он присел на край.
— Я был у Криса. Теперь понимаю, почему они не могут.
Она кивнула.
— Я тоже. Это не про трусость. Это про стены. Стены, которые строились поколениями.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Знаешь, в какой-то момент я хотел влезть, вмешаться. Дать им инструкцию. А потом понял — это не наш путь.
Она усмехнулась:
— А ещё ты понял, что я не только избиваю мудаков. Я ещё и уважаю чужой выбор.
Он рассмеялся:
— Да. И это пугает меня сильнее, чем твои удары.
Они снова замолчали. Но теперь — с тихим согласием. Они начали понимать, что даже если сами чувствуют что-то… важное, — торопиться нельзя.
Потому что настоящие чувства требуют тишины. И уважения.