Возвращение

Плац заливало золотистое утреннее солнце. Его мягкий свет ложился на строй солдат, выделяя блеск белоснежной формы и лёгкие тени, что струились по земле. Лёгкий ветер еле слышно шуршал листвой, и где-то вдали раздавались крики чаек, как напоминание о том, что за пределами этого мира, строгого и упорядоченного, существует другая реальность — более живая, свободная, яркая. Хёнджин стоял в строю, в центре этой идеальной картинки, но чувствовал себя словно в иной плоскости. 

Его коротко подстриженные волосы прятались под белую фуражку, которая сидела так ровно, будто была частью его самого. Рука крепко держалась у виска в идеальном салюте. Каждый жест был выверен до совершенства, как и полагалось солдату, завершившему службу. Это было то, чему его учили долгие месяцы — дисциплина, сдержанность, точность. Его мышцы работали автоматически, следуя знакомому сценарию. 

Но внутри всё было иначе. Там, за этой выправленной оболочкой, бурлила буря из чувств. Радость, такая сильная, что хотелось смеяться. Тревога, которой он старался не поддаваться. Облегчение, будто с плеч сняли невыносимую тяжесть. И усталость, которую он ощущал с каждой клеткой своего тела. Сегодня был его последний день. Последний салют. Последние мгновения в роли солдата, и от этого его сердце сжималось от странной смеси грусти и облегчения. 

Гул толпы с трибун доносился как приглушённый фон, теряясь где-то на границе сознания. Хёнджин почти не замечал этот шум, словно он не имел значения. Вместо этого он скользил взглядом по лицам, по рядам людей, которые пришли посмотреть на церемонию, что символизировала завершение этого этапа его жизни. Среди всех этих незнакомых глаз, улыбок и жестов он искал только одно. Только одно лицо. 

И наконец нашёл. 

Чуть в стороне от трибун, у самой ограды, стоял он. 

Феликс. 

Сначала Хёнджин заметил лишь тёмное пятно в толпе. Его взгляд остановился, словно сердце подсказало, что это и есть то, что он ищет. И вот он увидел его лицо. Феликс. Черноволосый, с яркими чертами, которые выделялись на фоне остальных. Его волосы мягкими прядями падали на лоб, блестя под солнцем, а взгляд был тёплым, почти игривым. 

Феликс был одет в чёрную толстовку с капюшоном, который торчал из-за странных «ушек». Это был он, весь в своей неподражаемой манере. Такой свободный, словно не было ни армейского строя, ни строгих правил, ни десятков глаз, устремлённых на них обоих. 

Хёнджин на мгновение забыл, где находится. Всё вокруг потускнело, потеряло форму. Остались только они двое, разделённые пространством, которое казалось почти непроходимым. Взгляд Хёнджина зацепился за улыбку Феликса — едва заметную, тёплую, но полную какого-то тихого озорства. 

И в этот момент Феликс поднял руку к виску, пародируя военный салют. Жест был нарочито неуклюжим, словно он специально хотел разрушить весь пафос момента. Его губы дрогнули, расплываясь в широкой улыбке, а в глазах блеснули искры смеха. 

Хёнджин почувствовал, как в груди что-то сжалось. Его серьёзный салют стал чуть менее идеальным. Уголки губ дрогнули, словно подчинившись невидимой силе. Феликс всегда умел это — сбивать с него маску сдержанности, заставлять улыбаться, даже когда это было неподобающим. 

Мир замер. Солнце, ветер, гул трибун — всё отступило на второй план. Только он и Феликс. Только их взгляды, пересекающиеся через это огромное, но в то же время крохотное расстояние. 

Церемония подошла к концу. Голос командира звучал как отдалённый шум, теряясь в пульсации собственных мыслей Хёнджина. Официальные слова, построение, аплодисменты — всё это казалось лишь размытым фоном. Ничто из этого больше не имело значения. Единственное, что имело значение, стояло всего в нескольких метрах от него. Феликс. 

Хёнджин снял фуражку, медленно проведя пальцами по коротким волосам. Это ощущение всё ещё было непривычным, будто его лишили какой-то части себя, когда он впервые оказался под машинкой. Это было символом его подчинения системе, отказа от свободы. Но теперь всё это осталось позади. Ему больше не нужно было соответствовать этому образу. 

Он сделал первый шаг, и сердце тут же ускорило ритм. Феликс заметил его приближение и, будто дразня, выпрямился, убрав руку от виска, но всё же оставаясь неподвижным. Его поза была расслабленной, но во взгляде читалось ожидание. Он сунул руки в карманы, но уголки губ предательски дрогнули. 

— Ты серьёзно? — выдохнул Хёнджин, когда оказался перед ним. В его голосе звучала смесь упрёка и тёплого смеха, который он не мог сдержать. — Ушки? На военной церемонии? 

Феликс хмыкнул, его глаза засветились игривыми искрами. 

— А что? — Его голос звучал легко, с мягким акцентом, который всегда придавал его словам особую музыкальность. — Кто-то должен был разрушить твою идеальную картинку. 

— Это выглядело глупо. 

— Зато заставило тебя улыбнуться, — с ухмылкой ответил Феликс. 

Хёнджин замолчал, но слова Феликса вызвали в нём нечто большее, чем просто улыбку. Его взгляд невольно скользнул по лицу стоящего напротив. Тёмные волосы мягкими прядями обрамляли его лицо, подчёркивая его бледную кожу и яркие глаза. В них было столько тепла, что Хёнджин почувствовал, как где-то в груди возникает странное, но приятное ощущение. 

Губы Феликса чуть дрогнули, словно он хотел сказать что-то ещё, но так и не решился. Это молчание, казалось, говорило больше, чем любые слова. 

— Ты знал, что я вернусь сегодня? — тихо спросил Хёнджин. Его голос прозвучал почти робко, хотя он старался казаться равнодушным. 

Феликс уверенно кивнул, его взгляд остался сосредоточенным на Хёнджине, и лёгкая улыбка заиграла на губах. 

— Конечно, знал. Как я мог пропустить твой последний день? 

Эти простые слова заставили Хёнджина замереть на мгновение. Феликс всегда был таким — прямолинейным, искренним, и в этих словах читалась особая забота, которая согревала больше, чем солнце над головой. 

Не дожидаясь ответа, Феликс шагнул ближе. Движение казалось таким естественным, будто всё вокруг подталкивало его к этому. Он поднял руку и аккуратно поправил воротник Хёнджина, едва касаясь холодной ткани униформы. 

— Ты и так выглядишь идеально, — сказал он с тёплой улыбкой. — Но теперь совсем хорошо. 

— И зачем ты пришёл? — снова спросил Хёнджин, делая вид, что не придаёт происходящему большого значения. 

Феликс чуть приподнял бровь, его взгляд стал игривым. 

— Разве это не очевидно? Чтобы забрать своего парня. 

Хёнджин чувствовал, как на губах расползается улыбка, несмотря на попытки сохранить серьёзность. 

— Ты умеешь быть прямым, — заметил он, качая головой. 

— А зачем скрываться? — Феликс сделал ещё шаг, сокращая между ними расстояние. — Разве тебе не хватило месяцев молчания? 

Хёнджин не ответил. Вместо этого он поднял руку и провёл пальцами по мягким волосам Феликса, которые блестели на солнце. 

— Ты, наверное, самый нетерпеливый человек на свете, — пробормотал он, но его голос звучал скорее нежно, чем упрекающе. 

Феликс усмехнулся, его глаза блеснули. 

— А ты, наверное, самый упрямый. 

Хёнджин замер, глядя в его глаза, в которых смешались все эмоции, которые он так хотел видеть: радость, нежность, чуть-чуть упрямства и бесконечная любовь. Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь их разделяли лишь считанные сантиметры. 

— Я скучал по тебе, — признался он тихо, почти шёпотом. 

— Знаю, — ответил Феликс, его голос дрогнул, но улыбка осталась на месте. 

Хёнджин не стал тянуть дальше. Он обхватил Феликса за талию и притянул к себе, а затем склонился, мягко касаясь его губ. Поцелуй был таким же, как всё, что связано с ними: тёплым, искренним, наполненным любовью. Феликс тут же ответил, обнимая Хёнджина крепче, словно боялся, что тот снова исчезнет. 

Секунда, две, бесконечность — время потеряло значение. Всё вокруг перестало существовать. Толпа, гул трибун, даже слова командира — всё это растворилось в тепле их объятий. 

Когда они наконец отстранились, Феликс улыбался шире, чем когда-либо. 

— Думаю, теперь тебе действительно пора домой, — сказал он, глядя на Хёнджина с теплотой. 

— Дом там, где ты, — ответил Хёнджин, а его глаза искрились счастьем. 

Феликс покачал головой, но не стал спорить. Вместо этого он крепко взял Хёнджина за руку и потянул за собой, уводя его из того мира, который больше не имел значения. Теперь была только свобода. И они двое.