Часть I. Золотое кольцо
Глава 1 "Turistas! Go Home!"
Тег «Культура».
Сидеть бы мне дома, так нет, потащился.
Сидеть бы мне дома, июнь к концу, вот-вот колосовики пошли бы, и рыба, не размякшая от пришедшего зноя, еще клевала, и вообще, жизнь! Так нет, потащился.
Зачем?
Амбиции. Гордыня. Зависть. Возжелал плюнуть ближнему своему в физиономию лица его. Возжаждал возвыситься и вознестись, чтобы все ко мне приходили, а я им в глаза показывал бы кукиш и громко хохотал с превосходством, ну, это если совсем по-простому объяснять. Как-то так.
- Как-то так, - сказал Жмуркин и достал из кармана пистолет.
Вот уж такого от него точно не ожидал. Пистолет... Зачем ему пистолет?
Ну да. Амбиции, гордыня, в глаза плевать, перстень целовать, понятно. Это же Жмуркин, он же всегда такой.
Жмуркин ухмыльнулся.
Художники настороженно переглянулись. Не ожидали, конечно, не ожидали, я сам не ожидал.
Пистолет.
Бомм!
Такой долгий протяжный звук, бронзу опять дернули за язык, малиновый звон поплыл, хотя и полдень. В церкви звонили, в самой известной, в покосившейся, как Пизанская башня, красиво так звонили. И вообще тут красиво, горка, горки, трава, Волга, теплоход тащится справа налево, а на другом берегу уже Кострома со своей дичью, и вообще благодать. Тощий чугунный Левитан, широкий бронзовый Шаляпин взирают на скучных потомков с послеобеденной приветливостью... Зачем тут пистолет?
Зачем вообще все это? От Дитера не ожидал, если честно. Пятахин да, ходячий трабл-генератор, ну, Лаурыч тоже, мог вполне с дебаркадера в водоросли свалиться, Иустинья опять же с утра подозрительно глазками поблескивала... Но Дитер? Дитер-Дитер.
Немец.
Живописец.
В конце концов, инвалид.
И на тебе, учудил.
Вот и верь после этого.
- Ну, что, рембранты, стоит вам отступить, пожалуй, - посоветовал Жмуркин. - И вон по той каменистой тропинке прямо под горку, под горку, ножками, там прекрасная чайная с бесплатным лимоном. Выпейте чаю, поспорьте о Малевиче, я, право, оплачу...
Жмуркин достал пятьсот рублей, скомкал, швырнул в сторону живописцев.
Это он зря, подумал я. Художники - народ трепетный, побьют. Ладно нас, мы люди русские, привычные, но ведь и Дитеру отсыпется. В обязательном порядке, по щщам его по бестолковым. А это международный скандал, между прочим.
Я представил заголовки в какой-нибудь там «Зюддойче Цейтунг».
«Русские ортодоксы избивают малолетних туристов-инвалидов».
«Русское брутальное насилие над юношей из Бохума».
«Загадочного русского душа» - это не в тему, но красиво.
- Бегите, пока я добрый, - продолжал Жмуркин. - А то как-то некрасиво, я в Дантесы не записывался...
- А мне вот кажется, мы сейчас надаем вам по морде, - перебил Жмуркина предводитель художников Ривейра. - Пистолетик-то у тебя игрушечный.
- Игрушечный? - Жмуркин ухмыльнулся роковой улыбкой уездного монте-кристы. - Ну ладно, сейчас вот мы и посмотрим...
Жмуркин выстрелил.
Невысокий художник в коротких шортах подпрыгнул и ойкнул, оранжевая пластиковая пуля укусила его в ляжку, отскочила в траву.
- Я же говорил - игрушечный! - ухмыльнулся главный рембрант. - Ну, все...
- Стоять! - рявкнул Жмуркин начальственно. - Кто не хочет провести чудный вечер в обезьяннике - стоять!
Но обезьянником живописцев было не испугать, они дружно шагнули к нам и стали нас бить. А начиналось все более-менее прилично, во всяком случае, утром ничего беды не предвещало.
Въехали в Плёс часов в десять, остановились на высоком берегу с видом на заводь, Жмуркин велел Штурмгеботу бросать якорь, сам взял автобусный микрофон и прочитал непременную лекцию, которую я, разумеется, вкратце записал, историческую такую.
- Это Плёс, старинный русский город, - рассказывал Жмуркин. - Тут течет великая русская река Волга. Раньше на этом месте устраивал свои засады известный русский разбойник Степан Разин...
- Тезка! - не преминул вставить Пятахин.
Хотя Пятахин не Степан, он Влас, впрочем, он сам, наверное, не разбирает.
- Некоторые считают, что именно здесь атаман спрятал
своё золото и утопил пресловутую персидскую княжну.
- Что? - переспросила у меня Александра.
- Подружку свою затопил, - пояснил я. - В реке. Вот прямо здесь.
- Зачем? - удивилась Александра.
- Загадочная русская душа, - сказал я. - А вообще она слишком много знала.
- Как его звали? Стефан?
- Стефан, Стефан, - подтвердил я. - Стефан Разин-Беобахтер, олдест рашн диссидент.
- О, - восхитилась Александра и записала данные Разина в планшет.
- Кроме того, здесь жили и другие выдающиеся русские люди, - продолжал лекцию Жмуркин. - Шаляпин - известный бас-виртуоз, Левитан - он нарисовал «Над вечным покоем». Сюда частенько приезжал Чехов, отдохнуть на воды после московских премьер.
- Сам Чехов? - заинтересовалась Александра. - «Чайка»?
- Сам Чехов, - подтвердил я. - На дачу. Вон там.
Я указал куда-то пальцем.
- Это вообще очень популярный город, русский Баден-Баден, - прошептал я. - Жаль, что мы тут всего лишь на день. Кстати, Дитеру будет здесь особенно интересно - сюда со всей России на этюды съезжаются художники...
Жмуркин пронзил меня взглядом, я замолчал, не стал мешать, и Жмуркин закончил мини-лекцию:
- Одним словом - это прекрасный маленький городок, где отдыхает современная российская элита, куда приезжают поэты и художники-авангардисты... Сейчас небольшой завтрак, а потом до трех часов можете осматривать памятники истории. Волга, кстати, теплая, вон там справа есть цивилизованный пляж, кто желает, может окунуться. Лаура Петровна, кофе, пожалуйста.
Жмуркин повесил микрофон на крючок.
- Художники-авангардисты? - переспросила Александра.
- Они рисуют гвоздями, - на всякий случай ответил я.
Лаура Петровна разогрела кофе и настругала традиционных бутербродов - черствый батон и кругляки жесткого сервелата; как ни странно, бутерброды ели все, включая немцев, а я в очередной раз убедился, что в мире есть много удивительного. Вообще по плану у нас был завтрак в прибрежном кафе, но мы решили времени не терять, Жмуркин раздал суточные, после чего господа путешественники отправились грабить город и бесчинствовать в нем же.
Первой, разумеется, Лаура Петровна. Она поправила прическу, украсила себя золотом и бижутерией, опрыскалась дезодорантами и лаком, прихватила под мышку Лаурыча и стала спускаться на город неудержимой лавиной, сверяясь с картой и указывая Лаурычу на вырастающие из зарослей сирени достопримечательности преждних веков.
За Лаурой Петровной потянулись немцы, но не вместе, а порознь: сначала Дитер с пластиковым мольбертом, за ним Болен с рюкзаком - лично я подумал, что там у него акваланг, вряд ли Болен пропустит возможность нырнуть в Волгу, потом в своей Тюрингии расскажет, что был в Сталинграде.
За Боленом шагала задумчивая Александра. Я хотел было ее догнать, рассказать что-нибудь о русской истории, о Левитане и левитации, и вообще, как-никак Плёс, золотой век империи и все такое, но Жмуркин меня задержал. В итоге за Александрой поплелся унылый Гаджиев. Не знаю, с чего он опять пребывал в унынии, возможно, его степная душа тосковала по прежнему. По степям, камышовым плавням, кумысу, лихим посвистам и резвым аргамакам, по тому времени, когда Волга была не Волга, а вовсе Итиль, поток, стремящийся в небесное царство, а здесь, на месте нынешних буржуйско-купеческих домиков ломился какой-нибудь караван-сарай, он ведь наверняка куда-нибудь ломится. Грустный, короче, Гаджиев был.
Снежана и Листвянко, конечно же, взялись за руки и пошлепали в город беззаботно, смеясь и фотографируя друг друга на мобильники, я им позавидовал, всегда завидуешь счастливым, главное, чтобы прыщи от счастья не повыскакивали.
В город отправились и баторцы, Рокотова и Герасимов. Эти шагали неуверенно, испуганно озираясь и непривычно оглядываясь на простор и волю.
Иустинья Жохова никуда не пошла, осталась в автобусе и принялась упражняться духовными упражнениями, читать книги, сразу две, левой рукой толстую черную и тонкую белую правой, и выписывать из них в блокнот важное, праведные мысли наверное. Под голову положила бордовую подушечку, явно собственноручно вышитую спасительными псалмами.
Ну и шут с ней, будет кому автобус посторожить: придут местные бандитос, увидят Иустинью и передумают нас грабить. Глядишь, еще и сама парочку гангстеров в свою секту завербует.
Последним собрался Пятахин, зачем-то надел расклешенные джинсы и белую футболку, а еще с удовольствием посадил на пояс довольно пухлую борсетку и пальцем по ней прищелкнул. Однако надеждам, отражавшимся в его лице, не суждено было сбыться.
- Пятахин! Ты идешь с нами.
Сказал Жмуркин. Неожиданно Пятахин покорно кивнул.
- Подожди снаружи, - велел Жмуркин. - Мы сейчас.
Пятахин послушно выбрался на воздух, стал прохаживаться вдоль автобуса, хрустя шеей и пощупывая себя за борсеточный бок.
- И зачем? - поинтересовался я. - Зачем он нам нужен?
- Этого остолопа одного нельзя отпускать, - ответил шепотом Жмуркин. - Утонет, под лошадь попадет, расстегаем подавится, сам ведь знаешь, а мне потом отвечай. Держи врага под боком, а дурака еще ближе. За пряниками пошлем, если что. Ладно, пойдем. Жохова, ты остаешься?!
- Безусловно, - ответила Жохова.
- Да я ей принесу косточку, - сказал Пятахин снаружи.
Жохова прокляла его дистанционно.
Я прихватил камеру и бук, и мы отправились в Плёс.
Жмуркин не искал легких путей, вместо того чтобы спускаться в город по главной широкой улице, мы двинулись какими-то древними крутыми тропами, сложенными из пузатых гладких булыжников, отполированных временем до блеска и весьма скользких. Возможно, по этим самым тропам некогда бродил в творческом кризисе Шаляпин, поскальзывался и оглашал могучим басом окрестности. Или Левитан поскальзывался и оглашал окрестности могучим фальцетом. Или, допустим, Чехов поскальзывался... Про Степана Разина молчу.
Поскользнулся и Пятахин, и, как и полагалось, огласил окрестности. А потом сказал:
- Я, кажется, сломал копчик.
- Не переживай, Влас, это случилось еще пятнадцать лет назад, - успокоил Жмуркин.
- Как это?
- При рождении. Поднимайся, держись бодрей.
- Я не могу бодрей, у меня копчик...
Жмуркин плюнул и двинулся дальше, я за ним, Пятахин немного посидел, постонал, потом нас, конечно, догнал.
Дорожка кончилась, мы оказались на совершенно милой улочке, сохранившейся, на мой взгляд, в полном соответствии с девятнадцатым веком - никакого асфальта, кривизна, деревянные заборы, канавы, репьи и тишина, а в канавах, наверное, безнадежно дохлые собаки. Я сфотографировал избушку с наличниками, а затем поистине сказочный sortir в зарослях рябины, рядом с избушкой сшоплю наших серьезных немцев, рядом с сортиром...
Еще подумаю кого.
- Деревня какая... - критически плюнул Пятахин. - У меня и то дом из кирпича...
- Темная ты личность, Пятачок, - сказал Жмуркин. - Этот утлый клозет гораздо дороже всего твоего особняка.
- Почему это?! - оскорбился Пятахин.
- Потому что от этого сортира до дачи премьера всего три километра по прямой, тут недвижимость дороже, чем в Лондоне. Это, возможно, самый дорогой сортир во всей России. А может, и во всем мире. В нем, может, сам Шаляпин...
Пятахин поглядел на будку уже с заметным уважением и изъявил желание его немедленно посетить, Жмуркин треснул его по шее, и мы побрели дальше по городу с самыми дорогими деревянными строениями.
Очень скоро я отметил, что в городке, безусловно, присутствует свое очарование. Отовсюду видна Волга. Много зелени. Много художников, то и дело они попадались, и почему-то по большей части девицы с духовностью в лице, торопятся, в мольбертах пейзажи. Полусгнившие двухэтажные сараи, с крышами, крытыми толем, и рядом «Ягуары» цвета солнца, и владельцы «Ягуаров» с удовольствием процветают в этих сараях. Тихо, и столбы все внаклонку, мазер Раша, короче, Andrey Rublioff. Мне, одним словом, понравилось, я вдруг подумал, что неплохо бы здесь на самом деле пожить в апреле, и стал подбирать себе живописный сарай, но тут мы вдруг вышли нанабережную возле памятника мышке.
Пятахин тут же принялся натирать мыши нос, а я поспешил к тетеньке, торговавшей копченой рыбой. Потратить суточные, купить стерлядь, или копченого сома, или снетка, воспетого классиками, или ряпушку. Но оказалось, что сомов и прочей русской рыбы в Волге нет уже давно, а в продаже есть только копченая камбала и соленая треска, ну, карась вот еще, терпуг.
Купил головастого карася, сфотографировал. Тег «Русь», а куда еще карася приставишь? Захотелось посидеть на скамейке, поглядеть на воду, сжевать карася и написать пару тысяч строк, что-нибудь в духе «Плёс: город контрастов», но Жмуркин сказал, что карась - это не то, зачем мы сюда приехали.
И бронзовая мышь - тоже не то.
Нас интересует культура.
И мы отправились осматривать город на предмет культуры. Мы осматривали, а Пятахин все рассуждал об архитектуре деревянных уборных, в частности о том, что можно возвести трехэтажный сортир на высоком-превысоком берегу и испытывать самые возвышенные чувства...
Ну и так далее. Видимо, зацепило.
Набережная оказалась длинной и понравилась мне гораздо меньше, чем улица с сараями и канавами. Редкие местные жители глядели неприветливо, а иногда откровенно злобно, продавцы рыбы скрипели зубами, вывески изобиловали буквами «Ъ», у берега колыхались ржавые лодки, мусор, двухпалубные яхты, водные мотоциклы и скутеры, и изумрудного цвета водоросли, которые трудно было принять за настоящие, настолько они были яркие.
Кошки еще. Их тут водилось как-то уж очень много, они деловито рыскали вдоль реки, валялись на крышах, нагло сидели прямо на дороге, и не было на них ни собаки, ни вообще какой-то управы, даже Пятахина, пытавшегося испугать их бешеным лаем, кошки не боялись, презрительно чесались или вообще смотрели сквозь.
Добрались до центра Набережной. Центр от окраин отличался еще большим обилием «Ъ» и заведениями в стиле «Форточкинъ и Сынъ», со Снегурочкой тут не знакомили, зато предлагали настоящих русских блинов со сметаной, семгой, икрой, курицей, медом, яблочным вареньем, ветчиной и еще сорока тремя припеками. Мы неосторожно на блины купились и заказали три порции; впрочем, почти сразу выяснилось, что со всеми вышеозначенными радостями блины уже съели, невостребованными остались лишь вполне себе монстрические блины с рисом и зеленым луком. Прогулка вкупе с речным воздухом разожгли аппетит, решили с рисом и луком. Крупногабаритная тетя-блинница достала из-под прилавка лоток с блинами и, ловко перебрасывая блины из ладони в ладонь, нафаршировала их зеленью, после чего плюхнула получившейся еды в пластиковые тарелки и сунула нам.
Жмуркин высказал блиннице неудовольствие этой странной антисанитарией, тетя не стала вступать в дискуссию и предложила за полцены забрать блины обратно. Лично я был за, но Пятахин заявил, что ничего, он, как всякий заводчик тойтерьеров, глистов не боится. И приступил к трапезе.
Вид Пятахина за едой нанес серьезный удар по моей решимости пообедать вообще, но Жмуркин сдаваться не хотел и предложил посетить чайную «Пирrogoff», предлагавшую шаньги, ватрушки, расстегаи, пироги с грибами, с вязигой и совсем уж экзотические - с зайчатиной.
Я решительно отказался. Изобилие в городе кошек внушало опасение, что пироги с зайчатиной обязательно окажутся в наличии, так что я вообще предпочел отказаться от еды, решив на обратном пути заглянуть в магазин, купить йогурт и шоколадку. Жмуркин же сказал, что он хочет с детства узнать, что такое вязига, и двинулся в чайную.
Тем временем причалил большой трехпалубный теплоход «Кордова», и на берег вывалили туристы, что, впрочем, не вызвало у плесских торговцев никакого энтузиазма, никто не зазывал путешественников купить ситчиков, магнитиков и настоящих вологодских лаптей, аборигены воспринимали туристов стоически, равнодушно зевали и цены совсем не уступали.
Смотреть на аккуратных западных туристов и на то, как Пятахин лопает блины с луком, тоже не хотелось, и я пошагал дальше по Набережной, к музеюпейзажной живописи. Фиаско с обедом не улучшило моего настроения, я медленно продвигался вниз по течению, разглядывал немалые особняки, вырастающие на склонах, и немалые суда, причаленные к частным дебаркадерам, и думал о том, что местные жители, не отличающиеся чрезмерным гостеприимством, во многом, наверное, правы. Понаехали тут... Скупили землицу, понавтыкали хором, цены как в Москве, да еще пляши перед ними с маракасами, продавай им майку с портретом Левитана, бубен с портретом Шаляпина, автопортрет Andrey Rublioff, да еще улыбайся, как друг. Надо наладить выпуск других маек, подумал я. С надписью «Turistas! Go Home!» и большой фигурной дулей, наверняка туристам это понравится, особенно каким-нибудь норвегам.
«Turistas! Go Home!»
Вообще, если бы я устраивал конкурс девизов для города Плёса, я выбрал бы такой. «Turistas! Go Home!» на фоне трех крокодилов.
Возле памятника Левитану встретил Александру. Она сидела возле клумбы, прямо на траве, и кормила кошку копченым судаком.
Сфотографировал. Для блога. Тег «Милосердие».
Кошка... Кот. Такое обилие боевых ран могло сосредоточиться только на коте. Уши отсутствовали вовсе, то ли отгрызли, то ли так и народился, происходя из древнего бойцового рода. Вместо хвоста обрубок, что также указывало на отсутствие в коте миролюбия.
Глаз в одном экземпляре. На шее глубокая, размером с пятирублевик, рана, свежая, едва затянувшаяся. Страшный зверь, какой-то весь квадратный, неприятно мускулистый, видимо, изначально белой масти, за годы свинства и бродяжничества ставшей грязно-серой.
- Бюбхен, кюшай. Кюшай, Бюбхен, - приговаривала Александра.
Бюбхен не стеснялся, жрал судака с деловитым мурчанием, неприятно при этом пошевеливая мускулатурой. Идиллическая картина, определенно «милосердие». Вот почему тут, в Плёсе, так много кошек. Иностранцы покупают у местных копченую рыбу и откармливают ею кошаков из гуманитарных соображений.
- Осторожно, у него может быть стригущий лишай, - предостерег я.
Наивная иностранка Александра не знала, что такое «стригущий лишай», я не стал ее просвещать, не стал разрушать приволжскую сказку.
Бюбхен сожрал судака уже почти целиком, костей осталось немного, ну, и парочка плавников, догрыз хвост и поглядывал вопросительно на Александру.
- Катце...
И Александра достала из рюкзачка железную банку красной икры, тут уж я не стерпел.
- Кошки икру не едят, - соврал я. - Она слишком соленая. Могу пожертвовать карася.
Я достал карася и пожертвовал.
Александра поглядела на меня с благодарностью и подержала за руку. Бюбхен же накинулся на карася с азартом, как мне показалось, все-таки несколько меньшим, чем на судака. Александра же наблюдала за этим событием с неподдельным удовольствием, и я подумал о разнице в наших менталитетах. Вот ей, настоящей немецкой немке, доставляет радость созерцание кошки, поедающей рыбу. А мне, настоящему русскому немцу, доставило бы радость другое - если бы это я ел карася, а этот Бюбхен смотрел бы на меня с завистью и с тоской. Тег «Примат примата», ну, или как-то так.
И представилось мне вдруг - вот пройдет год, и мы будем где-нибудь там сидеть на Рейне, волна плещет, на другом берегу горы, и замки, и дубы поблескивают золотом...
- Витя!
Я обернулся.
Снежана. Почему-то без Листвянко. Что-то случилось, значит.
- Там этого бьют! - сказала Снежана. - Немца, который повыше. Глухонемого!
Дитера бьют, прекрасная новость.
- А Дубина где?
- Он купается... А этого глухонемого-то совсем убьют...
- За что?
- Он с местными поссорился! Беги давай!
Ну, я и побежал. Сдал электронику Снежане и побежал. По Набережной, к центру.
Площадь у двух якорей была заполнена гуляющим народом с теплохода, что-то разглядеть в этой толпе с ходу не получилось, и мне пришлось немного пометаться, прежде чем я увидел, как группа товарищей уводит Дитера вверх по склону, на холм. Отлупят его перед церковью, в лопухах. С другой стороны, для немца опыт незабываемый.
Поспешил за ними.
Кажется, это были художники. Во всяком случае, они были все довольно густо обвешаны всяческими художническими принадлежностями - мольбертами, складными стульями, тубусами. Были немыты, растрепанны и волосаты. Этого мне еще не хватало - разборки между художниками.
Художники свернули в узенькую боковую улицу, которая вела к колокольне. Точно, будут бить в лопухах. Я свернул тоже.
- Эй! - крикнул я. - Подождите!
Услышали, остановились, поглядели на меня насупленно, с неприязнью. Запыхавшийся, я приблизился.
Дитер при виде меня радостно заулыбался, а вообще, если честно, он выглядел немного испуганно, наверное, представлял, что попал в руки русской мафии и теперь его будут истязать утюгом и жареными пельменями.
Художники при виде меня как-то сплотились, не нравился я им, руки стали поглаживать.
- А вы чьих, собственно, будете? - нагло спросил я.
- Суриковские мы, - ответили в ответ. - А ты?
Ага, Суриковское училище на пленэре. Я не стал им отвечать, губу скривил, плечом повел, спросил:
- А паренька за что подхватили?
В художниках определился центр силы, такой широконький с носом, растопырил локти и шагнул вперед, Веласкес такой, Диего Ривейра, видел про него по телевизору, микробов любил рисовать. Этот самый Ривейра достал несколько самодельных открыток, штук пять.
На первой была весьма похоже изображена набережная, и все эти домики и лавочки, и гора с церквами, а с горы спускаются марсианские треножники, а горожане в панике грузятся в лодки, спасаются.
Вторая открытка была несколько более романтического свойства - на набережной на скамейке лирически любовался закатом старый, с палочкой, Дарт Вейдер.
Третья являла собой постапокалиптический Плёс - пересохшая Волга, превратившаяся в канаву, местность, походящая больше на горы, узнаваемая пизанская церковь - единственное из сохранившихся зданий, и рядом с ней на скамеечке сидела девочка с воздушным шариком.
Остальные картинки были нарисованы в этом же духе, а на последней карточке было написано: «20 Sekunden = 5$». Оказывается, Дитер вполне себе практический человек, виртуоз пальца и краски, за двадцать секунден рисует картинку, за пять бакселей продает. Не, если это можно нарисовать за двадцать секунд, то Дитер определенно гений.
- И что? - спросил я. - Интересная мазотня, ну?
- Клиента перебивает, - ответили художники гуртом.
- А вы что, так не можете, да? - сочувственно спросил я. - Инвалидос?
- Мы - художники, - объяснили художники. - А это профанация. Тоже мне, Дали паршивый.
- Но ведь покупают, - возразил я.
Ривейра с отвращением разорвал открытки и засорил природу окрестностей.
- Мы его просили не искушать, а он не послушался, - пояснил Ривейра.
- Он глухонемой, - сказал я.
- А ты, как я погляжу, глухотупой.
Тут я понял, что эти люди не собираются отступать, мстительные творческие поганцы, они явно собирались бить Дитера, а заодно и меня. И пришлось нанести превентивный удар. Я выбрал этого, Ривейру, быстро к нему приблизился и подло пнул в коленку. Несильно, не чтобы покалечить, чтобы обездвижить. Подействовало, Ривейра скрючился и упал, распростерся. Я схватил Дитера за руку, и мы побежали. Вверх, по холму. У нас имелось некоторое преимущество - мы бежали налегке, а художники обремененные живописными принадлежностями, впрочем, они скоро догадались их побросать.
Гора оказалась крута, удирали мы как раз по той самой булыжной тропинке, у Дитера это получалось лучше, поскольку он бежал в хитрых немецких кроссовках на надувном протекторе, а я в китайских кроссовках на полистирольной подошве. Но мне как-то взвезло, я взбежал на горку без происшествий и поскользнулся уже на самом верху, практически на ровном месте, не совсем взвезло.
Поскользнулся и угодил прямо в руки преследователей, и они, само собой, стали меня колотить. Это продолжалось недолго, да и художники били не очень умело, непривычные к этому делу люди, не то что поэты. Дитера, кстати, не били - едва придвинулись, как он принялся пронзительно мычать на немецком языке, и недруги в растерянности отступили.
А через пару минут что-то грохнуло, и художники вообще рассыпались, но далеко не убежали.
Это был Жмуркин. Не знаю, чем он грохнул, наверное, взорвал петарду. Во всяком случае, действие возымело, живописцы расступились, я поднялся, побитый.
- Так-так-так, - сказал Жмуркин и достал из кармана пистолет.
И тут я увидел в руках Жмуркина пистолет.
- Ну, что, рембранты, стоит вам отступить. И вон по той каменистой тропинке прямо под горку, под горку, там прекрасная чайная с бесплатным лимоном. Выпейте чаю, поспорьте о Малевиче, я оплачу...
Пятьсот рублей скомкал, швырнул в сторону рембрантов.
- Бегите, пока я добрый. А то как-то некрасиво, я в Дантесы не записывался...
- А мне кажется, мы сейчас надаем вам по морде. Пистолетик-то у тебя игрушечный.
- Игрушечный? Ну ладно, сейчас вот мы и посмотрим...
Жмуркин выстрелил. Невысокий художник в коротких шортах подпрыгнул и ойкнул, оранжевая пластиковая пуля укусила в ляжку.
- Я же говорил - игрушечный! - ухмыльнулся главный Ривейра. - Ну все...
- Стоять! Кто не хочет провести чудный вечер в обезьяннике - стоять!
Но их уже было не остановить, на меня кинулся ближайший, достаточно длинный и преисполненный ярости. Он вцепился мне в куртку и толкнул. И я в свою очередь вцепился в его карманистый жилет и потянул, и мы ухнули в черемуху и покатились по склону.
Такое часто показывают в кино - как кто-то кувырком летит по склону. Должен признать, что это не очень приятное занятие. Плёс - один из центров сноуборда и семейных горных лыж, - это неслучайно. Склоны здесь крутые и повсеместные, так что и мне и моему недругу пришлось несладко. Лично в мою спину то и дело вонзались всевозможные корни, камни и прочие неровности. Я попытался подтянуть к себе руки-ноги, чтобы не сломать, но скорость мы набрали уже приличную, так враскоряку и летел. Кусты пошли плотные, но скорость не снизилась, поскольку крутизна склона возрастала пропорционально, и вдруг кусты и трава кончились, нас подбросило в воздух, мы перелетели через забор и ухнули в бассейн.
Это получилось так неожиданно, что я не успел задержать дыхание, нахлебался воды и закашлялся. Бассейн был глубок, едва всплыв, я погреб к берегу, но враг мой схватил меня за пятку и потянул на дно.
Некоторое время мы дрались в воде и под водой, как настоящие ихтиандры, как гигантские креветки, но это оказалось делом неблагодарным и неудобным, так что мне пришлось сильно боднуть художника в живот и поплыть к берегу.
Художник поплыл за мной. Мы добрались до бортика почти ноздря в ноздрю, и тут нас ожидал неприятный сюрприз.
Недалеко от бассейна располагался особняк, построенный в стиле альпийских вилл, рядом с ним радовала глаз свежим бревном баня, между баней и бассейном расстилался газон, у края газона стояли, как мне показалось, игрушечные домики, небольшие такие, в метр. А потом из домика, весьма напоминавшего русскую купеческую избу, показался пес устрашающей наружности. И уверенно посеменил к нам. Я сразу передумал вылезать, художник же попытался, но быстро передумал тоже.
- Испугался? - спросил я.
- Нет, - ответил художник. - Просто не дурак. Я вылезу, этот цербер в меня вцепится, а ты пока улизнешь. Нетушки.
- А ты мыслитель.
Художник плюнул в приближающегося пса и отплыл к середине бассейна. Я тоже. В середине было глубоко, до дна мы не доставали, но в воде болтались спасательные круги, уцепились за них.
Пес сел на краю и стал смотреть на нас равнодушными глазами. Зевнул с челюстным скрипом.
- Мне кажется, это декоративная собака, - предположил художник. - Она неопасна.
- Вот и вылезай, - посоветовал я. - Поиграете в прятки.
- А может, и не декоративная... Проверять как-то не хочется. Что будем делать?
- Знакомиться, наверное, - ответил я.
- Ну, давай. Я Илья.
- Репин? - на всякий случай уточнил я.
- Нет еще... Но вообще собираюсь.
- Виктор.
Мы подводно пожали руки.
- И что дальше? - спросил Илья. - Кричать, что ли?
- Попробуй.
- А-а-а... - протяжно проныл Илья.
Собака неприветливо заурчала.
- Не годится, - забраковал я. - Ты его только злишь.
- Предложи свой план.
- Какой сегодня день?
- Вторник.
- Вторник... - я высморкался в бассейн. - В пятницу сюда приедут хозяева, загонят собаку в будку...
- Ты что, до пятницы ждать предлагаешь?!
- Можно еще жребий бросить. Камень-ножницы-бумага.
- Зачем?
- Тот, кто проиграет, выпрыгивает и отвлекает собаку. А победитель бежит вызывать «Скорую».
- Не нравится мне это, - помотал головой Илья. - Ерунда это. Хозяева здесь, в доме. Просто ушли.
- Ага, ушли. В Москву они ушли.
Я начал дрожать, вода в бассейне была достаточно прохладная, до пятницы не продержимся.
- А кто пса кормит тогда? - поинтересовался Илья.
- У него там в будке автокормилка. А воду он из бассейна лакает.
Илья тоже застучал зубами.
- Кто-то должен пожертвовать собой, - сказал я. - Так всегда в древности делали.
Илья промолчал.
- У тебя братья-сестры есть? - спросил я.
- Да...
- Вот видишь! В случае чего твой род не прервется. А я у мамы один, она пенсионерка...
- Одноногая, слепая и негритянка, - закончил за меня Илья.
- Почему негритянка?
Показалась девчонка в какой-то нелепой накидке, увидела нас, рассмеялась. Достала телефон.
- Привяжи собаку, - попросил я ее. - Мы не воры, мы хорошие. Вот он Репин, а я...
- А ты Петров-Водкин.
Девчонка проявила неожиданную эрудицию, не зря в Плёсе живет.
- Нет, я...
- Карам!
Пес свирепо зарычал.
- Мы честно не воры! - заверил я. - Он на самом деле Репин, а я Рагозин, мы тут оступились просто, отзови пса, а?
Девчонка не ответила, набрала номер.
- Папа, тут опять два дурачка в бассейн свалились, - сказала она. - Что с ними делать? Ружье, да? На стене в твоей комнате? Куда лучше стрелять? Ага, понятно, так и сделаю.
Девчонка помахала нам ручкой и направилась к дому.
- Шутит? - предположил Илья.
- Может, и нет. Сам знаешь, какие сейчас встречаются...
Тег «Времена и нравы».
- Давай вместе выскочим, - предложил Илья. - Побежим в разные стороны, он и растеряется.
- Он не растеряется.
Я поглядел на Карама. Не, такой не растеряется. Где Жмуркин? Ситуация напряженная.
- Надо его в бассейн заманить, - предложил я.
- Как?
- Не знаю. Заманить... У тебя штаны с ремнем?
- Да.
- Снимай.
Илья поглядел на меня непонимающе.
- Снимай, пока не поздно! - рыкнул я.
Илья снял штаны.
- Ремень!
Илья вытащил ремень, дал мне. Я продел ремень в пряжку, сложил петлю.
- Сейчас поплывем к бортику. Ты будешь его штанами дразнить, а я петлю разложу. Как он наступит, сдернем его в воду, а сами выскочим, ясно?
- Ясно.
- Тогда поплыли.
Мы поплыли к бортику. Верный Карам тут же устремился к нам. Поскользнулся два раза, хорошо. Я быстренько разложил на кафеле свернутую из ремня петлю, Илья стал ритмично потрясать штанами и говорить «бе-бе-бе-бе».
Как ни странно, сработало. Пес не ожидал такого коварства с нашей стороны, бросился на штаны и наступил в петлю. Я дернул. Петля удачно стянулась выше локтевого сустава, я уперся в бортик, поднатужился и стащил пса в воду. Как он ни упирался, человек все-таки царь природы.
Бульк.
Мы с Ильей выскочили из бассейна и кинулись к забору. Карам завыл.
Через забор перелезли быстро, оказались в зарослях, через минуту выскочили на улочку, погрязшую в розах, ну, или в диком шиповнике, в розовом цвете, короче.
Поглядели друг на друга.
- И что дальше? - спросил Илья.
- Наверное, ничего. Я пойду к себе, а ты к себе.
- Без штанов?
- Скажешь, что потерял их в бою. Или в кабаке заложил, Серов так всегда делал. Ладно, Репин, творческих успехов тебе.
- Да пошел ты... - как-то неуверенно ответил Илья.
А я поспешил к нашему автобусу. Мокрый, едва не загрызенный Карамом, побитый творческими работниками, глубоко разочарованный в жизни вообще и в человеке в частности.
Вот тебе и Плёс. А ведь все еще впереди. Всё Золотое кольцо. Суздаль, и Владимир, и Муром. Не говоря уж о Кологриве. Хотя Кологрив, кажется, в Золотое кольцо не входит. А там, между прочим, снежный человек.