X
Опять сижу, дымлю не хуже паровоза и читаю Бродского. Строчки, строчки, строчки — тысячи, миллионы букв складываются в пазл, в этакую неповторимую картинку. Только вчитайся:
«Свет засверкал. Намек на сумрак стерт.
Но хоть обрушь прожекторов лавину,
а свет всегда наполовину мертв,
как тот, кто освещен наполовину».
Прекрасные, правда? В этом мы с тобой не совпадаем. Ты любишь Асадова с его добрым взглядом на жизнь, глупенькие стишки Есенина, любовную лирику Маяковского, пронзительного Рождественского. Что же я? Я как был, так и остаюсь глупым студентом, любящим Бродского, картины Вермеера и фильмы с псевдоглубоким смыслом, но такие атмосферные в своей глупости.
Однажды мы с тобой зашли в музыкальный магазин, но ты, должно быть, уже не вспомнишь этого. Мы, помнится, укрывались от дождя, и, пока ты завороженно разглядывала пластинки The Beatles и The Smits, я наткнулся на эту скрипку. Самое смешное, и я только сейчас это смог обнаружить, что все твои музыкальные вкусы объединялись этим забавным и бесполезным «The».
Я уже не вспомню, что играл тогда, но это была одна из тех самых печальных мелодий, которые оказываются поглощены великолепными фортепианными оргиями, воспевающих собой Моцарта, Шопена, Рахманинова. И я смотрел на тебя искоса, тебя, склонившуюся над стопкой компакт-дисков, тебя, такую изящную в простеньком голубом платье, с вьющимися от высокой влажности волосами. Ты слушала этот незамысловатый поток звуков и кусала губы, хмурилась. Не знаю почему, но этот образ стал для меня одним из самых главных твоих образов, отпечатавшихся в моей памяти.
В этот момент я и понял, что ты вошла в мою жизнь прочно и надолго. И если это можно было назвать любовью, то я полюбил.
Вот только я освещен куда меньше, чем наполовину, как и ты. Мы не можем разглядеть истинных лиц друг друга, постоянно хотим что-то сказать, но не можем, кутаемся в плед, курим и молчим. Может быть, поэтому ты и исчезла, предоставив мне в одиночку смотреть глупые фильмы и пить одну бутылку вина за другой?