Те, кто не умеет гореть.
"Есть огонь, что согревает, и есть тот, что пожирает. Но самый страшный — тот, что горит внутри, не давая умереть, но не позволяя жить."
— Из блокнота Марка Савина
Тело нашли через три недели.
Река выбросила его, будто устав носить — уже не человека, а сгусток безмолвного ужаса. Вода не пощадила ни лица, ни рук. Пальцы были сведены, как будто до последнего он держался за невидимую грань. Волосы спутались, кожа побелела до фарфора. Он всплыл у старой плотины, лицом вниз, как будто даже после смерти не хотел, чтобы его узнали. Голова разбита, ключицы словно треснули от чужой воли. На ступнях — остатки бинтов. Патологоанатом, увидев состояние лёгких, молча подписал акт: утонул живым.
Синицын смотрел на фотографии, не моргая. Это был он. Савин.
И этого было достаточно. Для прокурора дело приобрело тело. А вместе с телом — и тяжесть, которую уже нельзя было спихнуть на домыслы, творчество, психозы. Это было убийство. Пусть косвенное. Пусть руками самого Марка. Но кто вложил в него этот гвоздь в сердце, было очевидно. После находки всё встало на свои места: показания, звонки, распечатки маршрутов. И, главное, — та, кто сидела в изоляторе, цепляясь глазами за стены, будто боялась, что они исчезнут.
Ева Резник.
Она не плакала. Она смеялась.
То тише, то громче — будто кто-то внутри говорил ей шутки, которых никто не слышал. Иногда — пела. Тихо. Одну и ту же мелодию. Как колыбельную, что напевают себе мёртвые. Психиатр потом сказал: "Реактивный психоз с элементами нарциссической диссоциации". Но Синицын знал — это не болезнь. Это — пустота, взращённая культом боли.
"Он предал меня. Он ушёл. Он заставил меня это сделать," — говорила она, глядя в стол, — "Он хотел, чтобы я страдала."
Алиса Миронова исчезла за день до оглашения экспертизы. Оставила Синицыну короткое заявление: "Не могу. Я молчала — и теперь это моё преступление".
Он не стал её задерживать. Иногда отступить — тоже часть правосудия. Алиса уехала в Рейкьявик, не попрощавшись. На скамейке вокзала осталась записка, написанная карандашом:
«Я люблю её. Я боюсь её. И больше всего я боюсь себя рядом с ней.
Прости, Марк...»
Она исчезла, как последний свет.
Зал суда. Начало июня.
Солнце пробивалось сквозь пыльные шторы. В помещении было душно и безвозвратно тихо.
Ева стояла в стеклянной клетке, как в аквариуме. Когда её привели в суд, она улыбалась. Ни слёз. Ни раскаяния. Только взгляд — мутный, хищный и пустой.
На ней был тёмно-серый костюм, выданный следственным изолятором. Волосы спутаны, губы треснули.
Но в её взгляде по-прежнему жила буря. Не та, что рисовала и играла на гитаре, не та, что влекла людей за собой. Это была последняя буря — бесплодная, смертельная, одинокая.
— Вы признаёте свою вину?
— Нет. Я признаю их страх. И свою свободу.
Синицын смотрел на неё как на огонь, который однажды сам начал жечь.
Он вспоминал слова одной из преподавательниц, допросанной в ходе дела:
«В ней было слишком много жизни. Так много, что она начала сжигать других».
Синицын читал приговор.
"Обвиняемая Ева Резник признана виновной в совершении преступлений, предусмотренных статьями 126, 117 и 110 Уголовного кодекса Российской Федерации — похищение, причинение тяжкого вреда здоровью и доведение до самоубийства."
"Суд, принимая во внимание материалы дела, показания свидетелей и заключение экспертов, назначает обвиняемой наказание в виде лишения свободы сроком на шестнадцать лет в колонии общего режима."
Когда в зале опустился молчаливый гул, Ева лишь кивнула. Будто услышала не приговор, а предсказание. Будто уже знала: ей всё равно не сбежать из своей головы. Зал молчал. Даже не дышал.
"Приговор может быть обжалован в течение десяти суток. Заседание окончено."
Ева не пошевелилась. Только уголки её губ дрогнули —
возможно, она снова слышала голос,
который шептал ей что-то утешающее,
что-то ложное,
что-то, что уносило её ещё дальше от жизни.
Эпилог. Синицын.
Все закончилось, тело найдено, виновник задержан, приговор объявлен. В отделении все ушли праздновать новое закрытое дело. И только прокурор Синицын остался смотреть на дело №717. Фотографии. Аудиозаписи. Распечатки разговоров.
А в самом конце, когда он уже собирался закрыть папку,
на подшитой странице он заметил странное:
на стене подвала, где держали Марка, чёрной краской были выведены слова —
словно нацарапанные не рукой, а мыслью:
«НЕ ВСЁ ЗАКОНЧЕНО»