Сладкий яд.

С того дня, когда Марк прокричал о том, что уходит, прошло.. Ева уже даже не знала сколько времени прошло с того дня. Шли часы, дни и ночи, недели.. она потерялась во времени. 

 Однажды утром он просто не пришёл, как и обещал. Пропустил встречу, затем репетицию, потом съёмку. Ева не написала. Кай не спросил. Влад промолчал. Алиса — знала, но ничего не сказала. Групповой чат замолчал. Его имя затихло, как нота в затянувшейся паузе. 

Он переехал в другую комнату. На стены повесил пустые холсты — не для рисования, просто чтобы глушить эхо. Больше не трогал бас. Пальцы забыли струны. Плечи опустились, речь стала короче. Он гулял один — вдоль троллейбусного депо, по старым дворам с облупившимися фасадами. Иногда сидел в читальном зале университета, глядя сквозь страницы книг в пустоту.

Он пил кофе чёрным. Курил дешёвые сигареты, хотя раньше не курил. Смотрел в зеркало и не узнавал себя. Улыбка стала искусственной. Живот болел от тревоги. Сон приходил редко, и даже во сне Ева не отпускала. Всегда где-то на границе взгляда, как отблеск пламени за спиной.

Он пытался вернуть нормальность: записался в кружок, устроился на подработку в букинистический. Слушал классическую музыку, ходил в кино, даже пробовал общаться с новыми людьми.

Но внутри него всё оставалось прежним — разорванным.

Для Евы исчезновение Марка было... молчаливым ударом.

Она долго делала вид, что не замечает. Ставила музыку громче, работала дольше, устраивала больше перформансов. Жёстче. Опаснее. Один из них едва не закончился вызовом скорой — зрителю стало плохо от света, шума и проекций крика.

Её начали вызывать к руководству. Влад сдержанно предупреждал, Алиса умоляла сбавить обороты. Она только смеялась.

Постепенно её стало меньше в кампусе. Она исчезала на дни, появлялась растрёпанная, с глазами, в которых гас свет. Иногда — с разбитой губой. Никто не знал, где она бывала. Она говорила: «Ищу идею». Но на самом деле — теряла себя.

И всё чаще — смотрела на фотографии Марка. На старых видео он смеялся. Там был тот, кто верил в неё.

Теперь — он исчез.

Она чувствовала: он вычеркнул её. Как пятно с холста. Как будто всё, что они пережили, — не имело веса. И чем тише становился его мир, тем громче хотела кричать она.

В здании, где некогда кипела жизнь, теперь было сыро, темно и слишком тихо. Даже Кай больше не возвращался сюда. Алиса молчала. Сандро исчез. Осталась только Ева — как призрак прежнего движения.

Она стояла перед разбитым зеркалом. В отражении — не девушка, не лидер, не художник. Существо, внутри которого копится буря.

Перед ней — старый бас, покрытый пылью, и телефон с фотографией Марка. Он с кем-то смеётся — другой кампус, другая жизнь. Чистая, правильная. Без неё. Без Порога.

Он их предал.

Он предал её.

— Ты хотел свободы? — прошептала она. — Значит, узнаешь, что с ней делают.

На стене — схема маршрута. Она следила. Несколько недель. Тихо. Методично. Он был предсказуем. Стал мягким, почти прозрачным. Лёгкая мишень.

— Сегодня ты получишь своё, Марк Савин.

Ночь

Это была пятница. Весенний холод, пахнущий гарью и землёй. У Марка был выходной, он возвращался поздно, от друга — усталый, с чаем в руках, наушниками и списком дел в голове .Весенний ветер гнал пыль по дорожкам.  Он свернул по привычке за корпус, чтобы срезать путь.

Ева ждала там давно.

Всё утро она провела у зеркала, раскладывая лопату, верёвки, перчатки. Это было не безумие. Это был ритуал. Медленный, обдуманный. Она хотела не убить, а вернуть. Или хотя бы сломать в ответ.

Она была в старом чёрном плаще, выцветшем, с краской на подоле. Под ним — её сценический костюм: белая рубашка, алые гетры, армейские ботинки. Лицо — вымыто дочиста, без макияжа, как перед смертью или исповедью.

Когда он прошёл мимо — она ударила .Для Марка это был резкий свист воздуха.

В следующий миг — вспышка боли и глухой, влажный удар.

Мир перевернулся.

Лопата вошла не сразу — не с силой, а с паникой. Удар пришёлся сбоку, по затылку. Он не закричал. Просто рухнул.

Ева закусила губу, чтобы не заорать сама.

Немного крови, тихий хрип. Она быстро, словно репетировала, обвязала его руки ремнями. Потащила к старому входу в подвал спортзала — туда, где когда-то проходили первые репетиции «Порога». Её шаги  впервые были на столько неуверенные и шаткие. Сердце — как раскалённая лампа в груди.

Подвал был сырым, пах плесенью и мокрой штукатуркой. Лампы не работали — свет исходил лишь от тусклой переноски, которую Ева притащила с собой и поставила на полу, направив вверх. Тени прыгали по углам, скользили по ржавым трубам, скапливались в трещинах бетонных стен.

Марк очнулся медленно, в холоде и с головной болью — тупая, звенящая, как после удара камнем. Запах сырости и ржавчины щекотал ноздри. Он попытался пошевелиться — и понял, что руки привязаны к спинке стула, а ноги — к ножкам.

В тусклом свете одинокой лампы он различил её.

Ева.

Она сидела напротив, на корточках, курила, глядя в пол. Гитарный медиатор болтался у неё на шее. На губах еле заметные трещинки от сухости. На левой щеке — засохшая краска. Под глазами мешки. Она выглядела как статуя боли, облитая бензином.

— Ты даже не сказал мне "прощай", — произнесла она, будто издали. — Просто исчез. Как будто всё, что было, — мусор.

Марк сглотнул. Голос дрожал:

— Я... не мог остаться. Это всё стало слишком...

— Слишком что? — она резко подняла голову. Взгляд — острый, как лезвие. — Слишком живое? Слишком громкое? Или я — слишком?

Он промолчал. Ева встала. Ходила по кругу, как зверь в клетке.

— Ты бежал, потому что испугался. Не меня. Себя. Мы показали тебе, что ты можешь быть больше, чем жалкий мальчик с кистью в руке. Но ты выбрал обратно — в пустоту.

— Я не просил быть частью этого, — выдохнул Марк. — Я не знал, во что всё превратится.

— Лжец. — Она остановилась, подошла ближе. Опустилась на корточки перед ним. — Ты знал. Тебе нравилось. Все эти вечера, перформансы, когда мы стояли перед толпой, кричали, жгли, играли... ты светился. Ты обещал, что не уйдешь! Мне обещал! А потом, когда стало сложно — ты сдулся.

— Я больше не узнавал тебя, Ева.

Она на мгновение сжала губы, глаза наполнились чем-то, похожим на боль. Но потом лицо вновь стало маской.

— А я теперь себя узнаю, Марк. Именно сейчас. Именно вот здесь. Потому что всё, что было после тебя — это пустота. Сломанный Порог. Алиса, которая не говорит со мной. Влад, который исчез. Я осталась. Только я. И ты.

Она провела пальцем по его щеке — медленно, почти нежно.

— Ты стал моим последним зрителем. И, возможно, последним палачом.

Марк отвёл взгляд. Он чувствовал: где-то под всей этой яростью — отчаяние. Опустошение. Но страх всё равно бил в груди.

— Ты хочешь, чтобы я извинился?

— Я хочу, чтобы ты почувствовал, каково — быть преданной.

Она развернулась, подняла с пола гитару. Села на ящик и начала перебирать струны — жестко, отрывисто.

— Ты говорил, что искусство — это свет. Я говорю — это нож. И ты сам выбрал, чем пользоваться.

Марк закрыл глаза. Ноты резали воздух, как стекло. А в груди у него что-то рвалось — не от страха. От вины.

Он понял: Ева не хочет убивать его. Она хочет, чтобы он остался. В этом подвале. В воспоминании. В тени Порога. С ней.

Навсегда.

Марк смотрел на неё сквозь тусклый свет, затопивший подвал янтарным полумраком. Каждая струна под её пальцами звучала так, будто она вырезала по живому — и по себе, и по нему.

Он вдруг заговорил — тише, чем шёпотом:

— Я ведь не ушёл, потому что не любил.  Я ушёл, потому что всё стало тобой. А ты... ты исчезала. С каждым днём. Превращалась в символ. В лозунг. В крик. Но не в человека. 

Ева не остановилась. Она играла, как будто не слышала. Но плечи её дрогнули, будто порыв ветра пробрался под кожу.

— А я хотел, чтобы ты жила. Не горела.

— Я давно умерла, Марк. Ты просто пришёл на похороны с цветами и решил, что спасёшь.

Они замолчали. Только капли в углу подвала — кап-кап-кап — как счётчик времени, что им обоим давно не принадлежит и звуки гитарных струн, будто танцующие под  пальцами Евы.

Тусклый свет голой лампочки под потолком раскачивался, будто пьяный маятник, размывая тени по сырому бетону подвала. Воздух был тяжёлый, как застоявшаяся мысль, пах плесенью, железом и чем-то ещё — сладким и липким, почти как страх. Марк сидел на старом стуле, руки и грудь перетянуты верёвками. Кожа под ними саднила, а спина заныла от долгого напряжения. Он пытался дышать ровно, но каждый вдох напоминал, что выхода нет.

Перед ним — Ева. Не та, что однажды смеялась, проливая краску на пол. Не та, что стояла с гитарой в руках, как будто весь мир — лишь её сцена. Сейчас перед ним стояла женщина, у которой на глазах остались только острые края. Взгляд хищный, но в нём — глубокая, холодная усталость.

— Почему ты не отпустишь меня? — прошептал Марк. Голос был хриплый, как будто от долгого молчания или бессильных криков внутри.

Она стояла молча, потом шагнула ближе. Каждый её шаг отзывался в нём, как удар по нервам. Когда она приблизилась, он почувствовал её дыхание — тёплое, сбивчивое, пахнущее вином и упрямством.

— Потому что ты — единственное, что я не разрушила полностью, — выдохнула она, глухо, почти с хрипом. — Пока что.

Марк смотрел ей в глаза, и в этих глазах бушевала непогода. Не гнев, нет. Гораздо хуже — пустота, привычка к боли, как будто она жила ею.

— Я знаю, как это звучит, — продолжила она, наклоняясь ещё ближе. — И да, я — чудовище. Но я не могу быть пустой снова. Без тебя... я исчезаю.

Он сглотнул. Внутри всё рвалось: не от страха, не от боли, а от той невыносимой правды, что часть его всё ещё хотела видеть в ней ту самую — первую, живую, настоящую.

— А если я всё ещё вижу в тебе свет? — выдохнул он.

Ева закрыла глаза. Тело её чуть дрогнуло, словно он ударил в неё чем-то сильным. А потом она рассмеялась — хрипло, вымученно, как будто смех прожигает её изнутри.

— Тогда ты самый слепой из всех, кто меня знал.

Она резко отвернулась, подошла к стене, где в углу валялась гитара. Раньше — её голос, её способ говорить миру. Сейчас — всего лишь сломанный предмет. Когда она задела её ногой, та глухо ударилась об бетон.

— Ева, — тихо сказал он, — ты ведь не такая.

— Какая? — прошипела она, резко обернувшись. — Сломанная? Одержимая? Без тебя я стала именно такой. Поздравляю. Это и есть твой шедевр.

Он вдохнул. Медленно. Глубоко. И снова посмотрел ей прямо в лицо.

— Я не святой. Я сдался. Но я не виноват, что ты превратила боль в свою религию.

Она усмехнулась. Зло, устало. Медленно подошла и положила ладонь ему на грудь, будто пыталась найти там что-то — остатки тепла, остатки любви.

— А ты стал героем, сбежав, да? Пока мы задыхались, ты делал наброски в уютной квартире. Я видела — ты снова начал рисовать.

— Я пытался выжить. Просто быть. Без сцен. Без крови. Без людей, которые каждый день играют в безумие под софитами, будто это искусство. Я просто хотел тишины, Ева.

Она смотрела на него, как на предателя, но в глазах не было ни огня, ни даже льда — только тень. Она медленно прошла к углу комнаты, где висело старое зеркало. Вгляделась в своё отражение и тихо сказала:

— Я разрушила себя, чтобы стать Порогом. А ты — сбежал. Чтобы не видеть, как я горю.

Она сорвала зеркало со стены и бросила его об пол. Оно разлетелось, отражая Еву в десятках искажённых осколков.

— Теперь ты можешь быть в каждом из них. Навсегда.