Сладкий яд.

Город погружался в тёплый весенний вечер, мягкий, как выдох. Воздух был насыщен цветочной пылью, тополиным пухом и редкими отблесками неона на влажном асфальте. Кампус опустел: занятия закончились, мастерские стихли, но в старом крыле здания искусств ещё горел свет.

Марк сидел на подоконнике, босыми ногами касаясь тёплой батареи, держа в руках её гитару. Не свою — именно её. Гриф был отполирован до блеска. Струны — чуть потускневшие, но мягкие, отзывчивые. Ева сидела напротив, в полутьме, закутавшись в серую худи, волосы распущены. Она смотрела на него, как будто впервые.

— Ты знаешь, почему я держу всех на расстоянии? — спросила она неожиданно.

— Потому что боишься, что если подпустишь, кто-то разрушит тебя, — ответил он, не глядя.

Пауза.

— Или потому что уже разрушали.

Ева усмехнулась, но в этом смехе не было ни тени радости.

— Один раз вполне достаточно. Потом сам начинаешь делать это первым.

Марк отложил гитару. Подошёл. Сел рядом.

— Я не разрушу.

— Ты уже это делаешь, — сказала она почти шёпотом. — Просто... по-другому.

Он взял её ладонь. Долго не говорил. Её пальцы дрожали.

— Мне кажется, я учусь чувствовать только с тобой, — сказал он, глядя прямо в её глаза. — Не думать, не рисовать, не объяснять. А просто быть.

Она посмотрела на него. В её глазах сверкнула смесь страха и надежды.

— Ты не боишься, что я использую тебя? Как всех?

—Нет, совсем не боюсь. - Ответил он.

Тишина снова упала, как плёнка на воду. Где-то внизу кто-то включил музыку — приглушённый джаз заполнил пространство.

— Я хотела показать тебе одно место, — вдруг сказала Ева.

Они поднялись на крышу. Над ними раскинулось небо, засыпанное звёздами, будто старый холст, усыпанный белой краской. Ветер шевелил её волосы. Она прислонилась к перилам, а он — к ней.

— Иногда мне кажется, что мы уже были здесь. Что-то в этой высоте... как будто я вспоминаю, а не вижу впервые, — прошептала она.

Он взял её лицо в ладони. Поцеловал. Не страстно — спокойно. Медленно. Как будто в этом поцелуе можно было спрятаться от всего.

Они остались на крыше до рассвета. Говорили о том, как были детьми. Как впервые чувствовали музыку. О страхах, о вещах, которые никому не рассказывали.

Это была их ночь. Их момент. Почти настоящее.

Но утро не обещало ничего.

Утро над университетом искусств было ослепительно ясным, как будто небо решило выжечь остатки ночи. На крыше корпуса, где ещё несколько часов назад царили музыка, смех и напряжённые взгляды, теперь всё казалось брошенным — провода, пустые стаканы, забытый термос, кусок ткани, вырванный ветром.

Марк сидел у самого края, ноги свесив за парапет. Под ним шумел двор. Солнце било в глаза, но он не отводил взгляда от горизонта. Рядом лежала куртка Евы — она забыла её или оставила нарочно. Самой её не было. Она ушла — тихо, как будто и не было её рядом.

Он сидел, чувствуя, как сердце медленно возвращается в грудь. Остатки ночи — её голос, её запах, — всё ещё держались за него, как влажная ткань. Он думал, что теперь всё изменится.

Он ошибался.

Парень не знал, в какой момент заснул. Помнил только музыку, её пальцы на гитаре, её смех, когда они вдвоём залезли под покрывало от холода. Тёплый шёпот. И ощущение чего-то почти реального. Почти.

Но с восходом всё рассыпалось.

Когда Марк вернулся внутрь, в репетиционное пространство, всё уже бурлило. Кай стоял у стены, сжимающий в руке банку с краской, будто оружие. Алиса сидела на колонне, нервно крутящая кольцо на пальце. Сандро расставлял оборудование, излишне громко хлопая ящиками.

Ева появилась позже. Словно ничего не случилось. В коротком чёрном платье, с распущенными волосами, и той же отрешённой уверенностью в походке.

— Ты исчезла, — сказал Марк, подходя ближе.

— Я была занята, — бросила она коротко. — У нас мало времени до выступления.

Он хотел что-то сказать, но Алиса уже стояла рядом.

— Всё хорошо? — её голос был чуть напряжённый, глаза — цепкие.

— Всё отлично, — ответила Ева, не глядя на неё.

Алиса чуть сжала губы. Подошла ближе к Марку, наклонилась и почти прошептала:

— Она так со всеми. Это не ты особенный. Она просто так... работает.

Марк не ответил. Он смотрел на Еву, которая уже давала указания Каю и Сандро. Словно бы ночь — их ночь — была иллюзией.

— Это не сцена, это процесс. — Сандро говорил Каю, — Ты не можешь просто вывалить всё, как уличную драку.

— Это и есть уличная драка, — парировал Кай. — Мы не театр. Мы рвём реальность.

— Мы в университете, чёрт тебя дери, — вступил Влад, впервые появившийся за утро. — Нас смотрят. Нас записывают. У нас кураторы и отчёты. Или вы забыли?

— Ты всегда хотел подстроить всё под себя, Влад, — с вызовом бросил Кай. — Ты боишься настоящего. Ты боишься грязи.

— Я защищаю. От таких, как ты, — голос Влада был как лёд.

В напряжённой тишине Алиса вдруг повернулась к Еве.

— Ты собираешь к себе всех, кто потерян, — сказала она сдавленно. — А потом бросаешь, когда они становятся живыми.

Ева подняла глаза. Первое, что в них появилось, — боль. Но она быстро исчезла.

— Я никого не держу силой.

— Нет. Ты держишь чарами. Пока не насытишься.

Марк слушал, и с каждой фразой в его груди нарастала трещина. Он хотел защитить Еву. Но впервые он увидел: остальные тоже были живыми. Их боль — настоящей. Их страх — не менее важным.

И вот в этом всём он — Марк, как будто лишний. Или как раз — центр.

Он вышел из зала, не дождавшись финала репетиции.

А за спиной, едва слышно, Ева сказала Алисе:

— Не мешай мне. Не сегодня.

***

Ночь была вязкой, как патока. Воздух — насыщен озоном и мокрыми листьями. Кампус спал, за исключением нескольких окон в общежитии. Ева шагала быстро, уверенно, обернувшись в свой длинный кожаный плащ, словно в доспехи.

Марк догонял её — растерянный, но заворожённый. Он не знал, куда они идут. Её сообщение пришло внезапно:
«Хочешь настоящее свидание? Надень чёрное и приходи на задний двор. Без вопросов.»

Теперь он шёл следом, сердце билось в висках.

— Ты уверена, что это... нормально? — пробормотал он.

— А ты уверен, что хочешь знать? — обернулась она, глаза блеснули в свете уличного фонаря.

Они свернули за корпус, нырнули в узкий проход между стен. Перед ними — старый техблок, закрытый на реконструкцию. Над дверью — табличка с треснувшими буквами, под ногами — осколки стекла.

Ева достала отмычку.

— Ты что, серьёзно?! — выдохнул он.

— Добро пожаловать на свидание со мной, Марк. Тут не будет вина сыра и пледа. Только ты, я и закон.

Щелчок. Дверь поддалась.

Внутри — полумрак. Стены — в ржавчине и старых плакатах. Воздух — пропитан пылью, краской, временем.

Ева достала из рюкзака баллончики с краской и маски.

— Что ты задумала? — он смотрел, как она надевает перчатки. Пальцы дрожали — не от страха, от возбуждения.

— Инсталляция. Мы оставим след. Ты не понимаешь? Это же искусство. А искусство — всегда насилие над пустотой.

Пока она говорила, уже вырисовывался огромный символ — хаотичный, гневный, будто написан сердцебиением.
Она бросила баллончик Марку.

— Твоя очередь. Рисуй. Что болит.

Он замер. Потом сделал шаг к стене и стал рисовать. На первый взгляд это были хаотичные линии, мазки и геометрические фигуры в виде кругов, но если присмотреться можно было разглядеть в этом хаосе ветку сирени. Ту самую, которую Ева подарила Марку при первой встречи.  Марк редко пользовался граффити, по этому можно сказать, что тот рисовал неумело, но честно. В его творчестве было что-то — уязвимость, боль, тень страха.

В этот момент снаружи хлопнула дверь.

— Эй! Кто здесь?!

Голоса. Шаги. Свет фонарей. А дальше все как в тумане.

Ева схватила Марка за руку и бросилась в другую сторону. Они неслись через коридоры, прыгнули через старые трубы, вылетели в темноту.

Только потом, спрятавшись в кустах, тяжело дыша, она засмеялась.

— Видел? Это было настоящее. Сердце билось?

Он не ответил. Смотрел на неё — разрумянившуюся, живую, опасную.

А внутри уже знал — он переступил черту. И не уверен, хочет ли возвращаться.

На следующее утро всё было иначе.

Марк проснулся от стука. Не привычного шума мастерской. От резкого, уверенного — в дверь.

— Марк Савин? — в дверях стояли двое в штатском. — Пройдёмте с нами. Поговорим.

Он даже не успел подумать о том, что сказать. Ева уже исчезла — как будто её и не было в ту ночь. На входе — дежурный с бумагами.
В участке — холодный кофе и вопросы, от которых сушит язык.

— Кто вскрыл объект?
— Чем занимались внутри?
— Кто ещё был?
— Вы знали, что в здании установлены датчики движения и камеры по периметру?

Он молчал. Губы выдохли только:

— Это была... идея. Искусство. Мы никому не навредили.

Полицейский усмехнулся, кидая на стол фотораспечатки. Граффити. Его лицо на камере.

— Художники, значит? Теперь вот с вами галерея наша — спецприёмник.

На допрос вызвали и Еву. Она пришла в белой рубашке и солнцезащитных очках, волосы затянуты в хвост, лицо — каменное.

— Мы провели акцию против безразличия, — ровно сказала она. — Никто не пострадал. Повреждений нет. Лишь краска.
— Без согласования, в запрещённой зоне, ночью.
— Иногда только хаос говорит громко, — прошептала она, и замолчала.

И всё.

Флуоресцентный свет бил в глаза. Комната — ровная, как чужой сон: блеклые стены, стол с облупленной кромкой, камера под потолком, старый кулер в углу. Запах — смесь влажной бумаги, пыли и чужого пота. За окном звенела весна, а здесь звенело молчание.

Марк сидел, опустив плечи. Рядом — Ева. Она казалась спокойной, почти равнодушной. На её лице не было ни страха, ни тревоги — только что-то странное, как будто она рассматривала происходящее со стороны.

— Фамилия, имя, отчество? — спросил офицер, не поднимая глаз. Он стучал по клавишам с ритмом метронома.

— Савин. Марк Алексеевич, — глухо ответил Марк.

Офицер записал. Посмотрел на Еву:

— У вас уже есть административные правонарушения. Прошлое задержание — 14 октября, инцидент в метро. Тогда дело спустили на тормозах.

Ева скрестила руки на груди.

— Тогда не было состава. А теперь — просто хулиганство.

Офицер отодвинул лист:

— В этот раз — порча имущества, вмешательство в работу городского транспорта, воспрепятствование действиям полиции. Есть видеозапись, очевидцы, и два заявления.

Марк чувствовал, как под ним тонет стул. Слова падали, как камни.

— Я... Я не знал, что...

— Подпишите здесь, — перебил его офицер, протягивая протокол. — Штраф — сорок две тысячи. Пятнадцать суток административного ареста — за неповиновение. Девушке — тоже.

Ева, не моргнув, взяла ручку и поставила подпись. Потом бросила ручку перед Марком. Он смотрел на бумагу — и не верил. Имя. Нарушение. Срок. Всё это было про него.

Он дрожащей рукой расписался. Пальцы соскользнули с листа, будто хотели убежать.

Офицер забрал документы. Встал:

— Следующее. Отведите их вниз.

Наручники не щёлкнули. Но каждый шаг к выходу отзывался в голове, как будто внутри сжимался капкан.

Ева шла спокойно. Улыбалась краем губ. Как будто это было частью плана.

А у Марка впервые появилось отчётливое чувство, что он — не участник перформанса.

Он — жертва.

Камера была узкой, как чужая мысль. Стены — исписаны чужими именами, проклятиями, каракулями. Над потолком гудела лампа, мерцая, будто срываясь в нервный тик. Матрас — тонкий, будто издевка. Одеяло — пахнущее железом и плесенью.

Марк сидел на койке, обхватив себя руками. Сидел, молча. Ева — напротив, на соседней кровати, скинула ботинки и лежала, сложив руки за головой. Она выглядела так, будто отдыхала после вечеринки.

— Ты хоть понимаешь, — прохрипел он, — что только что случилось?

— Конечно. Мы сорвали шаблон. Ты видел лица этих людей? Их рты? Ты слышал, как они задыхались? Это и есть воздействие, Марк. Это искусство.

— Это не искусство. Это судимость, — процедил он.

Она засмеялась. Легко. Холодно.

— Тебе нужно перестать думать в рамках закона, если хочешь быть настоящим. Ты не ребёнок.

Он отвернулся к стене. Но внутри что-то рвалось. Он чувствовал, как его мир — хрупкий, выстроенный из образов, текста, цвета — начал трескаться. Она звала его на глубину, а он внезапно понял, что там нет дна.

На следующее утро Влад пришёл в мастерскую раньше обычного. Его лицо было, как гранит: спокойное и тяжёлое. Алиса стояла у окна, скручивая волосы в узел. Она дрожала — не от холода, а от бессилия.

— Они в СИЗО, — сказала она тихо. — Еву посадили. И Марка.

Кай сидел на полу, смотрел в точку, где свет от окна падал на пол. Его лицо — закрытое, но напряжение в пальцах выдавало больше, чем он хотел.

— Я предупреждал, — сказал Влад. — Я говорил, что она потянет кого-то за собой.

— Марк сам пошёл, — выдохнула Алиса. — Он за ней шёл. Как собака на верёвке.

— Так, может, пора резать верёвку? — хрипло сказал Кай.

Сандро молчал. Потом подошёл к стене, на которой висел коллаж из фото, и оторвал одну. Чёрно-белый снимок Евы — в маске, с закрытыми глазами. Он смял его и бросил в урну.

Спустя 15 суток Марк вышел из участка. Похудевший, с тусклым взглядом, сжимая в руках пакет с вещами. Его встретила Алиса — одна. Она обняла его молча, без слов. Он не обнял в ответ.

— Она вышла три дня назад, — сказала Алиса, пока они шли по улице. — И ни разу не спросила, где ты.

Марк не ответил. Только шёл. Ровно, будто каждое движение отдавалось внутри эхом боли.

— Ты куда? — спросила она.

— Домой, отдыхать, — прошептал он.

«Когда они тебя ломают — ты начинаешь светиться.»