Флешбэк: Метро.
Метро. Живое нутро города.
Оно дышит гулом, пахнет железом, потом и забвением. Подземелье, в котором теряются имена, но кричат души.
На станции «Площадь Революции» в воздухе стоял запоздалый холод. Люди текли, как мутная река — глаза в пол, шаг отмерен, мысли выключены. Никакого времени. Никакой жизни.
И именно в этот серый час Ева решила: пора.
— Начали, — прошептала она, втыкая наушник. На лице — вызывающее спокойствие.
Сандро активировал камеру, лицо его отражалось в чёрном экране — как маска.
Кай стоял чуть в стороне, его проектор заряжен, колонка ждала своего сигнала.
Ева вышла вперёд — в самый центр платформы.
На ней была белоснежная, до пола, мужская рубашка, разрисованная маркером. Чёрные буквы будто выжжены:
"ЭТО — МОЁ ТЕЛО.
ЭТО — МОЙ ГОЛОС.
МЫ — БОЛЬ, КОТОРОЙ НЕТ ИМЕНИ."
Под рубашкой — латексные шорты. На ногах — армейские ботинки, из которых выбивались алые гетры. Волосы — в две тугие косы как клинки. Губы — цвета ртути. В глазах — буря. Буря, которую не остановить.
Она включила микрофон.
— МОЙ ГОЛОС, — прогремело в колонках. — СЛЫШИШЬ? ЭТО НЕ ИСТЕРИКА. ЭТО — СИРЕНА.
Из колонок хлынула музыка — низкий гул, смешанный с плачем, записанным на старую плёнку. На потолке станции заплясали проекции: чьи-то руки, горящие здания, обнажённые спины с татуировками.
— СКОЛЬКО РАЗ МНЕ СКАЗАЛИ — "ЗАТКНИСЬ"?
СЕМЬСОТ ПЯТНАДЦАТЬ.
И Я ЗАПОМНИЛА КАЖДЫЙ.
Прохожие начали останавливаться. Люди вытаскивали телефоны. Кто-то хмурился, кто-то — заворожённо смотрел. Одна женщина зажала уши ребёнку. Другой подросток поднял кулак.
И тут...
Кто-то закричал.
Резко. Грубо. Без причины:
— Эй, уберите эту сумасшедшую!
Пожилой мужчина, с портфелем в руке, шагнул вбок, споткнулся — зацепился за треногу проектора. Его лицо исказилось страхом, он закачался и...
Полетел на рельсы.
Станция замерла. Время встало.
Тело старика ударилось о камень. Руки судорожно хватались за воздух.
Из тоннеля летел поезд. Молниеносно.
Люди закричали.
Ева сорвала микрофон, отбросила колонку, кинулась к краю. За ней — Кай. Вместе они схватили мужчину — за воротник, за кость, за надежду. Пальцы срывались, Ева закричала — зверем. Поезд был уже здесь.
Грохот. Свет. Скрежет.
В последний миг они вытащили его. Лежал без сознания. Кровь — на его виске, на ладонях Евы. У неё дрожали пальцы. Колени в синяках. Дыхание — как после бега на смерть.
Толпа завыла.
И в этот момент из гулкого пространства появились ОНИ.
Силуэты в чёрном. Металлические голоса.
— ВСЕМ ОСТАТЬСЯ НА МЕСТАХ!
— РУКИ ВВЕРХ!
Сандро отключил камеру, но было уже поздно.
Позже она вспомнит:
Кай — исчез.
Сандро — спрятал карту памяти.
А она... осталась.
На холодной плитке, руки за спиной, лицо в пыль.
Колени разбиты. Сердце — как мотор на грани.
— Фамилия?
— Ева.
— Фамилия!
— Я бесфамильная.
Видео, конечно, ушло в сеть.
Вирус. Бомба. Икона. Позор.
"Она сумасшедшая!"
"Она спасла его!"
"Она должна сидеть."
"Это — искусство."
Старик выжил. Перелом шейки бедра. Месяц в больнице.
Государство — не забыло.
И Влад — тоже.
— Ты думаешь, это революция? — спросил он. — Это просто предлог, чтобы тебя закопать. Ты корчишь из себя героиню, но рискуешь не собой. Тебе плевать на последствия.
— Мне не плевать, — прошептала она. — Но если я молчу — меня нет.
— Тогда приготовься исчезнуть.
С тех пор метро гудело в ней.
Каждый раз, когда она смотрела в глаза Владу, там, глубоко — пульсировала та станция. Тот крик.
Тот момент, когда мир качнулся — и не вернулся.
Ситуация в метро не просто прекратилась — она запечаталась внутри. Как воспоминание, от которого невозможно освободиться. Как электрический разряд под кожей.
После инцидента на «Площади Революции» город будто застыл. Видео с перформансом разлетелось по сети: огонь, проекции лиц, будто бы выныривающих из подземной тьмы, Ева с заклеенным ртом и флагом, сшитым из лоскутов уличной одежды. И, наконец, — тот самый миг. Мужчина, расталкивающий толпу, оступившийся у края платформы. Падение. Крики. Тормоза. Скрежет. Кадры оборвались, как пульс.
Последствия не заставили себя долго ждать.
Университет отреагировал мгновенно.
Сначала — проректор. Его кабинет пах бюрократией и слабостью.
— Вы понимаете, мисс Корнилова, — сказал он, избегая взгляда, — это уже не про искусство. Это уголовная статья. Создание угрозы общественной безопасности. Вам повезло, что мужчина остался жив.
Она молчала. Лицо — мраморное. Только пальцы дрожали.
Следом — Влад.
— Ты что, совсем рехнулась? — прошипел он. — Ты понимаешь, что натворила?
— Он упал сам, — ответила она, глядя в пол.
— Ты собрала толпу. Ты включила проекцию на стекло платформы. Ты выключила свет. А потом полезла с акцией про свободу. Это не протест, Ева. Это — безумие.
— Это было необходимо, — её голос зазвенел. — Люди увидели, что слепнут.
— Один из этих людей чуть не умер!
Влад сжал кулаки, потом бросил перед ней распечатку — копию уголовного дела.
— Я пытался тебя защитить. Но если ты думаешь, что можешь вечно скакать по грани — в этот раз ты сорвалась. И теперь сорвёшь нас всех.
Та самая четверка, друзья, напарники, студенты, про которых обычно говорят "не разлей вода" стали отстраняться.
Сандро исчез первым. Ни звонка, ни письма. В директе — пусто. Кто-то сказал, что он уехал в Калининград. «До весны». Только никто не знал — до какой.
Кай стал другим. Резким. Отчуждённым. Он молчал, монтируя записи с перформанса, но в его видео больше не было света. Только серые коридоры, замедленные крики, лица — исковерканные, как будто кричат под водой.
Влад смотрел и не узнавал их. Он чувствовал, как невидимая трещина проходит сквозь каждого. И сквозь него тоже.