4
Так уж вышло, что друг мой был человеком непредсказуемым и неоднозначным. Даже шантаж всегда выходил у его манипуляторов хило. Однако особого способа мариновки каперсов от него я не ждал.
- Смачиваем под проточной водой, -с удовлетворением начал он, -мы же за неимением оной воспользуемся ликером.
- Ликером? –удивленно пробормотал я.
- Ну не немытым же готовить, -оскорбился камрад. – Чем меньше бутон и диаметр каперсов, тем он ценнее и дороже! С особой нежностью мы отделяем листики друг от друга и принимаемся обмакивать их в эту чашечку с уксусом, разведенным в соотношении 1:2 с солью. Уксус я взял самый слабый, а соль вышла грубого помола, ты уж извини. После обмакивания даем отдохнуть каперсам и впитать всю горькую сущность уксуса. Соль кристаллизуется, как ты мог заметить, на стебельках. Комплемент от шефа. В это время нужно аннигилировать в ступке душицу, -тут я вспомнил его давнишнее увлечение квантовой физикой, -чтобы у нас как бы была фоновая музыка. Понимаешь, приятель? Конечное блюдо – это не просто средство утоления голода или эстетического оргазма. Яство на столе – это целая симфония, будь то жареный картофель или селедка под шубой. Ты никогда не замечал столкновение гаммы вкусов? Знаешь, как отличить стряпню из забегаловки от душевного блюда? Вижу, что не знаешь. Суть в интеграции ингредиентов. В отвратительной каше ты почувствуешь стычку вкусов. Именно стычку. А в грамотно сделанном al dente будет не какая-то зуботычина, как бы двояко не звучало, а переплетение… союз ароматов и смака. И эта палитра должна быть везде: и в рисовой каше, и в карбонаре мишленовских ресторанов.
- Подожди, подожди… А что мы потом в итоге получим с твоими каперсами?
- Как что? Соус к вчерашнему гуляшу.
- А. Продолжай.
- Душицей совсем немного присыпаем наши каперсы, чтобы выглядели они будто под панировкой. Теперь берем газовую горелку.
Камрад достал из-под стола небольшое поржавевшее устройство, напомнившее мне робота-сперматозоида или паукообразную лампочку. Спустя два щелчка долгожданная искра вспыхнула, и камрад водрузил на установку маринованные каперсы под тонким слоем душицы в медной посудине.
Он приказал следить за огнем и размешивать, а сам придвинул стул поближе к себе и открыл ликер.
- Ну что, попробуешь?
Я кивнул. Даже на вид ликер казался кристально холодным, но вкусом и приятным послевкусием быстро согрел мой без того промерзший желудок. После двух минут смакования исчезли сосущие поступления в моем желудке насовсем, и я почувствовал некую отрешенность от внешнего мира.
Удивительно то, что внешним миром я уже считал только то, что выходило за пределы богемского леса Дуумскло. В окне отпечаталось навсегда застывшее мгновение вспышек фонарей, а перед глазами – растоптанный английскими колониалистами мастиф. Время замерло, теперь наконец я почувствовал себя компонентом этого огромного незаметного организма – нашей рощи.
Камрад предложил еще раз. Я принял.
Хоть друг мой не принимал на грудь, но я отчетливо видел его грустное хмельное лицо, которое обычно можно застать с утра у мелких ларечников.
Каперсы уже пахли чем-то травянистым и выглядели на вид как борная кашица. Он свалил эту жижу прямо на оставшийся гуляш в том блюде, отчего я моментально прочувствовал исходящий пыл яства.
- Бери, не жалуйся, -хмыкнул камрад и черпнул пальцем соуса.
- Из чего ликер этот гоняли… не пойму, товарищ, -простонал я.
Друг на слове «товарищ» повернулся, надменно поглядел и налил мне до краев этой кислятины. Сильно морщась, я заглотнул уже казавшийся мне спиртом напиток и заел ложкой гуляша.
- Ох… Ка-мрад, кам-рад… -услышал я свои же слова. – Хорошо тебе тутошни живется.
- Ликер не самогон тебе, чтоб гоняли, -произнес камрад. – На здоровье.
Ковер на стене превратился уже в пушистый огородик, висящий не там, где нужно. Камрад наверняка сам заметил мой непонимающий взгляд и специально обронил оголенный бутыль на пол.
Очнулся я спящим на столе и забрызгавшим его слюнями. Лицо слиплось с поверхностью и ужасно болело, словно эту бутылку опрокинули на меня. Я поднял голову и увидел перед собой все так же сидящего камрада, смотрящего на расплывающиеся узоры спиртовой лужи.
- Ты хочешь знать, почему я уехал? –сказал он самым что ни на есть искренним голосом. – А?
Ковер на стене уже не висел, будто взял и рванулся во все четыре стороны одновременно.
- Хочу! –трахнул я ладонью по столу. – Семь лет хотел, не перехотел!
Своей аффектацией я заехал прямо рюмке и раскрошил ее в дребезги, сплющил о стол. По любимым желобкам хироманта потекла красная жидкость, которую не хотелось признавать кровь.
- Ну! Говори! –зыкнул я. – Что пялишься, напоить решил и подрать-ться?!
- С мыслями собираюсь, -угрюмо сказал друг.
- С мыслями? С мыслями?! –повторил я. – Семь лет в неведении, в пустоши и мраке! К черту твои мысли, к черту тебя самого… Когда ты обратишься за помощь к своей душе и чувствам? Что, никаких эмоций: ни раскаяния, ни самобичевания?! А-а… я помню тебя и наши обыденные сплетни, и средства самовыражения, и всю твою безыдейность. Думаешь, сложно читать тебя, как глянцевый журнальчик? Так знай же, что тебя я терпеть не могу и при удобной возможности плюну в лицо. Предатель меня и нашей жизни, нашего веселья и страдания… Ах-ах, я помню тебя. Тебя, косящего под Хармса и Шая Агнона. Да ты даже заспесивился, что последний умер, когда ты родился! Ох, приятель, тебя нельзя не вспоминать каждую ночь перед сном: ни твои мнения о чем-то, ни памфлетичные заявления. Помню твои смешки насчет отношения Айн Рэнд к гомосексуальности, хотя сам не раз признавался, что рукоблудствуешь на нее и мараешь таким образом «Атланта». Разве не ты ли клялся поставить у каждой парадной по бюсту Чернышевского, когда займешь нужные должности? Ты вертопрах с острой логореей, которая привела тебя ко всему этому. Штирнера на стенах кто вырисовывал похлеще Энгельса? Это все ты, мой дорогой и любезный камрад! И куда подевалась твоя самонадеянность во время побега? Небось с первой встречной сиган…
- Хватит, -остановил меня наконец он, -я узнал все, что хотел. Теперь надеюсь, ты дашь и мне покричать, как ты это любишь.
Я горел и испытывал жажду так, что готов был вылизать пролитый спирт. Гуляш куда-то улетучился.
- Значит, так, крикун, -встал он и оперся о стол кулаками. – Орать-то не ори, уже вся деревня давно в стеклышко. Но знаешь, чем все эти грубые и неотесанные солдафоны меня привлекают больше, чем, например, ты?
Я почувствовал режущие порезы в кишках и прочувствовал всю внутреннюю желчь.
- Ты, дружок, -продолжал камрад, -авантюрный, но показушный. Честность чествуешь, а сам очковтирательством занимаешься. Кого ты принялся учить и хулить? Посмотри на себя – женатого офисного планктона – и на меня, к которому ты прискакал, бросив все. Да ты слабое звено общей системы в настоящий момент, какие за премиями бегают и деток лелеют. Ты уже ко мне подсознательно привязан за счет своей ущербности и заурядности. Слова словами, но по действиям ты хер моржовый, уж извини. От таких носителей транспарантов, как ты, братец, нужно бежать или убивать. Вся твоя пошлость наружна, а внутри ты забитый, звезд словно не хватает с неба. Тогда ты мне нравился, а сейчас про тебя все понятно, ведь ты хотел прыгнуть выше всех, но ходулями пренебрег. Таких серых надо лупить и уничтожать. Вы идете на поводу общественной системой и ныряете в омут, хотя это мираж. Вот тогда-то я и сбежал от внешнего мира в свой собственный, так как тошнить стало от себя самого.
Он резко остановился и посмотрел на меня, как бы проверяя. Увидев мое долгожданное нахмуренное лицо, он невозмутимо продолжил:
- Вынужден признать, я веду закрытый образ жизни и не допускаю никого близко. Веду я себя так не потому что я социофоб, а потому что привык так общаться – без принуждений. Знаешь, мне вообще начхать на чье-либо детство и сновидения, мне больше интересна твоя роль в жизни и последующие поступки. Я работал еще во время наших институтов в затхлой фабрике на окраине, где набирал свою аудиторию. Каждого обделенного в жизни наркомана и свернувшую не туда барышню я и ненавидел, и любил, но помогал и учил. Так уж вышло, что тебя в свои дела посвящать и вмешивать не хотел, так как мог плохо кончить.
Моя бровь подверглась тику.
- Но представить можешь ли ты, каково это стать тем, кого ты всегда презирал и сторонился? Кого не воспринимал всерьез? Кого и близко к себе не подпустишь? Да что тебе… Ты не поймешь никак моего особого разочарования в самом себе. Вы ни в жисть не признаете себя предателем самого себя и априорную вину. Общественность с досократовских времен была пучиной неведения, погрязшая в сиюминутных удовольствиях. Да если бы не этот удел человеческой природы, все бы давно наречены в сверхлюдей были. Увы, даже тебе этого не понять.
- Постой, шельма… Что так быстро? Изволь помедленней и поподробнее.
Мне было одновременно грустно смотреть на раздраженного от этой жизни человека. Одновременно с грустью примешалось и завистливое восхищение. Прекрасно понимаю, что все сказанное камрадом – чистой воды правда. Как бы я ни увиливал, государственная система и правила поглотили меня до краев. Если в студенчестве я имел наполеоновские планы с гитлеровской ухмылкой, то сейчас я видный путинский раб с хрущевским аппетитом. Что бы ни было обвинять или восхвалять республиканский строй не было никакого желания: люди везде были одинаково темными и глупыми, это даже многие понимали, но почему-то, на примере меня, попадались на смазанный медом крючок и пускались во все тяжкие. А такую слабую волю и легкомыслие камрад презирал. Было неудивительно, что он сбежал от области грехов в утихомиренную рощу.
- Человек сделает все, чтобы чувствовать себя человеком, -вздохнул камрад. – Мое тело жило в отдельности от меня. Само наполнило себя надеждами и беспочвенными чувствами. Та девушка была источником лучших и худших чувств в моей жизни.
- Женщина? –не поверил я. – Но ты ведь…
- Да, знаю, -опередил камрад. – Но не киборг же я, чтобы не чувствовать ничего. Самое странное состояло в том, что у меня практически не было надежд. Кто она была мне? Богатая дива из телевизора не испытала бы ничего к…
- Не зря ведь она на твои слушания приходила, камрад, -теперь перебил я.
- Да не стоит! У нее муж-нахлебник, дети-нахлебники, куда еще одному иждивенцу на ее сильные плечи? Понимать всю свою ничтожность и избыточность человеческой воли – вот демаркационная гильотина. Ты либо обманываешь себя, либо умираешь. Нет иного пути, по которому бы я остался жить в этом мире. Кого еще на этом свете так тошнит, как меня от этого света? Ясно ли тебе, что людям катастрофически не повезло с их жидким мозгом и колкими чувствами. На этих двух факторах все сильные мира сего и нагибают общественные порядки, превращая людей в страдальцев или жмуриков.
Камрад оборвал речь и поднял вверх указательный палец. Я это заметил не сразу, ликер снова закачал из стороны в сторону.
- Ты чего…
- Слышишь, соседи орут? –прошептал дрожа он.
- Ну.
За стеной стоял гул, словно пасся рой пчел.
- Убьет он ее так. Или побьет. Пошли сходим, усыпим мужика.
Голосов извне я не слышал никаких, кроме змеиного шепота и регулярной трещотки около барабанной перепонки.
- Ад – это другие, дружище, не лезь.
Приятель нахлобучил свой плащ и презрительно хмыкнув, выбежал из избы.