Глава 2
Мне еще не стукнул двадцать один год, поэтому я не мог пересечь штат. Мои приключения ограничивались Канзасом, одним из самых живописных мест Америки с полным багажом интересных историй в стиле «Великолепной семерки».
Поезд направлялся на восток, прямиком в Топику, что столица штата. Я не захотел туда во-первых потому, что первое время меня ринутся искать и лучше бы засесть в глуши; во-вторых, моей целью считались более густонаселенные города, мегаполисы вроде Вашингтона или Нью-Йорка, но до них мне еще далеко. Сперва я должен был окрепнуть, так сказать, набраться жизненного опыта.
Лето я встретил в небольшом местечке жутко напоминавшем мой дом, отчего я едва не тронулся умом. Что тут, что там одинаковые салуны, парикмахерские и вся промышленность вертелась вокруг крупного рогатого скота, будто в мире не было ничего другого, на чем можно заработать. Что ж, одно отличие все-таки нашлось: полное отсутствие автомобилей. Я не мог с уверенностью заверить, что здешние «добрые люди», как они все звали друг друга, вообще имели представление о такой штуке, как машина. Время тут шло иначе, или точнее - тормозило.
Уже спустя сутки, в кругу «добрых людей», я сообразил, что мне незачем оставаться в глухом местечке и, пешком пройдя несколько миль, я сел в проезжавший мимо автобус, тем самым потратив свои скромные сбережения на билет до Медисин-Лодж, где проводились небезызвестные ежегодные ярмарки. Вопреки тому, что город оказался маленьким и неразвитым, он полюбился мне своей гостеприимностью; однако, что более важно, в здешней библиотеке я отыскал еще один экземпляр рукописи Керуака и, признаться честно, украл её. Не торопитесь укорять меня: едва ли о пропаже кто-нибудь спохватился - здешний человек больше интересовался сельским хозяйством и меньше литературными трудами.
В Медисин-Лодж я переждал зиму. Равнины с полями в ту пору покрылись толстым слоем снега и льда; вечера я коротал у печи с кружкой топленого молока. Деньги давно закончились и, чтобы не умереть с голоду, я нанялся на ферму, увлекшись разносортной работой. То помогал с починкой инвентаря, то занимался заготовкой кормов или ходил на охоту с другими мужиками в хвойные леса. Оружие я держал умело и по-мужски, как учил отец. Мысли о нем все чаще проникали в мою голову, но я их настойчиво отгонял, хотя временами неистово тосковал по нему и ругал себя за свой вздорный характер. Между тем я успокаивал свою совесть доводами рассудка и, возможно, отчасти эгоизма - иногда, чтобы выбрать свое собственное счастье, приходится разбить чье-то сердце. Или сохранить его, но пожертвовать своим. Я выбрал меньшее из зол, пусть и жестокое.
И так, ферма стала мне вторым домом. Хозяева меня любили, как родного сына, которого у них не было; но имелась дочь. С ней я коротал одинокие ночи. В её объятиях я засыпал удовлетворенным и сытым. Чего еще можно хотеть от жизни?
В ночь Рождества, уставшие и мокрые, мы блаженствовали в её постели. Она не смущалась своей наготы и, злоупотребляя сигаретами, от чего у неё желтели зубы, мы разговорились о будущем. Карла, так звали фермерскую дочь, обладала здоровым мышлением и темпераментом светской львицы, что несвойственно для здешних женщин. Я не побоялся поведать ей свое мировоззрение, даже наслаждаясь её честностью, которая хоть и звучала грубо, но не ослепляло лицемерием.
Карла легла на меня, продолжая курить и вдруг усмехнулась моим речам.
— Так ты у нас битник?
— Кто? - просиял я в усмешке.
— Битник. Никогда о них не слыхал?
— Впервые и от тебя.
— Ну так знай, - нарочито подтолкнула пальцем несуществующие очки к переносице та, — битники - это кучка странных ребят, которые пишут грубые стишки и спят друг с дружком.
— Я, по-твоему, странный?
Она замурчала, прильнув ко мне.
— Временами, но это почти незаметно. Поменьше болтай о недостатках общества, это выдает тебя. Ты пишешь?
— В смысле?
— Книги, стихи? Нет? - Карла изогнула густую черную бровь. — Попробуй как-нибудь, тогда и станет ясно, битник ты или просто чурбан.
Я посмеялся, но в глубине души задумался на предложением крошки Карлы.
— Откуда ты знаешь про этих битников?
— Мой кузен работает в Денвере. Он рассказывал, что битников там целая навозная куча. Они сидят в кофейнях и слушают джаз. Но люди их не любят. Называют недоделанными.
— Почему?
— Не знаю, - пожала плечами она, потушив сигарету об угол прикроватной тумбы, — наверное, потому что они называют правду своими словами. Или потому что накуриваются и ведут себя, как дети. Я заметила, ты всюду таскаешь с собой эту книжку, - Карла кивнула на роман Керуака, что лежал раскрытым на табурете. — А знаешь, что её тоже написал битник?
— Неужели? - я был потрясен этим открытием.
Мой любимый писатель назывался битником, а мне об этом не было известно. На мгновение я наполнился злостью на Карлу за её осведомленность вещами, которыми она, вроде как, совсем не интересовалась. Мое природное тщеславие не принимало реальность, где девчонка из провинции блистала своими знаниями и широким кругозором. Раздражение кипятком ошпарило мне голову, но Карла сумела сбить с меня спесь поцелуем.
— Моя родня не переваривает битников и всяких чудаков, так что не говори отцу об этом, если не хочешь остаться без работы.
— Все равно я собирался уехать весной.
Она обиженно выкатила губу.
— Как? И бросить меня? Лучше оставайся. Ты нравишься моей семье и мне ты очень... очень... ооочень нравишься, - вкрадчиво шептала она, медленно покрывая мое тело мокрыми поцелуями.
В моей жизни еще не было девушки страстнее неё. Она возбуждала не только мой аппетит, но и фантазии. С Карлой я мог позволить себе безумства, потому как она была такой же неукротимой и чувственной натурой.
— Я обязательно к тебе вернусь, - пообещал я, обняв её бедра.
— Ненавижу лгунов, Сэл, - здесь все знали меня как Сэла: я не называл своего настоящего имени, а представился вымышленным из книги Керуака.
— Куда же ты поедешь? - сдалась Карла, сев на меня и убрав волосы за свои молочные плечи.
С трудом сдерживая свою пылающую страсть, я посмотрел на неё и сжал её округлые загорелые бедра.
— В Денвер.