Глава 17
Впервые на этой неделе у меня есть все шансы прийти в школу вовремя и не опоздать на урок. Мы с Чайной уже идем от ученической парковки, а до звонка еще целых пять минут. Территория школы – один огромный каток. Снега нет со среды, а тот, что выпал, слежался, затвердел и превратился в лед. Направляясь к главному входу, мы чувствуем себя немножко Бэмби.
– Так он вправду нацелил револьвер? – взволнованным шепотом спрашивает Чайна, бросая на меня изумленный взгляд. Как хорошо, что есть лучшая подруга, всегда готовая выслушать очередную сцену из драмы моей жизни. Чайне, чтобы развлечься, телевизор не нужен – у нее есть я.
– Да! Как будто мы на самом деле вломились в их дом. У меня от страха ноги отнялись.
Мимо нас, следуя в противоположном направлении, проходят несколько человек. Из дверей школы вываливается возбужденная кучка девятиклассников. Оглянувшись, вижу, что многие поворачивают и возвращаются к парковке.
В проплывающей толпе замечаю Хейли Уилсон и хватаю ее за руку. Еще на прошлой неделе мы были подругами, и она всегда с удовольствием разговаривала со мной, но в последние дни даже не смотрит в мою сторону. Впервые с тех пор, как то видео попало в Сеть, я обращаюсь к кому-то из моего близкого круга.
– Что случилось?
Хейли смотрит на мою руку, как будто я осквернила ее своим прикосновением, и, пробормотав едва слышно: «По-моему, там какая-то драка», – катится по льду дальше.
– Драка? – Мы с Чайной озабоченно переглядываемся, и мне вдруг становится тревожно. Конечно, в школе сотни ребят, и помахать кулаками может каждый, но обычно лишь у старшеклассников хватает ума не драться на территории школы. А граница школьной территории как раз и проходит за ученической парковкой.
– Что-то мне не по себе, – говорю я, с натугой сглатывая, и смотрю туда, где вдалеке уже собралась толпа зрителей. Мимо нас пробегают еще несколько любителей кулачных состязаний.
– Думаешь, это Харрисон? – спрашивает Чайна, и я киваю.
Думаю, там еще и Кай. Если Харрисон и его дружки угрожали мне в каморке уборщика, то можно представить, что они сделают с Каем теперь, когда Харрисон знает, что моим сообщником во всех проделках был он.
Разумеется, возможно, я ошибаюсь, и драка на следующее утро после нашего проникновения в дом Бойдов всего лишь совпадение, но чутье подсказывает мне, что все не так просто.
Похоже, мне и сегодня суждено опоздать на первый урок.
Взявшись за руки и помогая друг дружке, мы с Чайной катимся через школьный кампус в обратном направлении. Огибаем припаркованные машины и наконец приближаемся к толпе, собравшейся по другую сторону автостоянки. И чем ближе, тем тревожнее колотится сердце.
Круг зрителей плотный, каждый пытается пробиться поближе к бойцовской арене. Шум невероятный, все кричат, подбадривают, требуют. Все довольны – унылое пятничное утро украшено настоящим кулачным боем. Что именно происходит внутри круга, мы с Чайной не видим. Ищем слабое место, где можно было бы пробиться вперед, но не находим, и у меня уже кончается терпение.
– Вперед! – кричит мне в ухо Чайна и, отпустив руку, толкает меня в спину. Я не успеваю даже поблагодарить ее. Раздвигая зрителей локтями, прокладываю путь дальше и наконец оказываюсь впереди. Внутренне кольцо составляет группа парней покрепче, которые и опоясывают некое подобие боксерского ринга. Я поднимаю голову, и сердце проваливается куда-то глубоко-глубоко.
Чутье не подвело.
Кай на коленях и пытается подняться, но Харрисон бьет его в челюсть, и он падает на спину. И тут я вижу, что силы численно не равны и на стороне Харрисона еще и Ноа, который бьет упавшего ботинком по ребрам. Энтони не видно, но Харрисону помогают еще пара дружков из футбольной команды. Четверо против одного. Каю уже досталось крепко. Губа рассечена до крови, на щеках царапины, один глаз заплыл. Дело серьезное. Он на четвереньках, беззащитный, пытается откашляться. А между тем Ноа и еще двое продолжают пинать его ногами.
– ПРЕКРАТИТЕ! – кричу я, но мой голос звучит слабо, приглушенно и теряется в общем шуме.
И в этот же момент меня замечает Харрисон. Секунду или две смотрит на меня, потом ухмыляется и бьет Кая кулаком по губам.
– Все, закончили! – рявкает он в тот самый миг, когда я уже готова вмешаться в драку, и, пробежав взглядом по толпе, с угрозой добавляет: – И чтоб помнили – стукачи свое получат.
Толпа рассеивается почти сразу же. Все понимают – о случившемся здесь надо молчать, правила известны. Харрисон утирает пот со лба и бежит за остальными в направлении школы.
– Привет, сладенькая, – небрежно бросает Ноа и, проходя мимо, толкает меня плечом.
Я не обращаю внимания, потому что вижу только Кая. Он лежит на траве, лицом вниз и тяжело дышит. Я бегу к нему, опускаюсь на колени, кладу руку на плечо и тут же отдергиваю, потому что Кай стонет. Он сплевывает кровь, перекатывается на спину и смотрит в небо одним глазом.
– Господи! – Я размахиваю в панике руками и не знаю, что делать. Все лицо разбито, губы и нос в крови, на ребрах тоже, наверно, синяки. Он держится за бока и снова стонет, попытавшись сделать глубокий вдох.
– Ох. Привет, Ванесса. – Кай едва шевелит распухшими губами. – Что случилось?
Я смотрю на него в полном ужасе. Харрисон никогда бы не узнал про Кая, если бы мы не забрались прошлой ночью к нему домой, а настояла на этом именно я. Кай предлагал остановиться, говорил, что дело рискованное, что доводить Харрисона до края опасно, но я не слушала.
– Это я во всем виновата!
– Помолчи, Несси. – Кай пытается рассмеяться, но попытка заканчивается болезненным кашлем.
Кое-кто из зрителей задержался; им, наверно, интересно, насколько сильно пострадал новенький. К нам подбегает Чайна. Кай ухитряется помахать ей, а я злюсь – надо же, еще шутит. Ему задницу надрали едва ли не у всей школы на глазах, а он держится так, словно ничего серьезного не случилось. Во всяком случае, его эго точно не пострадало.
– Отведем в медпункт? – спрашивает меня Чайна, покусывая нижнюю губу и нерешительно поглядывая в сторону школы.
– Нет, нет, – неразборчиво бормочет Кай. – Все хорошо… обойдется.
К нам подходит и опускается на траву Мэдисон.
– Аптечка у кого-нибудь есть? Нет? – спрашивает она покровительственным тоном и, не получив ответа, роется в сумке, достает аккуратную коробочку и кладет рядом с Каем. – А ты не такой уж и красавчик с подбитым глазом, а?
– Тем не менее вот он я, окружен дамами, – мычит Кай и медленно садится, морщась и держась за ребра.
– Черт бы побрал этого Ноа. Теперь понятно, за что его на поле терпеть не могут. Хуже Харрисона.
– Что случилось? – спрашиваю я, когда Мэдди начинает обрабатывать Каю лицо: протирает царапины дезинфицирующими салфетками, стирает кровь, причем делает это все спокойно, невозмутимо и умело. Я бы точно так не смогла.
– Видишь ли, Несси, прошлой ночью Харрисон узнал, что, оказывается, я помогаю тебе…
– Кай… – Я обрываю его, смотрю в глаза и укоризненно качаю головой. Для шуток сейчас не самое подходящее время.
– Устроили засаду. Только подъехал, они и налетели, – рассказывает Кай, отбросив наконец игривый тон, и смотрит на меня одним глазом – второй заботливо обрабатывает Мэдди. – Притащили сюда. Надо понимать, территория школы здесь заканчивается? – Я киваю. – И, да, если увидите в кустах велосипед, то это, скорее всего, мой.
У меня сердце сжимается от жалости. Кай так любит свой велик.
– Они твой велосипед забрали?
– Вообще-то, мой велосипед забрала ты, – напоминает Кай, и еще одна его ухмылка оборачивается болезненной гримасой. – Эти уроды забрали отцовский.
– Я поищу, – вызывается Чайна, которой тоже хочется принести какую-то пользу. – На урок все равно уже опоздала.
Она отправляется на поиски велосипеда. Мэдди накладывает пластырь на порез под глазом, а я сижу и только наблюдаю. Единственная, от кого никакой пользы. Да я и не знаю, что делать. В этот переплет Кай попал из-за меня. Из-за моей дурацкой идеи поквитаться с Харрисоном. Месть – поначалу это казалось забавой, теперь же мы увязли так, что и не представляем, как выбраться.
– Что я могу сделать?
– Может, поцелуешь? – предлагает Кай.
– Не шевелись! – строго одергивает его Мэдди и, взяв за подбородок, лепит еще один пластырь на щеку. Потом протягивает ему тампон для носа. – Тебе бы все-таки надо сходить в больницу. Может быть сотрясение или что-то еще.
– И там мне выпишут счет, который родители не смогут оплатить? Нет уж, спасибо. Уж лучше я отдамся в твои руки, а потом выпью кофе. – Мэдисон пришлепывает последний пластырь, и Кай, слегка покачиваясь, поднимается. – Спасибо, Мэдди. Я, пожалуй, пойду домой.
Я киваю, встаю и окидываю его придирчивым взглядом. В школу ему и впрямь идти сегодня не стоит. О драке будут говорить весь день, и будь предметом обсуждения кто-то другой, я была бы даже рада лишиться части популярности. Но только не за счет Кая.
Чайна возвращается и качает головой:
– Велосипеда здесь нет. Очень жаль, но…
– Ничего страшного. Спасибо, – благодарит ее Кай и поворачивается к Мэдди, которая собирает свою аптечку. – Еще раз спасибо, Мэдди.
Она отмахивается.
– Пустяки, но ты все-таки будь осторожен, ладно? Не допускай загрязнения.
Я подхожу к Каю, обнимаю, кладу голову ему на грудь. Чувство вины давит, как тонна кирпича.
– Ух. – Он вздрагивает, и я тут же опускаю руки и отступаю.
– Извини!
Кай закатывает глаз – может, сделать ему пиратскую повязку? – потом наклоняется, коротко касается губами моего виска, поворачивается и медленно идет прочь. Я смотрю ему вслед, пока он не становится крохотной фигуркой в конце улицы. Наверно, мне следовало бы снова пропустить занятия и пойти с ним, но я оглядываюсь на школу и чувствую новый прилив гнева.
Как он смел тронуть Кая.
Вместе с Чайной и Мэдди возвращаюсь в школу. Прежде чем идти на занятия, заглядываем в учительскую, сообщаем, что мы опоздали, и я получаю еще несколько штрафных часов. Секретарь, мисс Хиллман, с недоумением смотрит на Мэдисон Роуми, но Мэдди держится молодцом, не ноет, не жалуется и даже не выставляет себя святой, пожертвовавшей присутствием на уроке ради помощи Каю. Не говоря ни слова, она засовывает бумажку в сумку и идет в класс.
– Ну, теперь-то ты понимаешь, что весь твой план мести был дурацкой затеей? – спрашивает Чайна, когда мы остаемся одни в коридоре, и вскидывает бровь, словно говоря, а ведь я тебя предупреждала. Все правильно, предупреждала и говорила, что добром это не кончится и что мы вляпаемся в неприятности.
Но ведь первым начал Харрисон. Он выставил меня на посмешище. И, конечно, мы с Каем ответили. Так начался бесконечный круг. Но оставить последнее слово за Харрисоном я не могу. Не могу допустить, чтобы он победил. Просто не могу после того, как он вот так обошелся с Каем. Точку должна поставить я. Все должно закончиться на моих условиях.
– Да, идея была не самая лучшая, – с застенчивой улыбкой соглашаюсь я, мысленно добавляя, что ничего еще не закончено. Перчатки сброшены, ничья помощь мне больше не нужна. Теперь все решится между Харрисоном и мной.
Чайна с печальным вздохом напоминает, что сегодня пятница и в доме у Тейтов на обед будут такос, и, послав мне поцелуйчик, отправляется на урок. Я ловлю его, засовываю в карман куртки и провожаю подругу взглядом до самого конца коридора. И как только она исчезает из вида, берусь за дело.
Я иду не на урок истории, а в библиотеку. Иду, прибавляя шаг. Я не хотела этого делать, но Харрисон не оставил мне выбора и сам толкнул на крайнюю меру. Позавчера утром, обнаружив эти фотографии на телефоне Харрисона, я сначала посмеялась, но потом поняла, что не хочу заходить настолько далеко. Вот почему я не упомянула о них Каю и решила придержать до поры до времени, но, как оказалось, ждать пришлось недолго.
Врываюсь в читальный зал. Библиотекарша просит записаться, но я говорю, что опаздываю на урок и мне нужно распечатать просроченную домашнюю работу. Она неодобрительно цокает языком и качает головой, но я уже сажусь за компьютер.
К счастью, в библиотеке никого нет, но я все же разворачиваю монитор так, чтобы на него не упал случайный взгляд постороннего. Сердце скачет в груди. Я подключаю к компьютеру телефон и загружаю мои файлы, среди которых есть и перенесенные файлы Харрисона. Нахожу нужное фото. Распечатываю его, быстренько выключаю компьютер и бегу к принтерам в дальнем углу, чтобы успеть, пока библиотекарша не увидела, что я делаю. Домашней работой то, что я распечатала, никак не назовешь. Если меня поймают за использованием школьной собственности для копирования такой вот фотографии, то, по всей вероятности, исключат из школы.
– Спасибо! – благодарю я библиотекаршу по пути к двери, но она лишь недовольно хмурится. В последний момент я вспоминаю кое о чем еще и возвращаюсь к ее столу. – Извините, можно позаимствовать у вас маркер? И чертежную кнопку, пожалуйста.
Всем своим видом показывая, что сыта мною по горло, она бурчит что-то себе под нос – наверно, ей до смерти надоело иметь дело с подростками – и с неохотой вручает мне черный маркер и кнопку. Я благодарю библиотекаршу еще раз и, к величайшей ее радости, ухожу навсегда. Это наша первая и последняя встреча. Больше она меня не увидит.
С фотографией и маркером я спешу к шкафчикам. До звонка десять минут, а значит, все выйдут в коридор, чтобы перейти в другие классы, и так или иначе окажутся здесь. Я хочу, чтобы в центре внимания оказался теперь Харрисон.
– Ванесса.
Я останавливаюсь как вкопанная, потом оглядываюсь и обнаруживаю Энтони, неторопливо идущего в моем направлении. Сую маркер и фотографию в карман и скрещиваю руки на груди.
– Что? – коротко бросаю я, даже не поинтересовавшись, почему он не на занятиях. Дел у меня хватает, и болтовня с Энтони в их перечне не значится.
Он подходит ближе и, сунув руки в карманы, останавливается в нескольких футах от меня. Стоит, покачиваясь с пятки на мысок, и сверлит взглядом пол.
– Я только хочу сказать… извиниться за вчерашнее. Ну, за то, что было в каморке уборщика. Это нехорошо… – бормочет Энтони, не поднимая глаз. – И то, что они сделали с тем парнем сегодня утром, тоже нехорошо.
– Однако ж ты там был, но ни слова не сказал, а сделал и того меньше, – с горечью напоминаю я. – Значит, ты такой же, как Харрисон и Ноа, и ничем их не лучше.
– Я не такой, как они. – Энтони вскидывает голову, и я вижу влажный от пота лоб и стекающие по щекам капли. Я всегда знала, что из этой троицы Энтони самый приятный парень, но все-таки… С кем поведешься…
– А если так, найди друзей получше, – говорю я, не сводя с него глаз. Он не выдерживает, вздыхает, поворачивается и бредет, опустив голову, прочь. Я мысленно считаю до двадцати, даю ему возможность удалиться на безопасное расстояние и сразу же перехожу к делу.
Достаю из кармана свое оружие и иду по коридору. Отыскать шкафчик Харрисона труда не составляет – он в самом конце ряда. Сколько раз Харрисон прижимал меня к нему, чтобы поцеловать. Стою, прислушиваюсь… Нет, никого.
Что ж, если ему захотелось повоевать со мной – пусть так.
Но и я пошлю ответку. Посмотрим, кто бьет сильнее.
Я прикладываю фотографию к дверце шкафчика и прикалываю ее кнопкой – чтобы проткнуть металл приходится потрудиться. Потом снимаю колпачок с маркера и пишу большими заглавными буквами:
#улыбнисьнакамеру
Отступаю на шаг – оценить и полюбоваться работой. На дверце фотография, доставшаяся мне так легко. Харрисон сам себя щелкнул. Фото недавнее, и оно только одно из целой серии. Мой бывший бойфренд стоит в ванной перед зеркалом, телефон заслоняет лицо, два пальца вверх – знак мира. И он совершенно голый.
Харрисон выпустил в Сеть то видео с нами, а теперь я дам нашим одноклассникам материал для потехи. Может, его и не зацепит. Он уже есть на том жутком видео со мной, но эта фотография более откровенная. И на этот раз выбор сделал не он. Каково ему будет узнать, что нечто столь личное ушло в мир без его согласия? Как он примет унижение и насмешки?
А хештег? Симпатичная деталь.
Я бросаю маркер в ближайшую мусорную корзину и удаляюсь со сцены. Иду по коридору, потом останавливаюсь у доски объявлений, на приличном расстоянии от шкафчика Харрисона, и терпеливо жду. Смотрю на часы на стене, на тикающую секундную стрелку, отсчитывающую мгновения до того, как прозвенит звонок и мои одноклассники узреют голого Харрисона Бойда. Тревога и волнение вяжут узлы в животе. Мне страшно. Как поведет себя Харрисон? Что последует за всем этим? Я знаю, что зашла слишком далеко и только добавляю полено в уже пылающий костер. Но это должно быть сделано, потому что этого требует мое самолюбие, потому что я должна выйти победителем из этой войны – чего бы ни стоила победа.
Звон разносится по школе, отдаваясь эхом в пустынных коридорах. Сегодня он как будто громче обычного и бьет по ушам. Я перевожу взгляд на объявление на доске, что-то насчет нового кружка для занятий йогой, и делаю вид, что не замечаю нарастающего постепенно гула голосов и шагов. Я не чувствую собственного сердца, оно как будто остановилось, замерло, и даже воздух застрял в горле. Хочу повернуться, увидеть изумленные лица одноклассников, когда они заметят, что прикреплено к дверце шкафчика Харрисона Бойда, но уже в следующую секунду понимаю, что необходимости в этом нет. До меня уже доносятся удивленные возгласы и взрывы смеха.
Я осторожно поворачиваю голову и краем глаза наблюдаю разворачивающуюся сцену. У шкафчиков собралась целая толпа, все толкаются и подпрыгивают, стараясь рассмотреть получше, как толкались и подпрыгивали тридцать минут назад на улице, когда четверо били одного. Я остаюсь на месте, у доски объявлений. В стороне.
Несмотря на то видео, жизнь Харрисона всю неделю оставалась прежней, в ней ничего не изменилось. Его никто не изводил, к нему никто не приставал, за его спиной не шептались, и никто не отказывался сидеть с ним за одним столом на ланче. Никому не было до него никакого дела. Футболист снял девчонку на вечеринке? Ну и что? Так и должно быть. Это же клево. А как же девчонка, которую снял футболист? Шлюшка, ясное дело, без какого-либо самоуважения.
Харрисон заслужил свою долю унижения. Он поделился тем видео со всем миром, прекрасно понимая, что все шишки достанутся мне.
– Что там такое? – Голос, который я узнаю мгновенно, перекрывает возбужденный шум. Он здесь. Любопытство все же берет верх, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на подготовленную мною же сцену. Те, кто пробрался поближе к шкафчику, щелкают телефонами. Другие уже тянут счастливчиков в сторону – посмотреть новейшую драму школы Уэстервилль-Норт. А где же ее главный герой? Расталкивая толпу, он прорывается вперед и замирает при виде фотографии на дверце.
Я не свожу с него глаз и молча радуюсь, видя ужас и панику на перекошенном, бледном лице. Вот он пробегает взглядом по толпе, внимание которой привлечено исключительно к весьма скромных размеров достоинству, сдирает картинку с дверцы, рвет пополам и колотит кулаком по металлу. Ему дают пройти, перед ним расступаются, и он, растолкав зрителей, несется по коридору. Злой как черт. И это так приятно.
А потом, буквально через считаные секунды, я вдруг понимаю, что мы с Харрисоном не такие уж и разные. Мы оба страшные люди. Разве я могу быть лучше, если обошлась с ним так же, как он обошелся со мной? Нет, я не лучше. Чувство вины и раскаяния сжимает грудь. Оттого, что я приложила Харрисона, мне не стало легче. Наоборот. Сейчас мне даже хуже, чем было в понедельник, когда я только узнала о его предательстве.
Оставаться здесь я больше не могу. Сую руки в карманы куртки, поворачиваюсь и иду по коридору к главному входу. На глаза снова, как и вчера, когда я бежала по этому самому коридору, наворачиваются слезы. Толкаю дверь, выхожу на улицу и вдыхаю холодный, бодрящий воздух. Вдыхаю так глубоко, что, кажется, легкие вот-вот взорвутся, а потом выдыхаю.
Домой, где пусто и где меня никто не ждет, бреду пешком, повесив голову.
Хуже меня на свете человека нет.