Глава 6
Это так здорово. Я мчусь посередине дороги, взметая листья на тихих улицах Уэстервилля, и ветер гуляет в волосах. Холодок пощипывает нос и уши, а я лечу на велике, словно мальчишка на Рождество, срезая углы и давя на педали. Наверно, если бы копы заметили нас, двух подростков в худи и кожаных куртках, несущихся как сумасшедшие по ночным улицам, у них наверняка возникли бы к нам вопросы. Сказать по правде, я только рада, что смогла оставить внедорожник возле дома Кая.
– Надеюсь, твои родители не сообщат в полицию о подозрительном брошенном предмете и его не отбуксируют на штрафную стоянку, – сказала я, когда мы отъезжали от дома.
– Гарантий дать не могу, – ответил Кай и, пролетев на скорости мимо, подмигнул мне через плечо.
Но теперь во главе гонки я. Я показываю путь к дому Харрисона, но чем ближе мы к его кварталу, тем быстрее кружится голова. Меня знобит, но не от холода, а от нервов. Мне хочется считать себя крутой девчонкой, которой на все наплевать и которая делает что хочет и никого не слушает. Которая живет по собственным правилам. Но с каждой секундой меня все сильнее одолевают сомнения. Правильно ли будет порезать покрышки? Помимо всего прочего, это еще и преступление. Не заходим ли мы слишком далеко? Харрисон обожает свой пикап. Но семья у него богатая, и новые покрышки долго ждать не придется – получит в течение двадцати четырех часов. Простое неудобство, не более того. А Харрисон заслужил кое-что похуже обычного неудобства. Он опозорил меня перед всем миром. Он во всем виноват, так что пусть не винит меня за то, что шагнула за грань.
– Не отстаешь? – кричу я, не оборачиваясь.
– Держусь. Вид приятный, вот и стараюсь, – весело отзывается он.
Я тут же опускаюсь на седло и, оглянувшись, награждаю его сердитым взглядом. В последний момент едва успеваю разминуться с фонарным столбом.
– Будь добр, придержи такие комментарии при себе. Хотя бы до завтра. – Видео еще слишком свежо в памяти. В какой-то другой день комментарий Кая вызвал бы иную реакцию, и я наверняка бы поинтересовалась, насколько ему нравится то, что он видит. Но сейчас мне не до шуток, тем более таких, которые касаются меня лично.
– Извини, Несси. – Кай догоняет меня и едет рядом с притворно виноватым выражением, как у мальчишки, добравшегося до банки с печеньем и застигнутого с поличным на месте преступления. Провинился и хочет заслужить прощение, но я остаюсь сидеть.
– Уже близко, за углом. – Меня снова охватывает волнение. Ничего подобного я раньше не делала. Проказницей не была, так что это мне в новинку. Я даже не могу решить, нравится мне этот азарт или нет.
Проезжающая мимо легковушка сердито сигналит – мы едем посередине улицы, – но Кай только показывает им средний палец. Не думаю, что его так уж тревожит, чем отзовутся наши проделки. Если мы станем хорошей командой, то именно потому, что и мне, и ему в общем-то наплевать на последствия наших действий. Может, мы и хорошая команда, но, скорее всего, не лучшая комбинация.
– Ага, вот, значит, как живут богатенькие детки, – замечает Кай, когда мы сворачиваем на нужную улицу. Притормаживаем и молча катим мимо вытянувшихся в ряд домов Американской мечты. Выкрашенные в белый цвет заборчики из штакетника. По несколько автомобилей на парковочном круге. Никакого мусора в сточных канавках, ни одного разбитого уличного фонаря. Идеальные дома для идеальных семей. – Может, все-таки забросаем дом яйцами.
– Держу пари, здесь действует программа «Соседский дозор». Так что лучше не высовывайся.
– Как скажешь, партнер. – Кай натягивает на голову капюшон. – Ну, за дело.
Я резко торможу напротив дома Харрисона. Передняя лужайка просто огромная, так что от тротуара до дома добрая сотня ярдов. Я была здесь пару раз. Но, правда, не внутри. Только в подвале. Харрисон не хотел, чтобы родители знали, что он приводит девушку. По крайней мере, такую, как я. Они бы, наверно, дар речи потеряли, если бы увидели нас здесь вместе.
– Думаю, они дома, – говорит Кай, кивком указывая на припаркованные машины. Среди них и пикап Харрисона. – Будем очень-очень осторожны. – Он соскакивает с отцовского велосипеда, прислоняет его к дубу на тротуаре и прячется за деревом. Я присоединяюсь к нему.
– Каков план действий? – спрашиваю шепотом, и тут его плечо касается моего.
– Режем покрышки, а потом, может быть… даже не знаю… рвем отсюда, как Усейн Болт?
Смотрю на него, вижу бесстрастное лицо и не могу понять, шутит он или нет. А Кай вдруг хмыкает и выразительно закатывает глаза. Ну конечно, какой тут еще может быть план. Ясно, что болтаться вокруг да около, пока не поймают, мы не станем.
Кай достает нож из переднего кармана худи, и один уже факт, что мы разъезжаем по городу с ножом, выставляет ситуацию в мрачном, далеко не шуточном свете.
– Ты ведешь наблюдение, ладно? Но сначала, чтобы никаких неясностей… Ты же понимаешь, что это преступление, да?
– Так же, как и распространение непристойных видеозаписей с участием несовершеннолетнего, – отвечаю я бесстрастно и спокойно смотрю на него. В эти игры я тоже умею играть. – Ну, ты пойдешь или мне честь уступишь?
Кай ухмыляется, подтягивает шнурок капюшона, чтобы лучше скрыть лицо, бежит, пригнувшись, через лужайку и исчезает за пикапом Харрисона. Через несколько секунд замечаю его у колеса и, повернувшись, оглядываю улицу, прислушиваюсь к шуму приближающихся машин, присматриваюсь к соседним домам. Все тихо, никакого движения. В окнах у Бойдов свет. В комнате внизу, судя по игре света, смотрят телевизор.
Снова нахожу глазами Кая и киваю – мол, давай, действуй. Я так и не узнала, почему он делает это, но меня восхищает его решительность и верность слову.
Кай исчезает из виду, и я жду у дерева, напряженно вслушиваясь в тишину и ожидая чего-то вроде громкого хлопка. Ничего. Потом негромкое шипение воздуха и… словно удар грома – БУМ! От неожиданности и испуга я даже подпрыгиваю.
Кай уже несется ко мне, и худи стелется за ним, словно крыло.
– БЕГИ! БЕГИ! – беззвучно кричит он, размахивая руками, прячет в карман нож и, добежав до дерева, прыгает на велосипед. Я поворачиваюсь к своему, спотыкаюсь и бестолково суечусь. В крови гудит адреналин, и за первой волной паники накатывает вторая – я вижу, как Кай, давя на педали, улетает в темноту… без меня.
Сердце колотится, грохочет в ушах. Кое-как забираюсь на велосипед, ищу ногами педали и слышу, как открывается передняя дверь.
– ЭЙ! – Громкий, глубокий голос летит через лужайку, и я уже понимаю, что сердце не выдержит и разорвется, потому что ни руки, ни ноги меня не слушаются. Не знаю как, но велосипед наконец трогается с места, и я мчусь в том же направлении, что и Кай, оставляя за спиной дом Харрисона Бойда, не оглядываясь.
Ветер рвет волосы, бросает в глаза, заставляя жмуриться, но я давлю на педали, и страх придает сил. Кто вышел из дома? Харрисон? Или его отец? Только бы это был отец. Если Харрисон, то, конечно, он меня узнал. Впрочем, увидев порезанные покрышки, он в любом случае догадается, что это моих рук дело. Так или иначе, мне крышка. Я уже думаю о тюремных камерах, грабительских счетах и уголовных обвинениях, которые семья Бойдов выдвинет против меня.
– Несси! – зовет меня Кай, и я резко торможу и останавливаюсь. Сердце только что не выскакивает из груди. Сметаю с лица волосы, оглядываюсь и облегченно выдыхаю – мой напарник сидит на невысокой каменной стене. Велосипед лежит рядом на земле.
– Что за фигня, Кай? Разве мы не одна команда? Ты же удрал! Бросил меня одну! – кричу я и, сойдя с велосипеда, веду его к Каю и бросаю на тротуар. Он вздрагивает и как будто сжимается.
– Я же здесь, жду тебя, ведь так? – Кай смотрит на меня, склонив набок голову. О том, что я, может быть, повредила его велик, ни слова. – Быть в одной команде значит делать все так, чтобы ни одному, ни другому не попасться. Извини, но ты там облажалась.
Вообще-то он прав. Я как будто вросла в землю, не могла и шагу сделать и совершенно растерялась, хотя, конечно, для преступника это слабое оправдание. Понурив голову, иду к стене, сажусь рядом с Каем и угрюмо молчу. Мы в соседнем квартале, но ощущение такое, что отъехали недостаточно далеко. Я со страхом жду, что в любую секунду по улице с сиренами и «мигалками» промчатся патрульные машины.
И что тогда? Что, если папе придется забирать меня из полицейского участка, потому что мне предъявят обвинение? Может, это его встряхнет? Может, тогда он наконец очнется?
– Я порезал передние колеса, но заднее просто рвануло. Едва мозги не вынесло, – рассказывает Кай и приглаживает растрепанные волосы. – Но зато теперь у Харрисона одно колесо разорвано, а еще два спустятся к утру. Ну как себя чувствуешь? Немного полегчало?
Смотрю на него краем глаза. Он мягко улыбается в ответ.
– Да, немного полегчало, – признаюсь я. Впереди у Харрисона паршивая неделя, и он это заслужил. Представляю, как он, в ужасе и шоке, стоит у пикапа вместе с родителями и взирает на порезанные колеса. Он и прошлым вечером злился, когда я бросила в его машину пригоршню щебня. Ну и пусть. Пусть позлится. И пусть катится куда подальше со своим ненаглядным пикапом.
Кай поднимает голову и смотрит вверх, в холодное и темное, усыпанное звездами небо.
– Весело, да? Зло творить, – уныло говорит он.
– Ты так говоришь, будто для тебя творить зло дело привычное.
– Только в последнее время.
– Почему это?
– Добро творить было не для кого. – Кай соскальзывает со стены, поднимает с земли велосипед и поворачивается ко мне спиной. Чувствую, что объяснять он сейчас не хочет, и не настаиваю. – Пора по домам и в кроватку. План такой: начинаем с малого, потом усиливаем давление, пока Харрисон не даст трещину.
Садимся на велосипеды и едем к дому Кая, где остался мой Зеленый Рыжик. Время близится к одиннадцати, и Уэстервилль ничего не видит и не слышит, потому что спит. По крайней мере, в этих кварталах так оно и есть. Мы проносимся по газонам и пролетаем перекрестки, не глядя и чувствуя себя неуязвимыми. Большую часть пути мы оба молчим, и только когда подъезжаем к дому, Кай неодобрительно цокает языком и кивает в сторону моего страшноватого зеленого монстра:
– Надо же, какая беда, на него никто не позарился.
Я соскакиваю с велосипеда, достаю из кармана ключи и подхожу к внедорожнику. Сердце только-только успокоилось и переключилось в нормальный режим. Держу за руль велосипед и жду, когда же Кай заберет его у меня.
– Ну что, увидимся завтра в школе.
– Нет, в школе ты меня не увидишь, – сухо сообщает Кай. Он сидит на отцовском велосипеде, опустив ноги на землю. Я смотрю на него недоуменно, и он картинно закатывает глаза с таким видом, будто причина очевидна. – Мы никакие не друзья и вообще не знакомы. Нас не должно ничто связывать. Так что в мою сторону даже не смотри. И пусть велосипед побудет пока у тебя, пригодится в следующий раз.
– Ну… ладно. – Молчу, озадаченная таким предложением. Потом смотрю на него, ищу объяснение в его лице, но выражение на нем спокойное и отстраненное. – Ты доверяешь мне свой велосипед?
– А что ты с ним сделаешь, Несси? Умчишься за горизонт?
Поджимаю обиженно губы и запихиваю велик на заднее сиденье. Захлопываю сердито дверцу. Потом поворачиваюсь и вежливо улыбаюсь. Получается неловко, и я сама это чувствую, но чувствует ли он? Смотрю и не знаю, как попрощаться с ним, чужаком, с которым мы теперь соучастники. К счастью, он решает проблему за меня.
– Спокойной ночи, Несси. Извини, что бросил тебя там, возле дуба.
– Все в порядке. Спокойной ночи.
Кай морщится, качает головой.
– Нет, Несси, так не получится. Хочу услышать, как ты это говоришь.
– Спокойной ночи… Капитан Вашингтон, – цежу я сквозь стиснутые зубы.
Его лицо радостно вспыхивает, освещенное какой-то детской улыбкой, а я почему-то вспоминаю его слова о том, что в последнее время добрых дел он не совершал. Что он имел в виду? Совсем даже неплохой парень, не склонный к какому-то особенному злодейству, если не считать, что несколько минут назад у меня на глазах порезал покрышки на чужой машине. У каждого из нас есть разные стороны. Сегодня вышло так, что я увидела не лучшую сторону Кая.
Мы поворачиваемся друг к другу спиной. Кай катит в задний двор, я сажусь в машину и уже через несколько секунд еду от его дома к своему. Путь недолгий и занимает считаные минуты, но и этого достаточно, чтобы усталость растеклась по всему телу. День выдался трудный, и эмоциональный стресс вымотал меня окончательно.
Моя голова – зона военных действий, в которой сражаются между собой множество самых разных мыслей. Победительница пробивается на вершину, отталкивая соперниц, но не успевает обосноваться там, как другие уже сбрасывают ее вниз. И этот конфликт мыслей и чувств не утихает.
Я злюсь на Харрисона за его предательство, за то, что показал всем то, что никто видеть был не должен. И я также злюсь и на себя саму за то, что вообще разрешила ему сделать ту запись. С другой стороны, так ли уж сильно я была не права, когда доверилась ему? Один, слабенький, голосок во мне пытается утверждать, что я – простодушная овечка, невинная жертва, но другой, громкий и сильный, настаивает, что во всем случившемся только моя вина, что мне не следовало связываться с Харрисоном, что с этого все и началось.
Жизнь горазда на сюрпризы. Ты принимаешь какие-то решения, они кажутся тебе правильными, но потом мир вдруг щелкает пальцем, и один-единственный миг неосторожности превращается в нечто страшное, о чем тебе хочется поскорее забыть. Я испытываю отвращение к себе самой – не из-за того, что связалась с Харрисоном, а из-за того, что не понимала, к чему это может привести, – чего не было еще вчера. И наша сегодняшняя расплата с Харрисоном никак этого отношения к себе не изменила.
Останавливаюсь возле дома и вытаскиваю с заднего сиденья велосипед Кая. Не хочу, чтобы папа, отправляясь завтра утром на работу, увидел его в зеркале. Завожу велик во двор и там оставляю с надеждой на то, что за ночь его никто не утащит.
Район у нас не особенно опасный, но есть несколько типов, которые по пути в центр высматривают, что плохо лежит. Не думаю, что Кай устроит скандал, если я скажу, что велик увел какой-то бродяга.
Передняя дверь открыта. Папа постоянно забывает ее запереть, но я убеждаю себя, что он делает это намеренно, ради меня: а вдруг я забуду ключи и не смогу попасть домой.
– Пап? – негромко зову я. Повсюду горит свет, значит, отец еще не спит. Захожу в гостиную – так и есть: он стоит на приставной лестнице и пытается выровнять картину.
– Снова упала, представляешь, – говорит папа, не оглядываясь, как будто и без того знает, что это я. Он приподнимается, тянется вверх, и лестница покачивается. – Картина, конечно, ужасная, но Деборе нравилась, так что надо повесить. – Он сует картину под мышку и возится с крючками на стене. Картина действительно не вписывается в общее цветовое решение гостиной, и раньше, когда мы с сестрой были помладше, у Кеннеди из-за нее случались кошмары, но и представить эту комнату без жутковатого озера с человеческими лицами под темной водой невозможно. Мама купила ее у кого-то из своих чудаковатых друзей-художников лет десять назад.
Смотрю на настенные часы – первый час ночи. Не самое подходящее время для ремонта.
– Пап, давай ты сделаешь это завтра утром.
– Нет, Ванесса, нет! – бросает он сердито и, балансируя на лестнице, поворачивается ко мне. – Неужели ты не видишь, что я пытаюсь повесить ее на место. И уже почти закончил.
Может быть, в отчаянии думаю я, все было бы по-другому, если бы мамино здоровье ухудшалось постепенно и мы знали бы, что нас ждет. Может быть, будь у нас какое-то дополнительное время, мы успели бы психологически приготовиться к потере, но обстоятельства распорядились иначе. Еще в среду вечером мама накричала на нас с Кеннеди за то, что мы деремся из-за пульта ДУ, и напомнила, чтобы мы отнесли вниз белье для стирки, а уже в четверг бригада «Скорой» констатировала ее смерть в машине. Она даже не доехала до больницы. В тот день изменилась вся наша жизнь. Приготовиться к переменам мы не успели. Научиться принимать их не научились. Помню только, как меня вызвали из школы, и бабушка с дедушкой, вздыхая и утирая слезы, сказали, что мамы больше нет. Помню, как выдохнула и не смогла вдохнуть. В отделении неотложной помощи папа сидел на полу, подтянув к груди колени и обхватив голову руками. В первый раз я услышала скорбный человеческий плач. Он так сильно любил маму, что совершенно не представлял, как будет жить без нее. С тех пор папа так и остается в этом лимбе, в этой бесконечной временно́й петле. Вырваться из нее и двигаться дальше он не может, хотя мы с Кеннеди и стараемся помочь.
Папа поворачивается к стене и снова пытается вернуть картину на место, а у меня перехватывает горло и на глаза наворачиваются слезы. Он так хочет сохранить память о ней. Я знаю, что картина не нравится папе точно так же, как и нам с Кеннеди, но он упрямо, раз за разом, вешает ее на стену, а она снова и снова падает, и это раздражает его сильнее и сильнее.
Папа вдруг хватает картину обеими руками и в приступе ярости швыряет через комнату. Таким я никогда еще его не видела.
Я смотрю на него большими глазами, а он спускается с лестницы и роется в карманах джинсов в поисках сигарет.
Вот и сломался. Бормоча что-то под нос, он проходит мимо меня, как будто и не замечая, и бредет в кухню.
– Пап, пусть она постоит на полу, – мягко говорю я, следуя за ним.
Он открывает дверь во двор, прислоняется к косяку, закуривает и выпускает в холодный ночной воздух струйку серого дыма. Мама не разрешала ему курить в доме, но теперь ее нет и следить за выполнением правил некому. В половине случаев папа даже не подходит к задней двери. Вот почему наш дом пропах табаком, и вот почему Чайна приходит к нам не чаще, чем раз в неделю, потому что стоит переступить порог, как у нее моментально обостряется астма.
– Она расстроится, – бормочет папа и закашливается. – Любит эту картину.
А еще расстроится из-за того, что он курит в доме. При чем тут старая картина?
– Но мамы-то здесь нет, – говорю я. – Так, как раньше, никогда уже больше не будет.
Он поворачивает голову и укоризненно смотрит на меня, потрясенный моими прямотой и бессердечием. Ему не нравится, когда мы называем вещи своими именами. По большей части он продолжает говорить о маме в настоящем времени, как будто она просто путешествует по миру и скоро вернется – с подарками, объятьями и рассказами о приключениях в далеких странах. Если бы…
– Нельзя так думать, – ворчит он. – Надо, чтобы она нами гордилась.
И что именно мы должны для этого делать? – хочется спросить мне. Уж нынешним папиным поведением она бы точно не гордилась. Она хотела бы, чтобы он был счастлив, счастлив, как тогда, когда она влюбилась в него, чтобы он был собой тогдашним, а не собой нынешним – измученным, вечно скорбящим, жалким затворником. И мною она бы, конечно, тоже не гордилась. Да и как гордиться дочерью, которая не в состоянии контролировать собственное поведение, о чьих сексуальных похождениях говорит вся школа и чьи выходки доступны теперь любому пользователю в Сети?
В какой-то момент у меня даже возникает желание рассказать всю правду папе. Представляю, как вываливаю перед ним нелицеприятную правду, а потом прошу помочь разобраться во всем, что натворила. Хочу услышать от него слова поддержки и одобрения, обещание помочь и заверение, что все будет хорошо. Но я знаю, что теперь это ему не по силам. Он глух и нем и не чувствует уже ничего, кроме собственной боли.
Оставляю его у двери во двор и быстро, перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь в свою комнату. Хватаю макбук, падаю на кровать, лонгуюсь, а по щекам уже текут слезы; до меня наконец доходит, что вот обрушилось несчастье, а помочь некому – я совсем-совсем одна. Свет не включаю, достаточно и того, что дает экран. Открываю браузер. «Твиттер». «Фейсбук». Впервые за весь день.
Сначала проверяю «Фейсбук» – он самый безопасный. В наше время им никто уже не пользуется, и вероятность увидеть там что-то, посвященное мне, приближается к нулю. На всякий случай прокручиваю свою новостную ленту, высматриваю собственное имя, но вижу только фотографии, загруженные дальними родственниками, и местные новости не первой свежести.
Перехожу на «Твиттер». Из всех социальных сетей эта самая беспощадная. Настоящий варочный котел, куда попадают все слухи и пересуды из школьной жизни. Каждому есть что сказать, когда выразиться так легко, и каждый черпает из других постов, подбрасывая дровишек в пламя дискуссий. Я далеко не глупа и прекрасно понимаю, что увижу, поскольку знаю, что написала бы сама, если бы речь шла о ком-то другом, но действительность превосходит мои ожидания.
ну и подстилка
а разве кто-то ее такой еще не видел
ванесса мерфи совсем тормоза потеряла
#улыбнисьнакамеру
о мой боХХХ!!
Вообще-то мои имя и фамилия упоминаются в твитах только дважды, но и без этого ясно, что речь в каждом посте идет именно обо мне. В каждом посте, начиная с семи утра и вплоть до настоящего момента, меня склоняют, стыдят, унижают и оскорбляют мои ровесники. Впечатление от их комментариев такое, будто рвать ближнего на куски – их любимое занятие, доставляющее им истинный садистский восторг. Они так радуются, что не стали мишенью и не попали под огонь, ведь смеяться над кем-то куда приятнее, чем быть осмеянным. Хуже всего то, что большинство этих людей всю прошлую неделю разговаривали со мной в школьных коридорах. Мы вместе веселились и шутили на вечеринке у Мэдисон Роуми. Сидели рядом на ланче в столовой. Теперь-то ясно, что я никогда им не нравилась, что их мнение обо мне уже сложилось, но им недоставало храбрости или не было возможности выразить это мнение. Теперь, когда ситуация изменилась, они осмелели и запели в один голос с другими. Обычно я и сама такая и участвую в этом хоре, но сейчас все воспринимается иначе.
Да, я хотела внимания, но только не такого. Я закрываю доступ к аккаунту и убираю макбук. Какая несправедливость. Слезы бегут и бегут по щекам. Но за слезами кристаллизуется решимость. Сейчас как никогда раньше я жажду мести. Ни в одном посте мне не встретилось его имя. Ни одного намека на Харрисона. Но это я тоже знала. Знала еще утром, что стрелы полетят только в меня. Харрисону не надо беспокоиться о том, что кто-то станет донимать его в соцсетях, а его социальный статус будет разорван в клочья, но есть кое-что еще, из-за чего у него могут возникнуть проблемы.
Это мы, Кай и я.