Серо-буро-малиновый мир
Джэк Каннингэм родился в 2017 году. Умер в 2102. Несмотря на то что широкой популярности он так и не достиг, его произведения всегда имели приверженных читателей, во многом благодаря его незаурядному таланту рисовать необыкновенные, а порой просто фантастические, по живости, описания происходящего. Едва взяв в руки произведение Каннингэма, буквально с первых страниц, читатель уносился в неведомые страны, наполненные немыслимыми ароматами и завораживающими красками. Возможно именно в этом и обнаруживался изъян его творчества – в эпоху ярких картинок и прочего шума одними пейзажами избалованную публику было не удивить, а главными героями его книг всегда были именно пейзажи.
В эпоху когда каждое ничтожество стремилось заявить о себе, Каннингэм до конца жизни отличался редкой по тем временам скромностью и кротостью характера. Давать интервью не любил, а на вопросы о том откуда он черпает вдохновение, Каннингэм неизменно отвечал:
- На самом деле, все очень просто. Я закрываю глаза, и отправляюсь в путешествие. Так может каждый.
Каннингэм оставил после себя много рассказов, но моими любимыми всегда были его «Путешествия по серо-буро-малиновому миру», и дело здесь вовсе не в возобновившемся интересе к космической тематике. Действительно, с новой волной завоевания космоса и все учащающимся числом полетов к все более дальним звездам, хорошо забытая научная фантастика вновь вошла в моду. Однако я люблю эти рассказы вовсе не по тому. Моя любовь обоснованна именно пейзажами. Каннингэм, никогда не бывавший в космосе, придумал и описал мир который снится каждому космонавту и который каждый космонавт до сих пор мечтает найти.
Откуда-то из недр корабля доносилось тихое, едва различимое в мертвой тишине, гудение приборов жизнеобеспечения. Шум был практически вне диапазона слышимости человека, но от этого только больше действовал на нервы. Именно поэтому в рубке всегда играла классическая музыка. Нежные звуки старинных инструментов заполняли всю бесконечность холодного космоса и тонкой нитью соединяли хрупкую металлическую капсулу с далекой родиной. Уединиться и отдохнуть можно было только в изолированных каютах и общих «гостинных», где обычно царила мертвая тишина, или громкое веселье когда экипаж собирался вместе.
Корабль едва заметно вибрировал. Это двигатели тормозили несущуюся сквозь пространство крупицу человеческого гения, которая посмела покинуть свою колыбель и вот-вот должна была приоткрыть заветный занавес.
«Путешествия», заметно потрепавшиеся за годы долгих перелетов, покоились на панели управления, пестрившей многочисленными картинками, застывшими в нескольких дюймах над поверхностью панели, по которым сонно пробегали цифры и на которых строились всевозможные графики. Это было самое настоящее, бумажное, издание пятидесятых годов прошлого столетия. Название и рисунок на обложке почти стерлись, страницы заметно пожелтели, корешок был уже дважды подклеен, но книгу было все так же приятно держать в руках и ее все так же регулярно читали.
Музыка Томазо Альбинони уносилась в бездонную темноту космоса, куда-то к далекой Земле, и вперед к серой неприглядной планете прямо по курсу. Ни стен, ни потолка в рубке не было, во всяком случае в привычном понимании. На самом деле, рулевая рубка была глухой полусферой на которую проэцировалось изображение всего происходящего за бортом корабля. Было что-то завораживающее, и одновременно пугающее, в парящем в невисомости мостике, креслах и приборах, окруженных с пяти сторон звездами. Стоило забыться и невольно охватывала паника, словно вас каким-то образом вытянуло в форточку и выбросило за пределы корабля, и тогда новички обычно цеплялись за кресло и беспокойно оглядывались на единственную, «настоящую», стену рубки.
Мое дежурство было последним, и от того самым долгим. Серая планета едва заметно набухала и увеличивалась с каждой минутой. Скоро предстояло разбудить остальной экипаж и приступить к изучению планеты, по всем признакам содержавщей жизнь.
«Мягкая, бурая растительность, что-то между мхом и травой, как персидский ковер, проглатывала ноги, струилась сквозь пальцы и щекотала лодыжки. Этот ковер, придавленный вздымавшимся к небу шпилем буро-красной горы далеко на горизонте, казалось застилал весь мир - мир покоя и постоянства, где ветра и не погоды не было вовсе.
Вечно серое небо, раз и навсегда затянутое облаками, погружало планету в ласковый молочный полумрак, от чего темные, буро-желто-зеленые листья местных карликовых деревцев достигали почти полуметра, жадно ловя рассеянный свет вечно-розового солнца пробивавшегося сквозь облака.
Единственными кричащими красками здесь были ярко малиновые цветы. От их приторного благоухания воздух делался густым как кисель, а одежда клеилась к телу, словно вас искупали в сиропе. Должно быть это было из-за высокой влажности вечного парника этой планеты.
Животный мир отличался все той же цветовой гаммой, приземистостью и миролюбивым нравом. Сонные, бурых оттенков, травоядные, чем-то напоминающие слонов, серо-буро-коричневые насекомые и малиновые прыгающие попугайчики настолько сливались с пейзажем, что порой начинало рябить в глазах когда они приходили в движение.
Валуны-черепахи вдруг начинали ползти, трава неожиданно разлеталась множеством кузнечиков под ногами, серое небо периодически начинало рябить когда серые полчища мошкары, как роты солдат, перестраивались и вновь неподвижно застывали в воздухе, часть малиновых цветов то и дело перепрыгивала с ветки на ветку, весело щебеча, и все в том же духе.
Голова шла кругом, а возможно и весь мир. Из-за постоянной сладости во рту, ужасно хотелось пить. К счастью, где-то в ближайших зарослях весело булькала вода...»
Рубку залил тревожный красный свет. Завыла сирена. Отключился главный двигатель и торможение остановилось. Выход на орбиту не был завершен и второстепенные двигатели не могли противостоять притяжению планеты, а это означало что вскоре корабль вновь начнет набирать скорость.
Словно растревоженный улей, корабль мгновенно ожил. Весь экипаж тут-же оказался на своих местах. Одни чинно восседали у панелей управления, чеканно отдавая приказы и цитируя данные выдаваемые компьютером, другие же, как муравьи, расползались по кораблю, заполняя узкие перегородки и вскрывая защитный пластик на стенах, потолках и полу.
Минуты шли медленно, как никогда в жизни, и всем становилось совершенно ясно что починить двигатель изнутри невозможно, а для выхода наружу уже не оставалось времени. Вот-вот и эта бесполезная посудина начнет вход в атмосферу, а значит оставалось только послать сигнал SOS и покинуть корабль.
В одно мгновение были перечеркнуты двадцать лет пути, тщательные сборы, и мечты найти первый обитаемый мир. Прежде чем прыгнуть в спасательную капсулу, я все-таки нашел точку где спокойно мерцала Земля. Там сейчас наверное восходит солнце и весело щебечут птицы. Сочная зеленая трава блестит утренней росой. И вдруг стало так холодно, так одиноко, что захотелось плакать.
Музыка осталась на корабле, кто-то в суматохе перевернул горшок с фиалкой, и невидимая нить лопнула. Больше не было Земли. Мы были одни, в крошечной жестянке, против всей Вселенной. А так хотелось услышать запах свеже-скошенной травы, или скрипку сверчка на подоконнике. Вновь оказаться маленьким мальчиком и с криком броситься в холодную прозрачную речку.
В ту минуту, как никогда доселе, я восхищался гением Каннингэма который прожив жизнь нелюдимым затворником, практически не покидая своего дома, каким-то немыслимым образом побывал в местах которые большинству и не снились. В мельчайших подробностях он описывал охоту на львов и знойные пески Африки, спуск на плоте по Амазонке, и суровые пики Непала; рисовал пестрые базары Азии и ослепительные снега Арктики.
А ведь ничего этого нам уже наверное не увидеть.
Вход в атмосферу - беспощадная тряска и запах смерти. Короткий рывок - это открылись парашюты. Мучительные минуты парения и ожидание удара, но капсула садится совсем мягко, как на подушку. Долгая тишина, никто не шелохнется, кажется даже дыхание затаили. А стоило ли вообще сюда лететь? Разве нам нужна другая планета? Другая жизнь?
В конце концов тягостное ожидание и неизвестность становятся невыносимыми и экипаж приступает к работе. Долгая проверка и перепроверка приборов. Воздух теплый, есть кислород, токсинов, отравляющих веществ и радиации не обнаружено. Уходит почти час.
Затем первый шаг, и... Все озираются, косятся на приборы, и только я бегу, крепко сжимая потрепанную книжку и сбрасывая на ходу скафандр. Серое небо, бурый ковер, гора в виде шпиля на горизонте, мигающие малиновые огоньки милях в трех от нас, а там, готов поклясться, в темной глине возле пруда засохшие следы босых ног...