Почва

Солнечный луч, вылетевший из промежутка штор, неподвижно висел в воздухе. Он раздевал пространство комнаты, оголяя старую пыль. Сотни пылинок танцевали в нём, создавая ощущение заброшенности.

Комната была средних размеров. Слева у двери, что вела в коридор, стоял шкаф с замызганным зеркалом. Десятки отпечатков пальцев хозяйки и какие-то мутные разводы создавали дешёвый узор на старом стекле. В центре помещения двухспальная кровать с мятыми простынями. Розовое одеяло в цветочек скрывало чёрное тело Гриши. Из под одеяла торчала голова, левая рука и правая нога. Справа от кровати стояла тумбочка и старое кресло, заваленное одеждой. У ножки кресла, ближе к двери на балкон, открытым лежал Гришин рюкзак. Рядом с ним валялся использованный презерватив.

Девушка в розовом халате просунула голову в комнату и посмотрела на спящего мужчину.

— Гриша, уже одиннадцать. Ты не опоздаешь?

Мужчина достал правую руку из под одеяла, медленно поднял её вверх, и большим пальцем дал понять, что всё в порядке.

— Ну ладно. Я пойду завтрак готовить, а ты вставай.

Девушка зашаркала тапками по коридору. Они слегка прилипали к полу, и звук этот полностью убил желание мужчины поспать ещё. Гриша сбросил с себя одеяло, сел и начал одеваться. Ему хватило двух минут, чтобы натянуть носки, нейлоновые джинсы и кофту из светоотражающей ткани. Затем он потянулся к презервативу, наполненному чёрной жидкостью, взял его, завязал и положил в карман. Рюкзак он застегнул и вынес в коридор, оставив около входной двери. После прошёл на кухню.

Из визора проецировалась голограмма какого-то ведущего новостей. С выключенным звуком он жестикулировал, и было не очень понятно о чём он говорит. Девушка поставила перед Гришей тарелку с омлетом из кислородорастворимых яиц и стакан ГМОшной воды.

Чёрное лицо мужчины, испещренное дырами, затрещало, и на тарелку упало несколько чёрных крошек. На месте, где раньше были обычные дырки разных размеров, образовался рот. Стоит заметить, что каждый раз это действие давалось Грише с большим трудом — условные губы приходилось разлеплять, будто они были склеены чем-то очень серьёзным. Если жидкость и что-то мелкое он мог поглощать, заливая и закидывая в дырки туда, где сейчас у него рот, то нормальную пищу приходилось жевать.

Этот завтрак мог быть единственным его приёмом пищи за сегодня, поэтому боль можно было потерпеть. Естественно, приемы пищи были для Гриши болезненны, но не об этом сейчас речь. Завтрак мог быть единственным, поскольку мужчине нужно было ехать к мощам господним. За кулисами этой истории Гриша решил, что ему во чтобы то ни стало нужно увидеть тело хотя бы одного из трёх богов, раскиданных по миру.

В том году его навязчивые мысли ещё не так крепко обвили разум. Он мог сопротивляться. Была, к тому же, работа, за которой размышления отходили на второй план, и времени на подумать в будни не было совсем. Потом он попал под сокращение — его заменили новым андроидом. Тот даже сам себя чинил, а в случае серьёзной поломки автоматически возвращался в здание технического обслуживания. В общем, последние полгода Гриша жил на неплохое пособие по безработице, всё время думал о жизни и старательно изучал единоборства. Кикбоксинг стал для него отдушиной и отсрочил помешательство на несколько месяцев, но спарринговать ему было не с кем, поэтому размышления о бытие создателя стали неотъемлемой частью его жизни.

Наверное, здесь нужна некоторая предыстория, про богов, так что слушайте внимательно. В 2051-м году, в июне, когда Россия температурила — воздух был около сорока градусов по Цельсию — с неба упало три тела. Одновременно в разные места свалились три гуманоида-гермафродита. От падения их уберегла оболочка, состав которой учёные не разгадали и по сей день. Впрочем, сами небесные тела воспринимали различные воздействия точно так же, как и обычная, людская плоть. В общем доступе хоть на йоту достоверной была лишь эта информация, хотя вокруг темы ходило много слухов и легенд. Что и не боги это вовсе, а лишь мировой заговор масонов. Что это мёртвые андроиды, заключенные в живую плоть. И так дальше.

Гриша приступил к еде. Пока он ел — девушка пристально смотрела на него. В её глазах была какая-то живая искра. То ли интереса, то ли ещё чего. Он видел, как она на него смотрит, но решил не подавать виду. Кусок за куском он отправлял в себя омлет, а когда тот закончился, мужчина за мгновение осушил весь стакан воды. Гриша всегда ел быстро и жадно. Потом у него болел желудок, но привычки он свои не менял. У многих возникали вопросы, зачем он тогда создаёт через боль этот рот, если всё равно нормально еду не прожёвывает. Гриша на это лишь пожимал плечами и говорил, что ест в нормальном темпе.

Мужчина перевёл глаза с тарелки на визор. Ведущий новостей сложил руки в молитве, а за ним расположился большой железный гроб. Голограмма показывала только их.

— Можно я включу звук? — Гриша указал рукой на визор.

Вы могли удивиться и задаться вопросом почему он говорит без ветра, но ничего странного в этом нет. У Гриши, как и у любого другого человека, есть рот. Да, он не всегда открыт и не всегда правильно функционирует, но когда он прорастает через уголь его плоти, то речевые функции появляются снова.

— Да, конечно, — девушка сама потянулась к визору и щёлкнула перед ним пальцами, а после, сделав в воздухе два круговых оборота указательным, прибавила звук, — так достаточно?

— Спасибо.

Гриша достал из кармана кофты смятую пачку сигарет. Закурил. Дым выходил из его головы и груди. Вся верхняя часть тела мужчины была окутана сигаретной пеленой.

— Тебе сколько ехать? — девушка упёрлась кулаками в щёки и продолжила смотреть на Гришу.

— Часов двенадцать. Я в Тюмень бы ещё заехал к знакомому одному. Всё равно по пути.

— Что за знакомый?

— Да не суть. Просто знакомый.

Гриша потушил окурок о тарелку, где раньше лежал омлет.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Девушка улыбнулась и забрала тарелку. Окурок выбросила в урну, а посуду положила в раковину. У неё не было посудомойки и многих других современных приборов. Они занимали много места, и кухня стала бы ещё меньше. Грише нравились люди, которые отказывались от большинства технологий. «Анархо-примитивизм нас всех спасёт» — часто повторял он. Но сам отказаться от всего целиком не мог. У него был голофон и машина. Последняя, правда, была классической — на колёсах и бензине. На больших шоссе всего две полосы выделены под старые авто, когда новые занимают целых восемь. Классика теперь никогда не стоит в пробках. В выходные на ней доехать до пункта назначения намного быстрее, чем на гиперавто.

Гриша встал из-за стола, засунул руки в карманы толстовки.

— Ну, я пойду. Мне пора идти.

— Позвони перед сном, хорошо? — девушка первый раз отвела взгляд, опустила его в пол, — Я буду волноваться.

— Ну ладно, хорошо, — Гриша сдержанно улыбнулся и вышел в коридор.

Быстро просунув ноги в кроссовки, мужчина надел рюкзак и вышел на лестничную клетку. Мужчина и женщина, разделяемые порогом, смотрели друг на друга и грустно улыбались.

— Ну, до встречи?

— До встречи.

Гриша развернулся и быстро спустился по лестнице вниз. Выйдя из подъезда, он вдохнул едкий запах гари — из помойки, что рядом с лавочкой, валил огонь вперемешку с дымом. Засунув руку в карман, Гриша достал использованный презерватив и кинул в горящую урну. Огонь вспыхнул ещё сильнее. Мужчина прошёл вперёд и, достав ключи от машины, нажал на кнопку, отключающую сигнализацию и открывающую двери.

Он сел в машину. Внутри пахло «ёлочкой» — старым ароматизатором для автомобилей. Раньше это было популярно, но сейчас такое нигде уже не найти. Разве что в антикварных магазинах. И то, если повезёт.

Внутри железной конструкции было тихо. Из открытого окна доносились редкие синтетические звуки. Гриша глубоко дышал. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Мысли постепенно уходили, разум очищался — приходила тишина. Вместе с ней тело мужчины наполнялось воздухом. Гриша поднял правую руку и расслабил мышцы. Конечность повисла в воздухе, поддерживаемая порывами ветра. Какой-то силой мысли или навыком подобного рода, не на физическом уровне, Гриша водил свою руку в пустом пространстве.

Вдох-выдох. Вдох. Задерживаем дыхание. Старая техника Хофа помогала Грише собраться с мыслями, хоть и не очищала его от надоедливого червя в мозгу. Паразит сидел глубоко и разросся до самого сердца — дыхание лишь задерживало его рост. Ему нужно было найти выход на свободу, но у него ещё не было тела, которым бы он владел. В этом они были похожи с хозяином, и лишь поэтому сосуществовали вместе. Их плоть была лишь арендованной жилплощадью, пока хозяин не рассердиться или просто не вспомнит о них.

Рот мужчины начал зарастать и в голове у Гриши промелькнула фраза из одной старой песни: «Рот — это шрам от общения на лице. Слово было в начале, и слово будет в конце». Поскольку он мог извлекать звук по всему телу, то вопросы напрашивались сами по себе. Может ли быть, что в прошлой жизни он так много говорил, что теперь весь покрыт шрамами. Быть может, в жизни следующей, ему снова не избежать этой участи. Хотя в этой, настоящей, он, конечно, чаще молчал, чем разговаривал. «Странное дело» — подумал он.

Посидев в тишине ещё несколько минут, он повернул ключ зажигания и машина взревела. Вернее, захрипела. Всё-таки она была достаточно старой.

Маршрут Екатеринбург-Омск должен был занять около двенадцати часов, но Гриша решил переночевать в Тюмени, у своего бывшего одноклассника. Они иногда созванивались, но не виделись несколько лет. Ещё с выпускного.

«Надеюсь, что Диме будет комфортно» — Гриша поставил голофон на панель и жестом активировал команду графического звонка. Несколько тяжелых гудков, и пиксели заполнили пассажирское сиденье.

— О, добрый день, товарищ! — голограмма Димы широко улыбалась.

Гриша нажал кнопку на двери, чтобы открыть окно и впустить в салон воздух. Порывы ветра почти невидимо заструились вокруг головы мужчины, и он сказал:

— Привет. Я у тебя буду после обеда. Часам к четырём. Нормально?

— Принял, понял. Буду ждать. Ты только, это, как подъедешь — набери. Поедем с тобой в одно очень интересное место, — Дима сделал хитрый акцент на слове «интересное», — тебе обязательно понравится!

— Заинтриговал. Ну, тогда до скорого.

— На связи, товарищ!

Многим казалось, что Дима коммунист, но это было не так. Он был старовером. Ему нравилось прошлое и в 2083-м году он чувствовал себя не в своей тарелке. Слова вроде «товарищ», «здравия желаю» и так дальше вызывали у него какое-то внутреннее веселье. Ему было в удовольствие употреблять всякие старые фразочки, значения которых многие уже забыли. С Гришей их объединяла крепкая любовь к старым вещам, словам и смыслам.

Гриша выключил голофон и остался один на один с дорогой. Если совсем быть точным, то ещё его спутниками были рекламные билборды. Он ехал по самой крайней полосе и каждые двести метров дороги были отмечены, в каком-то смысле разрезаны, рекламой. Мужчине запомнились следующие три:

«Доехать до конца России теперь стало возможным. Новый мост через Берингов пролив осуществит вашу давнюю мечту побывать на Аляске. #АляскаНаша»«Хорошо, что не стоит. Новый микрорайон почвоскрёбов готов к сдаче. Дома под землёй никогда не упадут».«Как стать частью ЛГБТ за три дня? Наш онлайн-курс поможет вам отыскать в себе нечто новое, и вы больше не будете изгоем в обществе. #СвалкаТрадиций».

Пересмотрев невозможное количество мерзкой рекламы, Гриша подумал, что ад заполнен маркетологами, которые будут вечно рассказывать грешникам о новых предложениях. Реклама на котлах и девять кругов таргетинга. На каждом что-то своё. На пятом, например, будут предлагать спасательные жилеты без воздуха.

Гришу злило общество, нацеленное на бесконечное потребление. Он принялся было развивать эту мысль, но осознал всю бесполезность данного занятия. Оставшееся время пути до Тюмени он сосредоточенно смотрел на дорогу, включив в голофоне музыку из начала 21-го века. Это вводило Гришу в состояние потока, где время, проведённое за каким-то действием, — в данном случае этим действием было вождение автомобиля, — пролетает незаметно.

За окнами, в пространстве вокруг Гриши, русская осень была похожа на онкобольного. Облысевшие деревья в рецидиве стояли серые и немые — неспособные словами выразить своё горе. Впрочем, внешний вид говорил сам за себя. Технологии, где восемь полос шоссе занимают магнитные автомобили, а в небе по специально отведённым сетям летают редкие машины чиновников, граничат с природной тоской, которая не собирается сдаваться и умирать. Пусть осень — рецидив, а зима — коматоз, но весна — надежда на выздоровление, а лето — долгожданная ремиссия. Многие люди жили в том же темпе, что и природа. Сложно не заметить, когда половину года человек ходит в апатии. Можно ли сделать вывод, что природа и человек намного ближе, чем человек и технологии?

В голофоне заиграла очень старая песня со следующим текстом:

«С горочки, с горочки

Саночки, саночки...

И полетим, полетим вниз.

Кочечки, кочечки,

Ямочки, ямочки...

А ты, родной, не страшись.

Всем, кто упал,

С неба подарочки —

Яркие звезды зажглись.

Слезы утри,

И снова на саночки —

И полетим, полетим вниз.»

«Скоро уже зима» — подумал Гриша. Его очень сильно трогали народные мотивы. Русский колорит, если позволите. Такой, где тоска соседствует с тёплыми чувствами — это ещё называют светлой грустью.

Зимние периоды для Гриши были самыми тяжёлыми. В съёмной квартире он сидел один на один с собой, будто в тюрьме, разглядывая и читая книги, разглядывая и читая самого себя. Той зимой у него ещё была работа — единственное место, где он мог видеться с людьми. Да, были ещё и друзья, но в мороз они не так охотно выходили из своих домов, а напрашиваться в гости каждый день было не лучшей затеей. Выходит, что следующая холодная пора ознаменует в жизни Гриши не только внутреннюю, но ещё и внешнюю изоляцию. Его это беспокоило, ведь он понимал, что раздумья о бытие бога пришли ему от долгого времени наедине с собой. Ему нужно было с кем-то говорить и воля случая выбрала для Гриши форму монолога с существом, что отвечает за его существование.

Иногда Гриша думал, что если бы не сокращение, то он был бы вполне счастлив. И ему бы никогда не пришла в голову мысль о том, что он не ответственен за свою жизнь. Впрочем, его одолевали сомнения и насчёт природы этих мыслей, поскольку их в него мог положить создатель забавы или эксперимента ради. Это бесконечный поток одного из другого вытекаемого должен был на чём-то закончиться, но пока Гриша не видел конца пути. Он был уверен только в том, что тело одного из богов даст ему подсказки или, возможно, ответит на какие-то вопросы.

Насчёт сокращения. Если вам интересно, то Гриша работал сварщиком на заводе. Теперь уже люди этой профессии никому не нужны. Кто поймал волну и переквалифицировался в сварщиков другой категории, которые работают с роботами — у тех всё хорошо. Но Гриша, веря в то, что его это не коснётся, скорее даже по глупости и упрямости, не хотел менять сферу своей деятельности и приобретать новую квалификацию. Хорошо, что остались пособия для таких, как он. Будучи тридцатилетним, он попал в этакий дом престарелых, где о людях хоть и заботятся, но жизнью назвать это сложно. Да, пособия ему хватало, но деятельности — нет. К творчеству расположен он не был, да и современные тренды не пустили бы его с такими взглядами. Молодой, но уже на свалке жизни, человек не знает куда податься, кроме как в размышления о несправедливости и абсурдности жизни.

Большая часть пути прошла за музыкой и размышлениями. Прошла быстро. Он уже подъезжал к дому, где жил Дима. Гриша набрал в голофоне контакт старого друга и сообщил, что уже рядом.

Подъехав к дому, он увидел Диму, сидящего на лавочке и читающего книгу. Бывший одноклассник был одет в полосатые льняные брюки, белую майку и однобортный пиджак песочного цвета. На ногах у него были мужские бежевые туфли на высоком каблуке. Сам Дима был блондином с кудрявыми волосами до плеч. Его лицо было в рубцах от акне, а нос был немного скошен влево после перелома.

Гриша открыл окно:

— Что читаешь?

— Нору Галь. Россию понять хочу. Идёт тяжело, но не всё сразу.

Дима широко улыбнулся, закрыл книгу и подошёл к машине. Он встал у пассажирского сиденья, окинул взглядом двор и погладил крышу автомобиля. Затем открыл дверцу и заглянул внутрь:

— Ну, вещь! Делали же раньше.

Гриша жестом пригласил Диму сесть.

— Куда едем?

— По 404-й до деревни Хтонь.

— Показывай дорогу.

— Слушай, у меня такая просьба небольшая есть, — Дима наклонился к Грише и тихо, почти шепотом, сказал, — можно я поведу?

Мужчина, не долго думая, вышел из машины, обошёл её и сел на пассажирское. В тот же момент Дима пересел на водительское, не выходя из салона.

— Спасибо тебе, товарищ! Давно хотел такой аппарат попробовать.

Гриша открыл окно и свесил одну руку. Они тронулись с места и лёгкий ветерок обдувал предплечье, выходя из дырок с приятным звуком наподобие флейты.

— Красивая музыка. Я тут недавно послушал Виктора Цоя. Песня называлась «Ты мог бы». Представь себе — человек написал её в далёком 86-м году. Почти сто лет назад. Но она так точно описывает всё то, что происходит сейчас. Ну ты сам послушай.

Дима одной рукой держал руль, смотрел на дорогу, а другой расстёгивал карман куртки. Из него он достал небольшой CD-плеер.

— На вот, включай. Там кнопочку большую нажми — и заиграет. У меня на диске только этот трек есть, так что не пропустишь.

Гриша вертел в руках раритет и боялся сломать. Он аккуратно нажал кнопку, и из маленьких динамиков заиграла музыка. Зазвучали следующие слова:

«Ты смотришь назад, но что ты можешь вернуть назад.

Друзья один за одним превратились в машины.

И ты уже знаешь, что это судьба поколений,

И если ты можешь бежать, то это твой плюс.

Ты мог быть героем, но не было повода быть.

Ты мог бы предать, но некого было предать...

Подросток, прочитавший вагон романтических книг,

Ты мог умереть, если б знал, за что умирать.»

— Правда ведь, абсолютная правда, — Дима улыбался и его глаза искрились радостью. Той радостью, которая рождается от слов, что звучат не только в колонках, но и в самом сердце. От слов, являющихся манифестом собственной жизни.

— Какие точные слова. От нас не требуется быть героями — достаточно просто не быть мудаками. Но даже такой минимум исполняют далеко не все. Вот ты, Гриш, что чувствуешь, когда звучит эта песня?

— Я чувствую революцию. Почему-то именно её. Правда, они все остались далеко позади.

— Это значит, что сейчас самое время. Власть забыла, что у людей есть голос. За шумом заводов, пищанием автоматонов и прочим индастриалом человека почти не слышно. Но чем нас больше, тем громче будет звук.

Гриша молчал. Ему не близка была идея революции. Он думал, что сначала ему нужно разобраться в самом себе, разубедиться в том, что всё это спектакль. Только от ответов он сможет отталкиваться и планировать дальнейшую жизнь. Если таковая будет.

Дима не умолкал:

— Вообще не важно с чего начать. Мы можем поехать в Новосибирск митинговать за рабочие места, но имеет ли это смысл. Нам нужно оружие, нужны патроны. Но больше всего нам нужно действие. От сидения на жопе ровно ничего не изменить.

— Тебе не нравится, что андроиды вытесняют людей? — это был скорее риторический вопрос, ведь ответ на него знали все. Это никому не нравилось.

— Да, мы уже устраивали рейд с ребятами на завод автоматонов. Разгромили, подожгли. Даже в Москве об этом по новостям говорили. Но этого мало. Нужен какой-то манифест, какие-то требования. Нужна новая этика, чтобы комфортно было людям, а не этим железякам.

— Так роботы призваны облегчить жизнь людям, — Гриша понимал, что это две стороны одной монеты. Технологии могут и облегчать, и усложнять. Просто никто не будет заботиться о маленьком проценте безработных сварщиков, когда большинству людей с роботами легче и комфортнее. — Но на производстве, так сказать, всегда есть процент брака. Его списывают.

— Но люди это же не какие-то там сломанные детали.

— Это да. Просто хотел услышать твоё мнение и найти какие-то новые аргументы. Меня тоже уволили не так давно.

— Мне жаль, Гриш. Но я всегда знал, что нас объединяет прошлое. Поэтому мы сейчас едем в Хтонь. Тебе там понравится, обещаю.

Остаток пути, минут сорок, они провели молча. Дима смотрел на дорогу, а Гриша по сторонам. На подъезде к деревне была большая деревянная доска с несколькими надписями. Самая большая — «Хтонь». Под ней — «Покой и ужас. Принимаем всех». А самая маленькая, написанная другим почерком — «кроме андроидов».

Просёлочная дорога, на которую свернули Дима и Гриша, заканчивалась стоянкой на десяток машин. Два места было свободных, и ребята припарковались. Восемь вечера. Темно.

— Мы здесь на ночь? — поинтересовался Гриша.

— Да. Я тебя со всеми познакомлю — примут, как своего. Не переживай.

— Да я как-то это...

— Ну и всё.

Дима отстегнул ремень безопасности, вытащил ключ и покинул автомобиль. Гриша последовал за ним.

— Лови, — мужчина кинул ключи от машины Грише, — хороший аппарат. Вещь!

В ответ ничего не последовало. Гриша просто засунул ключи в карман и проследовал за Димой. Они минут десять шли по люминисцентной тропе. Она собирала солнечную энергию в дневное время и отдавала свой свет ночью. Почти весь мир перешёл на них, чтобы экономить электроэнергию и не строить лишние фонари.

Впереди виднелся островок света. В самой деревне, как оказалось, фонари были. Они освещали несколько маленьких улиц. Построена деревня была так, что в её центре находилось большое бетонное здание, похожее на торговый центр. Но никаких неоновых и рекламных вывесок там не было. Обступив центр, несколько десятков деревянных и кирпичных домов выстраивали круг. Большая их часть была одноэтажными.

— Мы идём прямиком на базу, — Дима повернулся, чтоб посмотреть на Гришу.

— Это как?

— Видишь вон то здание в самом центре? Вот туда идём. Сегодня там все собираются.

— А что там?

— По пятницам у них бойцовский клуб. И ты участвуешь, — Дима нанёс несколько ударов по воздуху, — ты же парень боевой.

— Почему ты сразу не сказал? Я не очень хочу драться.

— Ты бы тогда нашёл отговорку, чтоб не поехать. Но я же помню как в школе ты в каждую драку влезал. Когда тебя били, ты потом весь день ходил весёлый.

— Не было такого, — Гриша немного опустил голову и вздохнул, — ну, разве что пару раз.

— Ты хотел сказать пару десятков раз? — Дима засмеялся.

— Ну, может и пару десятков, — Гриша впервые засмеялся в ответ, хоть и довольно скромно, — но у меня нет одежды никакой для драки. Не буду же я в штанах выходить.

— Да мы тебе что-нибудь подберём в магазине. Тут цены — копейки. Шорты тебе сообразим.

Они подошли к торговому центру. Над входом белой краской была выведена надпись на русском — «ТЕРРОР». На дверях приклеено несколько объявлений о прошедших и предстоящих событиях деревни «Хтонь». Одна из них обозначала пятничный вечер, как время бойцовского клуба. Из правил было что-то банальное про «не тыкать в глаза, не бить в пах, держать честь». Гриша и Дима зашли внутрь.

Тусклое пространство помещения было устроено так, что площадь торгового центра делилась на десяток квадратов. Они обозначали разные места. К примеру, один из квадратов света освещал область бара, другой подсвечивал ринг. Ещё там была прачечная, а точнее освещённая область, заполненная двумя рядами стиральных машинок. Был аналог продуктового. Все эти места были расчерчены линиями, которые буквально представляли квадраты. Границы того же бара были очерчены красной краской, а ринга — фиолетовой. Всё остальное примерно в таком же духе. Иллюзорные стены, если позволите.

Торговый центр был похож, скорее, на павильон, где снимают кино. Условные декорации перемешивались с реальными — иллюзия становилась единым целым с реальностью. Это место, по сути своей, олицетворяло всю ту жизнь, что была вокруг — не только деревенскую. Вернее, деревенская жизнь на иллюзию походила намного меньше, чем современная городская. Бесконечные билборды, где товаром становится не только мебель и техника, но и человеческие чувства вроде искренности и любви. Идея страданий давно продаётся популярными музыкантами — расставание с музой теперь не горе, а счастье, ведь денег на этой теме можно поднять немеренно. Да и само искусство, по большей части, стало продуктом.

«Хтонь» была некоторой отдушиной, той самой музыкальной подземкой, если можно привести такое сравнение. О ней мало кто слышал, но большая часть знающих ценила и оберегала. Сельское хозяйство было основой. Некоторые продукты вывозились на экспорт в магазины здоровой пищи, чтобы деревня располагала хоть какими-то деньгами на случай необходимости. Дело было общее, поэтому никто не воровал — все получали ровно то, что заслужили. С несогласными пытались урегулировать конфликт мирно, но таковых было крайне мало. В основном все были довольны сложившейся жизнью.

В «Хтонь» часто съезжались покалеченные жизнью люди. Скитаясь по России в поисках своего места, кто-то из них натыкался на эту маленькую деревню и оставался здесь насовсем. Они были готовы отдавать себя работе там, где труд был материален и ценен.

Были и те, кто не справлялся — обычно они расслаблялись и уходили в запой. Алкоголь здесь разрешён, но только в том случае, если он не мешает работе. Внутренних правил было много, но одно было самым главным — оставаться человеком. Наивное и глупое — оно работало лучше всего в маленьком мире, вычерченном на полу торгового центра и в домах вокруг него. Здесь оно было почти материальным — его звали Николай.

— Знакомься, это староста деревни — Николай Сергеевич, — Дима жестом указал на высокого крупного мужчину в зелёном свитере, — он, можно сказать, сам поднял эту деревню с нуля и руководит тут всем. Не даёт развалиться хрупкой конструкции бытия.

Гриша в знак уважения, через боль, раскрыл рот и сказал:

— Очень приятно, Гриша.

Они пожали друг другу руки. Николай сидел на бочке у бара — здесь было самое просматриваемое место. Можно было увидеть всё, что происходит в разных углах торгового центра. Сам староста был лет пятидесяти пяти, с густой седой бородой и обритый налысо. Хорошая физическая форма в его возрасте и добрый, умный взгляд располагали людей к Николаю. В деревне его очень уважали и любили.

— Мне Дмитрий писал, что ты хочешь участвовать в нашем бойцовском клубе. Принимаем, конечно, всех, но ты смотри — ребята у нас крепкие, сильные. Если будет туго, то просто постучи три раза по полу.

— Да он и сам не из хилых, — Дима нахваливал своего школьного товарища, — это так кажется, что он худой. На самом деле он ого-го! В классе был самым первым, кто в драку лез!

— Пар выпускать надо. Это дело хорошее. Но легально!

— А во сколько начнётся всё это? — поинтересовался Гриша.

— Да вот через минут тридцать и начнётся. Давай, переодевайся — и приходи, — Николай отвернулся от ребят, чтобы добавить в блокнот новую заметку.

Дима взял Гришу за рукав и потащил его в магазин одежды.

— Как ощущения? Понимаю, что резко всё так, но опыт непередаваемый. Я иногда и сам участвую, но меня в первом же раунде вырубают. А Николай вообще чудесный человек. После боёв все в баре собираются и разговаривают — познакомлю тебя с остальными ребятами.

Дима тараторил и был навеселе. В нём чувствовался какой-то кураж.

Они зашли в подобие магазина, где десяток конструкций на колёсиках были завешаны одеждой. Выбора было мало, одежда была из старых материалов вроде хлопка и чего-то такого. Но Грише нравилось. Он взял шорты из сатина и пошёл в одну из двух примерочных.

— Ну как? Покажись!

— Да вроде ничего так, удобно.

Гриша вышел по пояс голым — в одних только красных шортах. По его телу циркулировал воздух и струился едва заметной пеленой.

— Мухамед Али — не иначе.

— Кто?

— Боксёр из прошлого. Потом как-нибудь расскажу.

Гриша надел кроссовки, а остальные вещи сложил в рюкзак. Дима в этот момент расплатился на кассе за шорты.

— Это мой подарок тебе. Не надо благодарностей.

— Спасибо, — Сказал Гриша и закрыл рот. Губы опять срослись с текстурой лица.

— Я же говорю — не надо благодарностей!

Дима похлопал Гришу по спине и улыбнулся. Они молча дошли до ринга — там уже собралась толпа. Человек тридцать. В центре людей стоял Николай с блокнотом и что-то в нём черкал. Некоторые пытались заглянуть через плечо старосты в его записи. Люди начали шептаться. Гул всё нарастал. Николай поднял руку в воздух и все замолкли.

— Сегодня у нас новенький. Прошу принять его с теплом. Драться он пойдёт первый, а против него выступит Влад.

Николай начал хлопать — и толпа его поддержала. Гриша прошёл через людей и пролез меж канатов. В другом углу ринга стоял загорелый мужчина лет сорока. У него были широкие плечи, зелёные глаза и кибернетический протез на левой руке — это бросалось в первую очередь. Короткие чёрные волосы, шрам на левом плече и правая рука с четырьмя пальцами — во вторую.

— Добро пожаловать, — мужчины сошлись в середине ринга, стукнувшись кулаками в знак уважения, — давай разомнёмся.

Мужчины разошлись по своим углам в ожидании сигнала. Николай ударил в гонг и нажал кнопку таймера, что висел у него на шее.

Влад резко рванул к Грише, сократил дистанцию, не давая тому свободы действия. Мужчине в красных шортах ничего не оставалось, кроме как защищаться. Бесконечный поток джебов с редкими попытками пробить защиту апперкотом не давали особых результатов. Из мест, куда бил Влад, осыпалась чёрная крошка. Гриша смотрел на ноги Влада в ожидании удачного момента, когда тот начнёт работать ими. Но мужчина в синих шортах действовал только руками.

«Почему он не использует ноги?» — задавался вопросом Гриша.

Влад немного отступил, и на его левой руке зажглась лампочка.

«Шанс», — подумал Гриша и сделал рывок в сторону Влада, слегка уйдя вниз для апперкота.

«Шанс», — подумал Влад и быстрым движением кибернетической руки вколотил чёрное тело в пол. Удар пришёлся Грише прямо по голове.

— Один, два, три... — Николай начал отсчёт.

На цифре «пять» Гриша попытался встать. На цифре «семь» уже стоял на одном колене. На «девять» — встал окончательно. Прозвучал гонг.

Слегка шатаясь, Гриша вернулся в свой угол, где его ждал Дима с бутылкой воды и полотенцем.

— Попьёшь?

— Лей на лицо, — ветер шипел вокруг головы бойца.

И Дима вылил половину бутылки прямо на лицо своего друга. Она растеклась по его так называемым порам и попала в организм.

— Используй ноги. У Влада это слабое место.

Дима очень хотел, чтобы Гриша выиграл. Снова прозвенел гонг. Второй раунд.

В этот раз Гриша решил наступать первым, и больше всего внимания уделял протезу. Судя по всему, это было главное оружие Влада. Бойцы аккуратно обменивались джебами и передвигались по кругу.

Вскоре, они начали колотить друг друга, игнорируя заботу о собственной защите. Чем больше ударов получал каждый из них, тем больше мужчин охватывал кураж. Голова Гриши едва заметно начала светиться. Со стороны казалось, что они танцевали нечто агрессивное, будто старые шаманы, желающие отогнать злых духов.

Ринг был весь в крови и черных крошках. Они перемешивались между собой, образуя липкую субстанцию напоминавшую дёготь. Удары сотрясали воздух, а ветер, циркулирующий по телу Гриши исполнял неведомую музыку человеческого тела. Куплеты струящейся по сосудам крови вступали в контакт с мелодией природы, создавая самое живое произведение, что когда-либо было дано услышать человеческому уху.

Их бой был похож на противостояние двух викингов-берсерков, которые впивались зубами в щиты противника. Они до скрипа и крови жевали твёрдую плоть дерева, чтобы злость поглотила их нутро и не оставила шансов для оппонента. Гриша впервые чувствовал себя живым. Прозвенел гонг.

Мужчины разошлись по своим углам. Они не сводили глаз друг с друга в ожидании, когда перед ними махнут условной красной тряпкой. Каждый ждал сигнала, чтобы продолжить этот праздник жизни. Всякий раз, когда удары попадали в тело оппонента — мужчины будто общались между собой. Без слов, на уровне каких-то животных инстинктов, учащённого дыхания и силы. Грише было важно, что его понимают. Быть может, их проблемы в корне разные, но общее понимание того, что что-то не так их объединяло. В честной драке ненужные мысли отходили на второй план, почти исчезали и весь этот обыденный стресс испарялся вместе с каплями пота.

Звуковой сигнал. Третий раунд. Они рванули друг к другу, и время замедлилось. Тусклый, почти серый рапид поглотил пространство ринга. Именно в этой области время сбавило обороты и шло совсем иначе. Там, за канатами, яркая толпа на обычной скорости ликовала, внимательно следила и что-то кричала в поддержку обоих бойцов. Здесь — тишина и серость. Противоречивая жизнь визуально обесцвечивала саму себя, но внутренне, в каждом из мужчин, распускались фейерверки чувств и эмоций.

В замедленной съёмке рот Гриши затрещал и открылся. Воздух прошёл по линии языка и забрался в решето лёгких. Его грудная клетка стала немного больше, а из пор тела хлынул горячий пар.

«Надо попробовать», — подумал Гриша, и ветер заструился по всему телу бойца.

«Надо попробовать», — решил Влад и лампочка на его протезе вновь зажглась.

Гриша совершил тот же низкий рывок, а Влад попытался подловить его на старой ошибке, но уже сбоку. Механический звук и свист ветра одновременно загудели в пространстве ринга. Камера взглядов толпы смещалась в доли секунды от одного бойца к другому. Механика. Ветер. Механика. Ветер. С каждой сменой взгляда звук всё нарастал, пока финальные удары не настигли бойцов.

Влад боковым ударом попал по нижним рёбрам противника. Гришин кулак в тот же момент со свистом влетел в челюсть оппонента. Оба бойца упали. Николай отсчитал до десяти, но никто так и не встал. Была объявлена ничья.

Два тела, распластанные на ринге, будто мифические создания, были в ихоре и чёрной пыли. Кулаки Гриши, сточенные и в трещинах, приобрели квадратную форму. Правая рука Влада была вся в собственной крови и лоскутах кожи, а механическая левая в невероятном количестве царапин.

Несколько человек из толпы перелезли через канаты и вынесли уставших бойцов с ринга. Их положили в лазарет. Владу поставили капельницу, но с Гришей ситуация была сложнее — он был мутантом и никто не знал что ему нужно. Дима сидел рядом с ним всю ночь и читал книгу в свете тусклой настольной лампы. Влад спал на соседней койке, отделённой ширмой. Остальной народ собрался в баре.

***

Водная гладь занимала огромное пространство, струилась в белое подобие неба. На нём не было облаков — простой, чистый лист бумаги. Круги на воде в реверсе собирались к своему центру, превращались в капли и улетали в потолок.

Гриша молча наблюдал за всем этим завораживающим действием, пока позади не раздался звук, что привёл его в чувства. Звук именно потому, что голосом, в привычном понимании, это было назвать сложно. Как сломанный радиоприёмник, он постоянно менял тональность — становился то молодым, то старым, то женским, то мужским. Срывался на крик, переходил на шепот.

— Банально, да? — сказал голос позади Гриши.

Мужчина повернулся и увидел существо, напоминающее старого козла. Его шкура была пепельного цвета, покрытая различными узорами. Рога его завивались в вопросительные знаки. В левом глазе у существа отражался Будда, а в правом — чёрная космическая дыра. Она искажала пространство вокруг себя в радиусе одного сантиметра.

И если тело с головой у существа были козлиные, то конечности отнюдь не принадлежали животному миру. Они были человеческими. Массивные ступни вместо задних ног, покрытые засохшей грязью, поочередно чесали друг друга. А руки, что находились спереди, выстукивали пальцами какую-то мелодию. Или отражали нетерпение. В каком-то смысле, в общечеловеческом, существо стояло на четвереньках.

— Ч-что? — изо рта Гриши, который, к слову, был открыт, вылетело только это нелепое слово.

— Это всё, что тебя сейчас окружает. Банально, да? — существо обнажило свои квадратные зубы в ехидном оскале, — Я эту сцену в каком-то фильме подсмотрел. Ладно, давай покажу другое место. Чтобы ты совсем дар речи потерял.

Животное громко, оглушающе засмеялось. Можно сказать, что захохотало. Дыра в его правом глазу начала расширяться, поглощая с каждой секундой всё больше и больше пространства вокруг. Гриша пытался было убежать, но не мог и повернуться. С каждой долей секунды видимая реальность уходила в спираль всё сильнее. Вскоре его тело магнитом потянуло в тёмное пространство. Его ворочало в разные стороны. Гришу не покидало ощущение, будто земля встала вертикально. Он летел и летел, пока его не поймали чьи-то руки.

— Не бойся, — как-то по-отечески или даже по-матерински прошептал Будда.

Гриша лежал на его больших руках, будто ребёнок, которого укачивают перед сном. В этой всепоглощающей тьме золотой великан излучал шарообразную ауру света, которая защищала и его самого, и мужчину на руках.

У Гриши пропал дар речи. Ни одно слово не могло выйти из его рта в данный момент. Постепенно тепло Будды передавалось мужчине и разливалось по телу. Вскоре ему стало спокойней, чем несколько минут назад. Намного спокойней, чем несколько минут назад.

— Где мы? — выдавил из себя Гриша.

— Ты не поймёшь. Никто из вас не поймёт.

— Из нас?

— Да, из вас. В этом месте хоть однажды, но бывал каждый. Кто-то зовёт его миром до, кто-то — миром после. Адом, раем. Вы пытаетесь дать форму и смысл всему, что видите, но это не ваша вина. Хаос подарил вам это качество, чтобы вы смогли упорядочить то, что не понимаете. Как я по-твоему выгляжу?

— Как Будда? — Гриша немного замялся перед тем, как сказать это. Будто школьник, что не уверен в своём ответе.

Будда рассмеялся.

— Сейчас мне было смешно? Тебе это лишь кажется. Я выгляжу так только из-за того, что этот образ тебе понятней всего. На самом деле у меня нет единого тела. Я не Будда — и даже не тот козёл с человеческими ногами.

Золотое существо дотронулось до Гришиного лба своим большим указательным пальцем.

— Я здесь. И ещё там. И тут.

Будда окинул пространство вокруг жестом руки. Большой фиолетово-чёрный тоннель, раскрашенный в горошек различными созвездиями и планетами, нёс мужчину и существо в неизвестность.

— Всё, что тебя сейчас окружает не живёт в мире материальном. Это идея, заключенная в невидимую спираль жизни, по которой мы сейчас летим. Вернее, тебе кажется, что мы летим. Ты мог спросить для чего всё это? Исключительно для тебя. Это шоу, доступное сейчас только тебе. Можешь называть это сном, сеансом, фильмом, текстом, картиной — чем угодно. Что больше нравится твоей так называемой душе.

Существо щёлкнуло пальцами, и пространство изменилось. Стало светлее. Гриша увидел следующее: золотые колонны двигались одновременно в двух направлениях, бурили небо и землю. Белая пыль с потолка смешивалась с чёрной крошкой земли. Между тем, небо пылало языками пламени, что вычерчивали различные символы неземного происхождения.

Из некоторых символов вылетали чёрные монеты, а из других — карманные часы с непривычной разметкой, состоящей из большого круга без черточек. Стрелки на них бешено вращались. Когда же они разбивались о землю и разлетались на мелкие кусочки, то почва обнажала сотни своих маленьких ртов, жадно поглощая шестеренки и прочий металлический мусор.

Вдалеке виднелись два гиганта — один — чёрный, из смолы, а другой — белый, из мыла. Они схватили руки друг друга в замок и были обречены на вечную борьбу. Одинаково сильные — никто из них не сдавал и сантиметра своей территории. Дрались колоссы посреди пустынного моря, окруженные подвижным, словно волны, песком. Ветер из змей, на хвосте которых была человеческая рука, обдувал двух великанов. Пресмыкающиеся кусали собственные руки, засовывали их внутрь себя, и просто завязывали между собой узлы, чтобы никогда больше не расстаться.

Сама почва, помимо ртов, имела глаза, нос и уши, которые вылезали то тут, то там на доли секунды, а потом исчезали и появлялись в другом месте. Закрытые, источающие безумие, радостные, грустные — каждый взгляд был чуть ли не уникален и выражал что-то своё. Земля была усеяна эмоциями.

Гриша внимательно смотрел на всё, что происходило вокруг него. Образы и мысли перемешивались, переплетались друг с другом. Найти логику или, более того, смысл происходящего у мужчины не получалось.

— Это лишь та малая часть Хаоса, что я могу тебе показать. Однако здесь ты можешь наблюдать и Порядок. Похоже на то место, где ты живёшь, да? — Будда окинул глазами окружающее пространство и остановил свой взгляд на гигантах, — Я просто боюсь переборщить. Ты можешь не выдержать истинной формы вещей. Но одну истину я тебе всё-таки открою. Не сейчас, но в скором времени — ты поймёшь.

— Можно я задам вопрос? — Гриша выпрямил спину и посмотрел в подобие глаз золотого существа.

— У тебя есть право на три вопроса и одну истину.

— Ты бог? — Гриша слегка замялся, — Вернее, не так. Кто-то властен надо мной, кроме меня самого?

Будда улыбнулся.

— Есть Хаос и есть Порядок. Они создали тебя и меня. Но я могу всё, что находится в рамках моих сил и власти. И вы, люди, можете всё то же самое. Всё то, что находится в рамках ваших сил и вашей власти. Никто из нас не может прыгнуть выше своей головы. Но я — другая сущность. Вероятно, единственная в своем роде. У меня самого много вопросов, но нет того, кто мог бы мне на них ответить. Я иногда вытаскиваю вас к себе, чтобы развеять скуку. Или благодетели ради. Всё сразу, скорее всего.

Будда всё это время парил в воздухе, скрестив ноги. Сейчас же он расправил их и встал на землю. Тяжёлые ступни сминали землю и поднимали пыль. Тело гиганта блестело и отражало окружающее пространство.

— Давай пройдёмся, — золотой великан взял Гришу в руки и посадил себе на плечи.

— Здесь красиво, — заметил Гриша.

— Да. Но ещё и пусто. Я не понимаю людей. Вас девять миллиардов на планете, но всё равно вы чувствуете себя одинокими. Трусливые, гордые, думающие всё время о себе. Есть и исключения, — их, честное слово, достаточно много. Меня же создали в одном экземпляре. Нет больше никого, кто был бы на меня похож. Но во мне, с самого начала существования, были ответы на все вопросы, что когда-либо мог придумать человек. И были ответы о моём личном мире. Хаос сказал, что я в бесконечной тюрьме — могу идти куда угодно, делать что угодно, но всё равно буду здесь заперт. Я не могу стать Хаосом, потому что я — уже он. Порядок сказал, что мне дана свобода, однако спускаться в мир людей я не смогу. Как и показывать вам на земле больше одной истины. Он, так же, как и Хаос, говорил, что мне никогда не стать Порядком, ибо я уже являюсь им. Хаос и Порядок — мои настоящие родители. Я взял равную часть от каждого. Они и ваши родители — вы тоже взяли по половине. Мы настолько сильно похожи, насколько и отличны. Я презираю вас и одновременно люблю. Я знаю, почему вы поступаете так или иначе, но ставлю себе установку, что не понимаю. И это никогда не закончится. Ни моя борьба, ни твоя. Мы обречены создавать и разрушать, упорядочивать и путать. А самое смешное знаешь что? Что ты не сможешь рассказать об этом кому-то из своих. У тебя не найдётся слов ровно так же, как и у меня. Я не смогу тебе объяснить моё мироустройство, хотя рассказал о твоём. А ты не сможешь поделиться с людьми истинами о своём мире — тебе не только не поверят, но и,как я уже сказал, ты просто не превратишь слова в предложения. Твой рот будет навсегда закрыт для этого. Были те, кто не слушал меня и пытался. Теперь они находятся на принудительном лечении — их разум не выдержал. Но ты — человек смиренный, тебе не нужно делиться истинами. Я знаю, что ты ищешь их только для себя.

— Тебе одиноко?

— Не так, как вам. Я не смогу тебе объяснить. Сейчас я говорю всё это такими словами, чтобы ты примерно понял мой ответ. Мне приходится подбирать близкие тебе формы, говорить на твоём языке и даже выражаться более понятно. На деле же ни форм, ни языка, ни чувств не существует в моём мире.

Будда остановился на месте, выдохнул и захохотал.

— Рассмешил ты меня, пацан. У тебя было всего три вопроса, но один из них ты потратил на то, чтобы спросить не одиноко ли мне. Если бы я мог чувствовать, то мне было бы приятно. Ладно, у тебя остался последний.

— У меня больше нет вопросов. Я уже узнал всё, что хотел.

— Вот как, — Грише показалось, что на долю секунды это озадачило Будду, — ладно. За тобой остался один вопрос и одна истина. Постучи три раза по мизинцу левой руки, когда я тебе буду нужен. Тогда ты услышишь мой голос и свой ответ.

— Тогда до встречи!

Будда только рассмеялся, и его смех залил всё пространство вокруг. Оно плавилось, а звуки отдалялись всё дальше и дальше. Гриша возвращался в своё тело. За секунды до пробуждения он увидел себя, лежащего на больничной койке и Диму, сидящего на диване с книжкой в руках.

— В порядке? — Дима взглянул на только проснувшегося Гришу. Его рот был открыт и, что самое интересное, больше никогда не зарастал.

— Бывало и лучше.

— Ну тебя и здоровье, конечно, как у быка! Почти всё зажило, я смотрю.

— Слабостью не страдаю, — улыбнулся Гриша, — сколько сейчас времени?

— Почти десять утра.

— Так я же опаздываю, получается.

Гриша встал с кровати, быстро оделся и уже готов был уйти, но Дима перегородил дорогу.

— Слушай, ты, это, если что, возвращайся. Я в городе редко бываю, в основном тут живу. Мы нормально так и не поболтали.

Мысли Гриши уже были всецело поглощены предстоящим делом, поэтому он сухо ответил дежурную фразу вроде «да, конечно». Дима отошёл с прохода, оставшись в палате один. Влад ушёл домой ещё рано утром. Впрочем, побит он был куда серьёзней своего оппонента. Мужчина оглядел пустое помещение, сунул книгу подмышку и вышел.

Гриша в спешке прошёл через деревню к парковке. На улице не было ни души. Облака заслонили собой голубое небо, оставив пару щелей для лучей солнца. С севера наступали чёрные тучи. Мужчина открыл голофон и что-то набрал пальцами. Голограмма вылезла из устройства и показала трёхмерный зонтик с цифрами — 16:00.

Он подошёл к машине, сел и ближайшие двадцать минут глубоко дышал, разгоняя по телу тепло. Его голова едва светилась, но мужчина не обратил на это внимания.

— Ну что, поехали? — спросил мужчина в пустоту, повернул ключ зажигания и отправился к своей первоначальной цели — святым мощам.

Дорога выдалась спокойной. На трассе редкие машины ехали медленно, и никто никуда не спешил. Гриша пользовался этим, переводя своё внимание на пейзажи, что живут по бокам от дороги.

Русский лес, хоть и изрядно облысел, но всё ещё торчал клочками то тут, то там. Спиленные почти до основания деревья выглядывали из под земли пнями — это было похоже на последствия ограбления, где пострадавшая квартира становится вместилищем хаоса и разбросанных предметов быта. В этих набегах на древесину угадывалась человеческая жадность. Земле нужна была сестра-близнец, чтобы хоть как-то насытить растущий аппетит человека. Булимия стала уже не личной, а общей проблемой — переходила от контекста еды к чему-то более общему, обширному.

Красивые места для заставок «Windows 20» всё ещё имеются, но с каждым годом 3D-моделирование по своей реалистичности превосходит живую природу. Некоторым такое кажется слишком вылизанным, ненастоящим, но спрос большой, а значит, традиционная фотография скоро будет не нужна.

Зачем ехать куда-то для съёмки, если хромакей и несколько часов за экраном сделают картинку идеальной? Только вот идеал всегда кажется человеческому мозгу чем-то нереальным, искусственным. Впрочем, не кажется, а казался. В создании новых декораций, по факту, нет ничего дурного. Да вот только когда декорация превращается в лучшую реальность — это уже, извините, вызывает волнение.

Мы, люди, можем сколько угодно заниматься эскапизмом, создавать за своим окном удобный для нас пляжный пейзаж, но разве это всё не будет напоминать нам о своём личном несовершенстве? Виртуальный мир может нас развлечь, рассказать чью-то историю, но он не должен заменить реальные чувства, которых с каждым днём всё меньше и меньше. Впрочем, такое зрение может и не быть тоннельным, не наблюдать корень проблемы. Оттого, вероятно, что взгляд наш скачет каждый день от двух тысяч ярдов до концентрации на чём-то одном. Охватить, обнять, провести линии связей легко настолько же, насколько и сложно. Здесь факт решения труднее, чем последствия его принятия или, вернее, второй, сделанный после выбора, шаг.

С другой стороны, многие и так это понимают. Поучать не имеет смысла, как и томно рассуждать о чьих-то пороках, когда погряз в своих собственных. Как говорится, у каждого есть свой guilty pleasure. Было бы глупо осуждать тех или иных людей, ведь всё в этом мире начинается с себя. Об этом говорил ещё Экзюпери, многие другие также разделяли эту созидательную идею. Пусть у человека и нет надежд, но всё ещё имеется слово и дело, где второе, естественно, играет куда более важную роль.

Заметить стоит, как и в предыдущем абзаце, что ноша учителя не только тяжела, но и ответственна, поэтому лишний раз стоит думать о подобного рода наставлениях, чтобы не выглядеть морщинистым снобом, посреди толпы настоящих деятелей. И пусть на первый взгляд нам кажется, что мы обречены вальсировать в собственном декадансе, но пока существуют люди — человечество, как бы банально это ни звучало, будет жить. Кто-то из нас надеждой не живёт, но так ли нам нужно поголовно в неё верить, чтобы она существовала?

Тем временем, Гриша подъехал к обелиску и остановился на парковке перед ним. Из сотни мест заполненных было всего пять. Мужчина глубоко вдохнул и вышел из автомобиля. Дождевые тучи были уже рядом — казалось, что дождь пойдёт с минуты на минуту.

Гриша шёл по выстеленной плиткой дороге. По обе стороны от неё стояли разные стенды с информацией о происшествии падения богов. Хотя, падением это событие считали не все. Кто-то говорил, что это всё-таки было схождением. Разницы, однако, почти не было.

Мужчина подошёл к лестнице, ведущей к открытым дверям обелиска. Этот массивный шпиль был покрыт чёрным железом и неестественно блестел. Гриша зашёл внутрь. Охранник сидел около двери в подсобном помещении и одаривал каждого нового гостя безразличным взглядом.

Внутри было траурно. По бокам висели лампы, источающие красный свет — помещение было похоже на проявочную студию. Ряды длинных стасидий пустовали. Только на самой первой, что была ближе к мощам, сидел какой-то старичок. Сгорбившись над блокнотом, он внимательно изучал его содержимое, что-то записывал огрызком карандаша. Когда Гриша поравнялся с ним, то старик даже не обратил на того внимания.

Ближе к дальней стене обелиска, по центру, располагался пьедестал, а на нём — величественно украшенный гроб с телом одного из трёх богов. Труп был закрыт квадратным стеклом. Через него лежащее за стеклом существо казалось какого-то неестественно синего оттенка. Табличка, что стояла по правую сторону от гроба, просила ничего не трогать.

Гриша склонился над мощами. Он заглянул по очереди в каждый глаз бога, но не нашёл там ничего, кроме безразличной пустоты. Тело существа, раздетое догола, было совсем обычным, почти человеческим. Постепенно мужчина разочаровывался в цели своей поездки. Он ожидал большего — думал, что здесь ему откроется истина. Хотя представлений о ней у него всё равно не было. Скорее — какая-то слепая уверенность.

Мужчина три раза постучал по мизинцу на левой руке. В ушах зазвучал знакомый тёплый голос:

— Значит вот какую истину ты хочешь узнать. Я покажу тебе её, но ты уже и сам обо всём догадываешься — просто боишься признаться.

Загремели входные двери и невероятно сильный порыв ветра ворвался в пространство обелиска. Он прошёл через тело Гриши, создав оглушительную мелодию диссонанса, и влетел в стеклянный барьер, оставив на нём трещины. Они разрастались всё больше и больше, пока паутина не треснула, упав на оголённое тело бога. Осколки ранили труп — из него вытекала какая-то жидкость, напоминавшая моторное масло. Кожа на руке оголилась, обнажив железные сосуды и стальные кости.

Гриша опустил руку на своё лицо и провёл от лба к подбородку, как бы вытирая его от чего-то. В тот же момент он сдавленно засмеялся. Его плечи тряслись. Со спины было непонятно плачет он или смеётся. Эти две эмоции одновременно были в сердце мужчины, поэтому, вероятно, он делал и то, и то.

Охранник, вскочивший со своего места, бежал к гробу. Когда он встал рядом с Гришей, то глаза его округлились — на какое-то мгновение он стоял, как вкопанный. Видимо, сам он не знал тайны, скрытой за барьером. Следом он развернулся и строгим тоном попросил гостей покинуть помещение. Старик, что сидел на лавке, медленно встал и, также не обращая ни на кого внимания, направился к выходу, уткнувшись в свои заметки. Гриша же посмотрел в глаза охраннику, улыбнулся и ушёл.

Когда он вышел на свежий воздух, то там уже шёл дождь. Молния разрезала небо. Если мгновение остановилось бы и капли повисли в воздухе, то росчерк молнии можно было бы посчитать за ещё одну трещину, но уже на куполе нашего собственного мира. Гриша заметил это, и подумал, что иногда всё-таки не нужно знать ту правду, которую так сильно ищешь. Ему пришло осознание, что всё это время он был зациклен на идее, ничего не замечая вокруг — месяцы жизни прошли мимо него, а он не успел их захватить, прожить самостоятельно. Его одежда всё больше намокала, пока он не собрался с мыслями и не сделал первый шаг в сторону своего автомобиля.

Когда Гриша сел в машину, то растерянность всё же взяла над ним верх. На несколько минут она обволокла его сердце, пока он не решил, что ему нужно в Хтонь. Там, судя по всему, он впервые за все эти мёртвые месяцы почувствовал себя живым. Следующие десять минут, перед тем как повернуть ключ зажигания, Гриша сидел в машине, прислушиваясь к голосу дождя, бьющему в лобовое стекло. Грише было спокойно.