Часть 1
Вещей оказалось меньше, чем я думала. Сумки с одеждой и посудой я перевезла пару дней назад. Остались только ноты.
Из тумбочки я вытащила целую кипу – рабочие, старые, забытые... Я разбирала их: часть выкинуть, часть взять с собой, когда в комнату вошла мама.
Не «мою комнату», а просто комнату. Нужно было начинать привыкать уже сейчас.
– Тебе помочь?
На ней был яркий халат с маками – подарок отца. Волосы с проседью собраны в пучок, в руке чашка чая.
– Мне нужна коробка, – ответила я, кивая в сторону большей стопки нот. – Эти я возьму.
– Сейчас-сейчас... А его брать будешь? – она показала на Крока.
Крок – пугающее творение китайской промышленности – сидел на тумбочке. Мягкая игрушка-крокодил высотой с мой локоть; мне его папа из Москвы привёз лет двенадцать назад. Зелёная ткань потускнела, но пластмассовые глаза задорно блестели, уголки пасти хищно приподняты, и короткие лапки тянулись вперёд.
Он был страшным, но как же я его любила.
– Возьму, – ответила я.
– Сейчас принесу коробку.
Мамины тапочки мягко шлёпали по линолеуму. Я собрала ноты, прислушиваясь к звуку шагов и шелесту бумаги, а потом тоже прошла на кухню.
Стоя на табуретке, мама копалась на антресолях. На меня она старалась не смотреть.
Прислонившись к стене, я попыталась говорить как можно ровнее:
– Я всё равно буду приезжать каждую неделю. И звонить каждый день. И вы приезжайте в гости, обязательно.
Она молчала, и я попробовала последний аргумент:
– Я вас очень люблю, но нельзя ведь вечно жить с родителями.
Мама медленно спустилась с табуретки. В руках она держала старую коробку из-под обуви.
– Вот будут твои дети уезжать из дома, поймёшь, – сказала она.
Ноты влезли в коробку. Я натянула лямки футляра на плечи, локтём прижала к себе Крока. Мама не стала меня провожать.
Стоя в лифте я тихо, так, что звук потерялся в шуме кабины, сказала ему:
– Вот и новая жизнь начинается.
Крок ничего не ответил.
Я только училась открывать замок. Ключ провернулся в скважине с третьей попытки, издав резкий, скрежещущий звук.
Меня встретила тишина. Квартира выглядела нежилой и запыленной, но теперь она стала нашим домом.
Посадив Крока на кровать, я принялась разбирать вещи. Старый гарнитур на маленькой кухне вместил посуду, скрипящий шкаф в углу единственной комнаты – одежду. Стола не было, только большой подоконник, на котором я устроила ноты и ноутбук.
Скрипнув, открылась форточка – окно тоже старое, ещё деревянное, выходило на оживлённый проспект. Но дом стоял достаточно далеко, чтобы шум не мешал, а был ненавязчивым фоном.
Размяв пальцы, я открыла футляр и достала свой альт-саксофон.
Мы играли в джаз-клубе через три дня, и мне стоило бы порепетировать. Мы – небольшой оркестр, в котором я работала. Платили не слишком много, но с парой подработок хватало на еду, новые нотные тетради и съём этой вот квартирки. Маленькой, в старом доме и не самом центральном районе, но своей.
Репетировать не хотелось. Я включила микрофон на ноутбуке и потянулась к шпингалетам. Они поддавались с трудом, но я всё же открыла одну створку. В комнату влетел порыв свежего ветра. Ноутбук записал скрип дерева и звук осыпающейся краски – отличное вступление.
Поднеся мундштук к губам, я попыталась представить мелодию. Что-нибудь светлое и оптимистичное, как майский день за окном. Со спокойным ритмом, как поток машин, уходящий вдаль, к другим улицам, домам и перекрёсткам.
Сделав глубокий вдох, я начала импровизировать.
Сначала было сложно, я тормозила, не зная, что делать дальше. Но мелодия захватила меня. Движения пальцев, дыхание – всё начало складываться, будто я получала ритм не из своей головы, а откуда-то из космоса.
Я только вошла в раж, только почувствовала в себе тот порыв энергии, который позволяет играть что-то невероятное, не зная нот, как в стену забарабанили. Кто-то с другой стороны усиленно орудовал чем-то твёрдым, вроде скалки.
Может, будь у меня больше опыта или наглости, я бы приняла это за работу ударника и подстроилась под ритм. Но я только выпустила мундштук изо рта и уставилась на оранжевые обои.
Стук не прекращался – быстрый и злобный. Я опустила инструмент и посмотрела на Крока, сидящего на кровати.
«Ну и что?» – беззвучно спрашивал он. – «В это время шуметь можно. Ты, конечно, можешь прекратить и сидеть без дела, без импровизации, которая только начала получаться. Не глупо ли?»
И то верно, подумала я, и резко выдохнула в мундштук.
Низкий, торжествующий звук разнёсся по квартире. Ещё несколько быстрых, истерических ударов, и всё стихло.
Остались только я, Крок, и моя музыка.
Из всего оркестра я особенно дружила с Ниной, игравшей на трубе. Мы вместе ходили по магазинам, выискивая чёрные брюки и рубашки, делились новостями и пили после выступлений.
Труба и саксофон, может, и больше губной гармоники, но меньше пианино. Мы могли носить их с собой, а не искать, где оставить после концерта.
В баре стоял гул голосов, перекрывающий лёгкую музыку. Нина, с бордовыми губами и пышной рыжей завивкой, была яркой даже в мрачной одежде. Она закатала рукава мужской чёрной рубашки и изучала список коктейлей.
Мне чёрный дресскод не очень шёл. Русые волосы, бледные губы и глаза – я казалась совсем невзрачной. Приходилось постоянно рисовать стрелки и подкрашивать губы.
Я как раз думала, стоит ли мне купить такую же бордовую помаду, когда Нина спросила:
– А что соседи?
– Какие соседи? – её привычка начинать разговор из ниоткуда сбивала с толку.
– Ну твои новые соседи. Ты же у нас теперь самостоятельная девочка.
Я засмеялась. Звук утонул в множестве других.
– Да, сильная, независимая и с крокодилом. А соседей я не видела ещё.
Это было не совсем правдой. Я встречала в лифте мужчину в строгом костюме, с усами и острой бородкой – как у Мефистофеля. Здоровалась с бабушками на лавочке у подъезда. Временами слушала удары в стену, аккомпанемент к моей музыке. Но я решила не углубляться в детали.
Нина протянула мне меню.
– Ты осторожнее, – она кивнула на футляр, стоящий в углу у столика. – Будешь много шуметь, ещё полицию вызовут.
– Не буду, – ответила я. – Лучше скажи, где помаду купила.
Домой я вернулась под полночь. Лампочка на лестничной площадке не горела, и ключами в замок я попала раза с пятого. Уже на пороге обернулась. Странное ощущение. Интуиция.
За спиной никого не было. Только обитая дерматином дверь соседей с блестящим в полутьме глазком.
Глазок мне и не понравился. Странное ощущение стало определённым – мне казалось, что на меня смотрят. Прислушавшись, я могла заметить чьё-то приглушённое дыхание. Ночью. Через дверь.
Наверное, я переборщила с коктейлями.
Пожав плечами, я закрыла створку. Крок сидел на подоконнике, но этой ночью я решила взять его с собой, в кровать. В маленькой квартирке было слишком тихо. Игрушка меня успокаивала.
Впервые за несколько лет я засыпала, обнимая Крока.
Утром у меня было настроение играть.
Включив запись, я встала у окна. Небо затянуло тучами, близился дождь. Я могла бы сыграть это. Ощущение надвигающейся прохлады, Солнце, скрывающееся за облаками. Выразить всё это звуками, ярко и правдиво.
Я импровизировала, пока не почувствовала себя пустой. Пока не заныли пальцы. Пока с неба не хлынул дождь, смешиваясь с музыкой. На меня полетели капли, заблестели на металле инструмента, но я всё играла и играла, чувствуя, как лёгкие становятся бесконечными и как внутри поднимается волна энергии. Она чуть не выплеснулась – я вовремя сделала маленькую паузу – и обрушилась кульминацией.
Я опустила саксофон. Пальцы ныли. Руки покрылись мурашками.
Через шум дождя раздался звук хлопков.
Мама запрещала мне так делать, но я не смогла удержаться. Отложив саксофон, я забралась на подоконник и высунулась наружу.
Сосед сверху – тот самый, похожий на Мефистофеля – всё ещё аплодировал мне, сжимая в зубах сигарету.
– У вас хорошо получается, – сказал он. – Я даже не буду стучать по батарее.
– Спасибо! – было неловко смотреть на него снизу, перекрикивая ветер и дождь.
– Это труба?
– Саксофон.
Как можно не отличить трубу от саксофона?
– Очень мужской инструмент.
– Но я же не половыми органами играю, – выдала я заученный ответ.
Фразу «саксофон не для девушек» в разных вариациях я слышала в своей жизни уже сотни раз. У меня была на неё аллергия.
Сосед издал неопределённый смешок и скрылся в окне. Окурок полетел вниз. Я проводила его взглядом и закрыла створку. Шпингалеты с трудом встали на место.
Крока пришлось пересадить с подушки на подоконник. На кровати устроилась я с нотами. На шесть назначили репетицию, а через три дня – следующий концерт в местной филармонии.
Тем вечером с репетиции я вернулась необычно рано. Около лифта я столкнулась с местной бабушкой. Она звенела ключами у почтовых ящиков, когда я нажала на кнопку вызова.
Старый лифт с шумом и скрипом начал опускаться к нам. Я стояла к бабушке спиной и дёргала себя за лямку футляра. Мне не нравилось... Мне что-то не нравилось. Я не знала что, никак не могла понять.
Хлопнула дверца ящика и бабушка встала рядом со мной. Она смотрела на меня поверх очков. И чего я боялась? Обычная старушка: халат в мелкий цветочек, морщины, что тут странного. Я ещё раз осмотрела её, с носков тапочек до фиолетово-синих волос, стянутых в пучок. Руки. Вот, что мне не понравилось. Слишком большие ладони и длинные пальцы. Она могла бы отлично играть на пианино, если бы не ногти... Почти когти, длинные, с потемневшими кончиками. Она сжимала ими газету так, будто собиралась порвать.
Обычная бабушка, но эти руки.
– Это ты моя новая соседка? Из сто первой квартиры? – у неё был ещё сильный, тяжёлый голос. Совсем не старческий.
Я кивнула.
– Родители сняли?
– Нет, сама, – я невольно улыбнулась. Квартира, пусть и съемная, и работа. Чем не самостоятельная жизнь?
Соседка моей радости не разделяла
– Парень помогает?
– Совсем сама. Я работаю, – и добавила. – Я музыкант.
Очень зря.
Её пальцы сжались так, что газета жалобно хрустнула.
– Так это ты что ли не даёшь мне спать?! Ни утром не выспаться, ни днём вздремнуть! Только лягу прикорнуть на минутку, успокоить нервы, как твоя труба начинает орать на весь этаж. У меня уже мигрени начались от этого завывания...
Закрывшиеся за нами двери лифта не давали никакой возможности спастись.
– Ты прекращай, – перешла к наставлениям она. – Не одна живёшь, люди отдохнуть хотят, не имеешь никакого права.
Вот это было откровенной ложью. Любой музыкант знает про закон о тишине.
– Я играю только в разрешённое время, – начала я, – И не настолько громко.
Бабка, комкая газету, возмущённо уставилась на меня. Не нужно было с ней спорить. Зачем я заговорила?
Двери лифта наконец открылись
– Простите... – выдохнула я, подаваясь к своей двери.
Замок, как назло, снова заедал. Я боролась с ним, надеясь, что ссора закончилась. Но бабка решила оставить последнее слово за собой.
– Не хами мне! Я тут сорок лет живу, пожалуюсь хозяевам, и вылетишь на улицу со своей трубой!
Нужно было сдержаться, но второй раз подряд я этого вынести не могла.
– Саксофон! – мой голос эхом разнёсся по площадке. – Совсем разные вещи!
Ключ наконец провернулся. Я нырнула за свою дверь.
Крок ждал меня на подоконнике. Солнечный свет прямоугольником падал на линолеум. Я могла бы сыграть его, светлый и невесомый, но тогда бабка бы точно взбесилась.
Я решила не связываться.
Снимая с плеч футляр, я поймала себя на мысли, что впервые хочу назад домой.
Целая неделя прошла тихо. Я работала – ездила к немногочисленным ученикам, репетировала, слушала записи Лестера Янга. На выходных приезжали в гости родители. И я всё ещё здоровалась с бабушками у подъезда, вежливо, как могла, улыбалась свой соседке. Всё могло бы наладиться. Но нет.
Я возвращалась с занятия на другом конце города. Футляр с саксофоном оттягивал плечи, пакеты с продуктами – руки. Ключи лежали в кармане чёрной кожанки, и мне пришлось поставить пакеты у подъезда, чтобы достать их.
Бабушки зашептались за спиной. Связка зацепилась за подкладку, нагруженные плечи болели. Я дёргала ключи, а бабки всё шептались, и шумели машины на проспекте, а снизу послышался тихий жалобный мяв.
Ещё раз дёрнув за ключи, я опустила глаза. Котик. Грязный рыжий котик с тонким белым хвостом. Он пищал на высокой ноте, жался к двери подъезда и смотрел на меня.
Мы не могли завести кота - у мамы была аллергия. Но я всегда хотела рыжего и зеленоглазого, с большими ушками.
– Опять какая-то кошка принесла, зассыт тут всё, – выдала моя соседка. – А ну, кыш отсюда!
Котик не слушал. Он смотрел на меня теми самыми зелёными глазами.
Это была судьба.
Ключи чуть не порвали подкладку кожанки. Нести оба пакета в одной руке оказалось ещё тяжелее, но другой я прижимала к себе котёнка. Бабки даже не успели возмущённо охнуть, когда я с металлическим грохотом захлопнула дверь подъезда.
Оказавшись у меня на руках, котик перестал плакать. Мы ехали в лифте, а я думала, что если покупать меньше косметики и пирожных, смогу позволить себе кота.
А пока я собиралась покормить его и созвониться с ветеринаром. Наша барабанщица была заядлой кошатницей и могла поделиться номером.
Через пару часов я расчехлила саксофон. Безымянный котик лежал на подоконнике.
Я, не без пары царапин, вымыла его, осмотрела и напоила молоком. К ветеринару получилось записаться только на завтра, но кот и сейчас выглядел довольным жизнью.
Я открыла окно, впуская в комнату свежий воздух. Глубоко вдохнула, отыскивая внутри себя начало мелодии.
Котик открыл глаза и навострил уши. Кажется, у меня появился постоянный слушатель.
Снова раздался стук в стену, но я не обратила внимания.
– Они меня с ума сведут, – жаловалась я Нине через пару дней.
Мы уже второй час ходили по магазинам, разыскивая ей идеальную чёрную рубашку.
– Играю, им не нравится. Завожу котика, им не нравится.
– Играть имеешь полное право с девяти утра до десяти вечера, – протянула Нина, перебирая вешалки.
– Точно?
– Даже мой сын про это знает, – она критически осмотрела одну рубашку с кружевом на рукавах, и повесила назад. – Как кота решила назвать?
Я пожала плечами.
– Никак не могу придумать. Пока он просто Котик.
– Ты – сама оригинальность, – Нина подняла очередную вешалку. – Как тебе?
– Вроде нормально...
– Вот и я не знаю, – Нина продолжила рыться в чёрных тряпках, а я опёрлась о ближайшую стену.
– Нина... А что если эта бабка дальше будет на меня орать?
– Господи, только не мямли, как сейчас! – она взмахнула ладонью. – Возьми себя в руки и дай ей отпор.
– Но я не умею.
– Так учись! В решающей ситуации тебе это пригодится, – она повернулась ко мне, повысив голос, звуча резко и грозно. – Представь, что играешь что-то злое и быстрое. Постарайся, а то эти бабки тебя сожрут.
Я вздрогнула.
– Что, правда?
Нина усмехнулась.
– Нет. Хотя, кто их знает, – она вернулась к рубашкам. – Эти старые, злобные ведьмы... Надеюсь, я никогда такой не стану.
Это звучало не слишком вдохновляюще, но я постаралась запомнить.
Ещё я старалась избегать свою соседку, но так как мы жили на одном этаже, получалось не очень. Иногда мне казалось, что она специально ждёт моего возвращения, чтобы выйти за почтой и поссориться.
Снова я пыталась открыть заедающий замок, а она визжала за спиной:
– Я буду жаловаться! Невозможно жить под твои концерты, постоянно, каждый день! Откуда ты взялась такая, ужас просто!..
Она всё повышала и повышала голос и наконец выкрикнула на самой высокой ноте:
– И кот твой провонял всю квартиру!
Как же она меня...
Достала!
– Мой кот не мог провонять всю квартиру, он ходит аккуратно и только в лоток! – развернуться через плечо, повысить голос и говорить максимально громко, чтобы отдавалось эхом, чтобы краска отвалилась со стен подъезда. – Играю я только когда закон разрешает. И не устраиваю пьянки, и никого к себе не вожу, а если вам что-то показалось, заткните свои грёбанные уши!
Воздух в лёгких закончился.
Бабка смотрела на меня, приоткрыв рот и противно сипло дыша. Кажется, второго акта не требовалось. Я развернулась и продолжила возиться с замком.
– Ты об этом ещё пожалеешь...
– Да пожалуйста. Что угодно.
– Что угодно?! Да я тебя в порошок сотру, засранка! Кишки тебе вытащу! Ты хоть знаешь, кто я?! Да как ты посмела!
Я захлопнула дверь, отрезая лишние звуки.
Котик мяукнул, здороваясь. Я привалилась к створке. Не ссоры с соседями я ожидала на новой квартире. Но Нина была права – нужно собраться и дать отпор.
– Так и сделала, – сказала я Котику. – Я молодец!