Глава 30
Когда он вышел из концертного зала, улица уже погрузилась в глубокую тишину. Лишь редкие огни дежурных ламп на фасаде арены выхватывали из темноты силуэты сотрудников, заканчивающих уборку. Возвращаться домой Хен У не хотелось — пустые стены давили бы сильнее, чем шум зала. Мысль о шумных компаниях была ещё более чужой: он чувствовал, что любое лишнее слово сейчас разбило бы хрупкое послевкусие концерта. Пальцы сами нашли ключи от машины, и он направил её туда, где мог спрятаться от мира, — в студию.
Внутри его встретил полумрак. Лампы под потолком едва теплились, оставляя углы комнаты в мягкой тени. Воздух пах деревом и лёгким ароматом кофе, оставшегося от предыдущих дней. Здесь всегда было безопасно — пространство, где можно было остаться наедине со своей музыкой, не объясняя её никому.
Хен У сбросил пальто на диван и взял в руки гитару. Пальцы легли на струны так осторожно, словно боялись спугнуть мелодию. Первые аккорды были неровными — он прислушивался к их отклику, как к чужому дыханию в темноте. В голове жила смутная мелодия, скользкая, как сон на границе пробуждения. Он ловил её, снова и снова перебирая ноты, пока они не начали складываться в знакомый узор.
Щелкнул тумблер, красная лампочка зажглась, и в наушниках стало слышно его дыхание. Он пел вполголоса, почти шепотом, будто боялся нарушить хрупкий мир, что рождался в эти минуты. В каждом слове звучала тёплая тоска, обращенная к кому-то далекому, но родному. Мелодия текла одним потоком — аккорды, фразы, дыхание — и казалось, что песня сама ведет его за руку.
Когда последние ноты растворились в тишине, экран компьютера мерцал волнами записанных дорожек. Хен У откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и выдохнул. Он знал: эта мелодия жила в нём весь вечер, и теперь, наконец, обрела голос. А тишина, вернувшаяся в комнату, показалась ему куда громче любых аплодисментов.
Несмотря на усталость, сна не было ни в одном глазу. Рин сидела на диване, поджав под себя ноги, в свете настольной лампы, что мягко растекался по комнате. Ночь за окном была неподвижной, но внутри неё бушевали тихие, упрямые эмоции. Её переполняли мысли и эмоции, словно кто-то распахнул внутри дверь, за которой слишком долго хранились невысказанные чувства.
В руках вертелся карандаш. Он был тёплым, чуть шероховатым, и пальцы невольно крутили его, будто пытаясь нащупать ритм будущих строк. Рин никогда не любила писать стихи — они казались ей слишком тесными для её мыслей. Проза была её дыханием: в ней можно было растянуть эмоцию, как ткань, и рассмотреть каждую её нить.
Когда кончик карандаша коснулся бумаги, он зашуршал, оставляя лёгкие серые линии. Рин писала быстро, будто боялась, что чувства успеют раствориться. Она не пыталась описать кого-то конкретного — только эмоции: трепет, восторг, нежность, тонкую тень страха. Каждое слово было честным, без прикрас, и от этого в них чувствовалось тепло.
Когда последняя точка была поставлена, она перечитала строки и поняла: они дышат. Словно где-то внутри этих фраз есть мелодия, которую нужно выпустить наружу.
В памяти всплыл вечер в студии с Хен У — его тихий голос, наполненный историями, и музыка, которая рисовала перед ней образы, недоступные обычным словам. Сейчас она ощущала то же — лёгкость и невесомость, как будто что-то ускользающее наконец решило остаться.
Она знала, кому доверит эти заметки. Тому, кто сможет почувствовать их так же тонко и осторожно. И, может быть, оживит их, превратив в песню, где каждое слово будет звучать так, как оно было задумано — от сердца.