Неизлечимые (18+)

В полном и оглушающем одиночестве я бездумно брел по улицам Нью-Йорка куда глаза глядят. Просто шел вперед, рассматривая пейзажи и людей вокруг. Только что проснувшееся солнце разливало кровавое золото на величественные небоскребы. Внутри была сосущая пустота, что казалось, будто я мертв. А в голове лихорадочно метались из угла в угол разные мысли, никак не находя себе места. Пытаясь разобраться в этой паутине лжи, что окружила меня, я подставлял свое разгоряченное лицо теплым солнечным лучам и дуновению легкого утреннего ветерка.

Жизнь все-таки удивительная штука. Она лучший режиссер и сценарист в одном лице: ее сюжеты неповторимы и непостижимы. Иногда диву даешься, как она со своей подругой Судьбой так завернула, на какой путь тебя безжалостно бросила. А потом они будто наблюдают со стороны и ставят ставки - выберешься ли ты из всех заварушек, и как сильно тебя сломают, или же наоборот сделают сильнее, все испытания... Жестокие суки. Можно ли так сказать о них? А может в этом есть все-таки что-то такое, что заставляет понять, каково это - жить! Вот так идти, дышать полной грудью, любить и быть любимым, чувствовать себя свободным человеком и быть снисходительным ко всей этой суете вокруг. Быть выше всего, быть птицей, что парит в облаках, неторопливо скользящая по воздушным потокам.

Я не заметил как пешком дошел до Вильямсбургского моста и остановился неподалеку. Стоя там и вглядываясь в темные водные глубины и перистые облака в отражении, мне вспомнились слова песни Пола Саймона «The Sounds of Silence»:

Здравствуй, ночь, моя старая подруга!

Я пришел снова побеседовать с тобой.

Видение незаметно ко мне подкралось

И оставило семя, пока я спал.

И эти картины, что поселились у меня в мыслях

Все еще остаются в песне тишины.

В заоблачных мечтах брожу один,

По узким, мощенным булыжником улочкам.

В свете фонарей.

Я поднял воротник, ведь там свежо и сыро,

И вдруг в глаза ударила неоновая вспышка,

Расколов ночь

И потревожив песню тишины...

И в этом свете я увидел

Десять тысяч людей, может, больше.

Люди говорили без слов

И слушали, не слыша.

Люди пишут бессмысленные песни,

Но никто не смеет

Нарушить песню тишины!..

Блики на воде завораживали и погружали в какой-то транс.

Вдруг кто-то осторожно коснулся моего плеча, вырвав тем самым из размышлений.

- Эдди?..

От звука этого голоса мое сердце болезненно сжалось, и я медленно обернулся. Чистейшая душа. Чуть морщинистое улыбчивое лицо. Добрые черные глаза... Человек, в такой короткий срок ставший мне близким и родным. Человек, давший мне семейного тепла и родительской заботы больше, чем моя собственная семья.

- Билли... - прошептал я и кинулся обнимать его. Выпустив его из своих крепких объятий, я обратил внимание, что он за те месяцы, что мы не виделись, сильно постарел. Я виновато понурил голову: - Прости меня, неблагодарного ублюдка... Прости, ради бога! Мне ужасно стыдно: за все это время я не нашел в себе мужества приехать к вам.

- Не извиняйся, мой милый мальчик, - он по-отечески потрепал меня по волосам, и от этого простого жеста в груди защемило. - Я тоже был не прав и слишком строг к тебе. Ведь мы не обязаны справляться с трудностями в одиночку.

Слова, выбившие почву из-под моих ног, были сказаны так просто и искренне. Без какой-либо подоплеки и двойного дна. Я видел в его глазах тоску и сожаление так же четко, как чувствовал их сам. От его теплого отношения ко мне, ласкового обращения, я вмиг сделался тем самым маленьким надломленным мальчиком, которому так не хватало отеческой любви. Хотелось простого человеческого и успокаивающего «все будет хорошо». Казалось, у меня получилось жить более-менее достойную жизнь и без отцовского воспитания, но кого я обманываю? Каждому ребенку, маленькому или большому, нужна любящая семья. И дом, где он будет всегда чувствовать себя в уюте и безопасности.

Мы прошли чуть дальше от моста, в небольшом сквере отыскали свободную лавочку и присели на нее. Билли достал из кармана штанов пачку, щелчком мозолистых пальцев выбил из нее пару сигарет и одну протянул мне.

- Как твои дела, сынок?

И опять это чувство: будто сердце сжимают в кулаке.

- Лучше не бывает, - уныло ответил я и отвел глаза. Мои пальцы сжали сигарету и задумчиво покрутили ее между собой. Билли молча покачал головой, прекрасно понимая, что я лгу и защищаюсь.

- Знаешь, иногда полезно с кем-то говорить по душам. Выговориться. С тем, кто умеет не просто слушать, а слышать. Иначе эта черная дыра в твоей душе вырастет до гигантских размеров и поглотит тебя. Сколько человек может взвалить на себя тягот, ошибок и самобичевания? Мы из плоти и крови, а не из стали, и нам, к сожалению, свойственно ломаться. Вдобавок к новым ранам, старые в любой момент открыться заново, загноиться и отравить кровь... Поэтому важно излечивать их полностью, а не штопать на некоторое время.

В глазах Билли светились мудрость, жизненный опыт и искреннее понимание. В глазах предательски защипало, и я, сглотнув, перевел взгляд с пожилого мужчины на тень от своих ног. Сигарета впустую тлела между моих пальцев и уже обжигала. Я рассеянно стряхнул пепел на землю и тихо произнес:

- Я запутался в своей жизни: принимаю неверные решения, не разбираюсь в людях, постоянно ошибаюсь. Хочу сделать как лучше, для других и для себя самого, но получается как всегда наоборот. Большую часть своей жизни я думал всегда больше о других, нежели о себе. Сейчас я понимаю, что это было неправильно, и теперь сполна пожинаю плоды - ведь с собой взрослым намного сложнее договориться о перевоспитании.

Билли Мозес задумчиво крутил между пальцев новую сигарету и деликатно молчал. Он терпеливо ждал, когда я сам буду готов рассказать ему все о себе, из чего состою и что меня терзает.

- Мой отец бросил нас, когда мне было одиннадцать, - тихо начал я, погружаясь в воспоминания. - А младшему брату тогда только исполнилось семь лет. Мать была раздавлена: он бросил нас, не оставив ни адреса, ни телефона, ни цента... Брат был болен. Он родился слабым, с отклонениями в физическом развитии. К пяти годам у него уже начали отказывать ноги - мышечная дистрофия Дюшенна. По мне это очень сильно ударило, что я вел себя как не должен был: отстранился от брата. Мне было невыносимо видеть его страдания и понимать, что ему никогда не погонять со мной мяч во дворе, не поиграть в пятнашки... Надо отдать брату должное: держался он всегда потрясающе, не унывал, не опускал руки и боролся изо всех сил с болезнью. Моей матери стоило у него поучиться, но нет. Она пошла по другому, наверное, самому легкому пути... Ее бессильная злоба и пьянство убивали меня. Я был всего лишь ребенок, мне нужно было мое детство! Но она потихоньку отбирала его у меня, мне приходилось переступать через страх и свою брезгливость, ухаживая за братом. Иногда, в пьяном угаре, наша мать кричала, что хотела бы отмотать время назад и никогда не рожать ни меня, ни Мэтью... Что я чувствовал в этот момент не передать словами. Со временем пила она все больше, работала все меньше: денег на лечение и медицинский уход не хватало. Мой брат угасал, как свеча, и я не мог ничего с этим поделать.

Одинокая слеза скатилась по щеке, грудь сдавило так, что каждый вздох давался с трудом. Руки сжались в кулаки в отчаянной попытке успокоиться, ногти до боли впились в ладони, оставляя белесые следы-лунки. На мое плечо успокаивающе легла рука мистера Мозеса. Я прокашлялся, вытер тыльной стороной руки соленую влагу со своей щеки и продолжил свой рассказ.

- Мэтью у нас настоящий красавчик. Несмотря на то, что он с самого детства передвигался исключительно на инвалидной коляске, подружек у него было больше, чем у меня, - из моей груди вырвался невольный смешок, я слабо улыбнулся: - Его оптимизму, силе воли и любви к жизни можно было позавидовать. Он был душой любой компании, всегда искрометно шутил. Никто из нашего окружения не унижал и не обижал его за то, что он был не такой как все. Однажды, будучи подростками мы устроили небольшую посиделку с нашими друзьями, матери не было дома несколько дней. Мы с братом тогда впервые попробовали добротный скотч, и подруга его девушки утащила меня в другую комнату целоваться...

Кровь молотом застучала в висках, до скрипа сжались зубы. Воспоминания вновь всколыхнули во мне гнев, ослепивший меня тогда.

- Мы услышали крики и брань, где остался мой брат с ребятами. Что-то грохнуло, девушка Мэтью завизжала... Я тут же кинулся туда и увидел, что мой брат без сознания, сползает на пол, оставляя на обоях кровавый след. Его инвалидное кресло валялось посреди комнаты, одно колесо было отломано, а над Мэтью навис незнакомый мужчина, и он был явно не в себе. В тот вечер я впервые увидел что запрещенные вещества могут творить с людьми... Этот бугай уже занес кулак и наверняка размозжил бы череп моему брату, но я с диким воплем кинулся ему наперерез. Не помню, как в моих руках оказалась та спица из колеса инвалидного кресла... Помню только, как верещала моя мать, пытаясь достать ее из его глаза, которую я же туда и всадил. Позже выяснилось, что этот громила был ее дилером, а Дебору Мориц выперли с работы в госпитале, сидела на героине и спасла со всякими отбросами за дозу. Но я не успел вовремя, Билли, не спас своего брата, - мой голос сорвался. - После той ночи молодой, красивый и жизнелюбивый парень стал овощем. Он никого толком не узнает, не понимает, что с ним происходит, и ходит под себя. Его девушка, Мэнди, призналась, что Мэтью был в бешенстве, увидев мать с тем ублюдком: стал выгонять их и пригрозил полицией, а тот решил воспользоваться своим превосходством перед юным парнем-инвалидом. Эта сволочь вытащила Мэтью из кресла и приложил его головой об стену.

Билли сочувственно вздохнул и молча сжал мое плечо, давая понять, что понимает мою боль. Я откинулся на спинку деревянной лавочки, на которой мы сидели, яростно потер лицо ладонями, убирая свидетельства моей слабости. Чувство стыда за такую изнанку моей жизни, оставшейся в Джонстауне, разъедало внутренности словно кислота. Я несмело посмотрел на Билли.

- Мне кажется, в тот день я был готов на убийство, - откровенно признался я, не страшась осуждения со стороны старшего друга. - Единственный человек, который меня понимал, искренне любил и который так нуждался во мне, был мой брат. А я подвел его: уехал из родного городка вслед за своими мечтами и за подругой детства, в которую был слепо влюблен. Я оставил его умирать в собственном дерьме с никудышной матерью, алкоголичкой и наркоманкой...

Я немного помолчал, давая себе передышку, и с превеликой грустью добавил:

- Здесь, в Нью-Йорке, я встретил потрясающую девушку, Лизу, и неожиданно для самого себя до умопомрачения влюбился... И она полюбила меня в ответ. У нас все было по-настоящему. Я был так счастлив: со мной были мои друзья, вы с Мириам, любимая девушка... Все было прекрасно, только вот я снова сделал это: совершил ошибку и почти все разрушил. До сих пор не понимаю как это могло со мной произойти... Словно в ту ночь я не был собой, когда переспал с той своей «подружкой». Знал бы ты как я наказываю себя каждый день за это. Считаю недостойным счастья и таких хороших людей, как все вы, рядом с собой.

- Хэй... Не говори так, сынок, ты не прав.

Билли подался вперед и заглянул мне в глаза. Он погрозил мне указательным пальцем, на что из меня вырвалась горькая усмешка.

- Да все так, Билли, правда, не нужно меня щадить... Мне настолько оказалось здесь, здесь я нашел свой настоящий дом, обрел любовь и счастье, что даже не вспоминал о своем младшем брате. Я ужасный человек.

Последние мои слова выбили из меня последний воздух. Меня скрутило от боли. Я до боли закусил губу, чтобы сдержать позорные слезы и не показать слабину. Старик молча притянул меня к себе, приобнял за плечо и долго гладил меня по макушке. Спустя некоторое время мне стало чуть легче, судорога отступила: по крайней мере, тяжкий груз с души был сброшен. Я все еще был тем недолюбленным мальчиком, сломанным внутри - пора было уже признаться себе в этом.

- Послушай меня, Эдди. Все совершают ошибки. Мы приходим в этот мир чистыми листами. Все делаем впервые: живем, принимаем решения и берем ответственность за последствия. Бывает, конечно, и наоборот! - из груди Билли вырвался хриплый смешок. Я чуть улыбнулся и благодарно сжал обеими руками его мозолистую ладонь. - Самое важное - оставаться в каждой ситуации человеком, стараться исправлять свои промахи, если это возможно, либо извлекать урок из каждого и идти дальше. Ты не ужасный человек. Просто в твоей жизни было очень много боли, несправедливости и так мало любви и заботы... Твое желание убежать, оставить все позади, ради своего будущего, ради мечты, понятно! Сложно представить каково было тебе сделать этот трудный шаг, но я тебя понимаю. Смею предположить, твой брат не желал бы тебе той жизни, он бы хотел чтобы ты сохранил то, что обрел, чего добился... А насчет того, что произошло у тебя с той девушкой... - мужчина на мгновение замолчал и задумчиво почесал кончик своего носа. - Возможно, та сильная влюбленность еще где-то жила внутри тебя. Вы увиделись, поговорили, чувства вспыхнули с новой силой, затуманили разум...

Я отстраненно покачал головой:

- Не знаю. К моменту нашей встречи у меня ничего к ней не осталось, дружеская привязанность какая-то может и была, но... не любовь к ней, как к женщине.

- Понятное дело, долгие годы близкой дружбы просто так не вычеркнешь из жизни.

Я попытался уйти в себя, еще раз попытаться вспомнить с чего вдруг все тогда началось, но получалось плохо. Я с раздражением зажмурился и стиснул виски ладонями.

- Смутно помню, очень смутно, Билли. Будто я был куклой-марионеткой, которой управляли, дергая за ниточки. Помню только, что мне было ужасно плохо тогда... И физически, и морально.

Билли Мозес легонько похлопал меня по спине и тихо сказал:

- Прошлое должно оставаться в прошлом, сынок.

Я взглянул на него и с тревогой спросил:

- А если оно не желает оставаться в прошлом? Если оно вмешивается в настоящее?

- Сделай все возможное, чтобы не дать ему все испортить и засунуть его туда, где ему и место.

- Звучит просто..., - пробормотал я растерянно, опустив взгляд на тень от ближайшего раскидистого клена. Билли хлопнул по своим коленям и встал, поманив меня за собой.

- Все проще, чем кажется на самом деле. Просто мы всегда склонны усложнять и искать подводные камни там, где их нет... Зачем? Черт его знает.

Я тоже решительно встал, задрал голову к чистому без единого облачка небу и, закрыв глаза, длинно выдохнул.

- Ты как всегда прав, Билли. Спасибо тебе. Ты очень помог мне... - посмотрел я на своего старшего друга с благодарностью. И с грустью добавил: - Снова.

- Для чего же еще нужны друзья? - серьезно ответил Мозес. Мы сердечно пожали друг другу руки, и он смущенно сказал: - Приезжай к нам, Эдди. Мириам ужасно тоскует, да и я тоже...

Я порывисто обнял старика. Так крепко, что он охнул и кряхтя засмеялся.

- Обязательно приеду, - заверил его я и, выпустив его из кольца своих рук, решительно добавил: - Только разберусь сначала кое в чем и верну Лизу.

Тот лишь покачал головой и тепло улыбнулся. Слова и не были нужны, все было понятно без них. В его глазах отчетливо светились любовь и гордость, и это придало мне сил еще больше. Мне невероятно повезло: иметь рядом таких искренних людей, как Мозесы и Джек... Я чувствовал - что бы ни случилось они всегда поддержат, подхватят и не оставят. Они возвращали мою веру в людей, их честность и добродетель. Подумав о Лизе, я понял, что несмотря ни на что верю ей: уверен у ее лжи есть веская причина. В любом случае, что бы меня не ожидало в ее признании, как бы страшно мне не было, я должен ее выслушать.

Я бросил взгляд в сторону своего дома, и Билли все сразу понял. Он закивал и подбодрил меня:

- Вперед, Эдди! Иди и возвращайся ко мне с хорошими новостями и с Лизой.

- Я сделаю все, что в моих силах, для этого! - искренне пообещал я, потрепал его по плечу, и он пошел по тротуару в сторону своего дома. Постояв еще несколько минут и проводив взглядом спину своего друга, я побежал на ближайшую остановку.

Уже будучи в подъезде я услышал противный дребезжащий звук, с которым где-то в глубине квартиры надрывался мой телефон. Перешагивая через одну ступеньку, я дошел до дверей и обнаружил подоконнике поджидавшую меня Лизу. Сердце тут же забилось быстрее, и я почувствовал огромное облегчение. Мы оба одновременно сделали несколько шагов друг к другу и остановились так близко друг к другу, что ей пришлось задрать голову чтобы посмотреть мне в глаза.

- Нам надо поговорить, - тихо сказала она.

Молча глядя на нее, я понимал, как сильно эта девушка действует на меня: все внутри тянулось к ней; пальцы покалывало от нестерпимого желания коснуться ее; прижать к себе так сильно, чтобы стать единым целым. Мне не было страшно прыгнуть за ней в любую бездну, лишь бы быть рядом. Любовь к этой девушке делала меня сумасшедшим, романтичным, сильным и смелым: я был готов бороться за нее до последнего вдоха.

Такой Эдди Мориц нравился мне. Таким я мог бы гордиться.

- Идем домой, - хрипло шепнул я, наклонился и оставил легкий поцелуй на кончике ее носа, переплетая наши пальцы.

Мы молча зашли в квартиру, держась за руки. В комнате расположились на наших излюбленных местах: Лиза присела на диван, а я устроился у ее ног на полу и положил голову ей на колени. Ее нежные пальцы тут же скользнули в мои волосы и стали перебирать пряди волос, от чего я с наслаждением прикрыл глаза и расслабился. Когда-то давно это стало нашим особым ритуалом единения: мы так читали друг другу книги, любимые стихотворения или разговаривали на какие-то жизненные темы.

Какое-то время стояла тишина. Лишь громкие звуки бурной жизни города иногда нарушали ее. Я понимал, что Лизе необходимо время собраться с мыслями и не торопил ее. Ведь раскрывать тайны своего темного прошлого никогда не было легко и просто.

- Я родилась в семье итальянской мафии, - дрогнувшим голосом начала она, подушечками пальцев водя по моей голове. - Мой отец был доном одной из самых влиятельных семей Сицилии. Я не могу, да и не хочу, произносить вслух его имя. Это знание тебе ни к чему, да и так будет безопаснее для тебя... И, O Signore, та жизнь была настоящем адом! Но сейчас не об этом. Обо всем я обязательно расскажу тебе чуть позже...

Лиза прервалась, задумчиво накрутила на палец прядь моих волос и распустила. Таким простым действием она успокаивала себя и меня заодно. Собравшись с духом, она продолжила:

- Несколько лет я прожила в Париже, создавая себе новую жизнь и новую личность из-за определенных обстоятельств в моей жизни. Так появилась Элизабет Моро, которую ты знаешь. Тогда же в свои восемнадцать лет я вышла замуж за Джино - сына Лучано. Мы вместе росли, он очень поддерживал меня, когда все произошло, помог освоиться в Париже и выучить язык. Эта была первая юношеская любовь. В тот тяжелый период мне были необходимы как воздух забота, любовь и защита... Он дал мне все это, и даже больше.

В ее голосе отчетливо слышалась грусть и сожаление, и от этого мои внутренности скрутило в тугой узел. О чем же ты сожалеешь, Лиза Моро?..

- Джино всегда был безбашенным, любящим, заботливым... Но оказалось, что кроме этого он был ужасно ревнив... И хотя я ни разу не давала поводов, была только с ним и для него, ему было мало. Когда я поступила в частную академию художественных искусств, он совсем потерял голову. Стал запрещать мне общаться и гулять с подругами, моими однокурсниками, сопровожать меня на учебу и сразу же забирать с нее. На каждого из своих друзей, бросившего на меня слишком пристальный взгляд, он был готов кинуться с кулаками. Гости в нашем доме были редкостью, а потом и вовсе сошли на нет.

Я приподнял голову с ее колен, уселся к ней лицом, взял ее руку в свою и внимал каждому ее слову, не перебивая. В каком-то смысле я даже понимал этого Джино. Мне было знакомо чувство ревности, но оно никогда не вырастало до таких масштабов. Сколько раз мне хотелось подправить рожу какого-нибудь хлыща, который пытался подкатывать к Лизе! Ее было невозможно не ревновать: она была поистине очень красивая и притягательная молодая женщина, и не только внешне, но и своим внутренним миром.

- Мы пытались обсуждать это, искоренить это в нем, искали причину, но он так и не смог справиться. Постоянные крики, скандалы, жизнь как в клетке... Я знала, что он очень любит меня, но это любовь стала больной, ненормальной... Зависимостью. Его отец старался не лезть в наши отношения, к тому же у него самого были проблемы посерьезнее: у Лучано обнаружили рак легких. Становилось все сложнее просто жить и дышать, и в конце концов, я сказала, что хочу развестись. - Лиза тяжело сглотнула и, повернувшись лицом, встретилась со мной потухшим взглядом. - Он мне отказал. Вот уже несколько лет я не могу получить от него развод и желанную свободу. С его семейными и деловыми связями ему это почти ничего не стоит, поверь мне. Поэтому я просто ушла от него, уехала сначала в Англию, а оттуда уже рванула сюда, за океан. Правда, он меня и здесь нашел... Точнее его «ищейки», которых он отправил за мной. Меня всегда мучил страх, что он насильно заставит меня вернуться к нему. Но надо отдать ему должное: к таким методам он не прибегал ни разу. Просил, умолял, но не угрожал, нет. Когда в моей жизни появился ты и прочно застрял в моем сердце я не могла отделаться, что может случиться и такое.

Я до противного скрипа стиснул зубы. Вот она, обратная сторона сильной любви: болезнь и одержимость. Наконец я понял причину ее иногда странного поведения: как она дергалась всякий раз, когда слышала трель телефона; как напрягалась и превращалась в ледяную статую, когда в баре к ней липли и досаждали своим присутствием; как побаивалась ходить по темным улицам после работы, поэтому предпочитала ездить на такси... Все встало на свои места. Кроме одного.

- И какую роль Сара играет во всем этом? - мрачно спросил я, поднимаясь с дивана, и с шумным вздохом провел рукой по волосам. Внутри меня росло смятение.

- Когда я приехала в Париж, то узнала, что у меня есть сводная сестра Сара. - Лиза начала издалека. - Оказалось, наша мать и Лучано любили друг друга за спиной отца, и она родила от него Сару. Наверное поэтому отец так презирал меня: считал, что мы, женщины, все одинаковы. Любим одних, а выходим замуж за других... - она горько усмехнулась, глядя себе под ноги. - Наше общение с ней не особо задалось: мы друг друга знать не знали почти всю свою сознательную жизнь. Меня она недолюбливала и всегда завидовала. А Джино она обожает, сколько я ее помню. Всегда на его стороне, всегда за него, всегда рядом. Кажется, она даже влюблена в него... Когда он сделал мне предложение, она пришла в ярость. Но она для него всегда была любимой младшей сестрой, близким человеком, которому он доверял. Похоже, он подослал ее к тебе.

- Зачем же ему это? - растерянно спросил я, все еще до конца не понимая всей заварушки, в которую попал.

Со стоном отчаяния Лиза откинулась на спинку дивана и закусила нижнюю губу, размышляя. Глаза ее метались по всей комнате, словно искали объяснения.

- Я думаю, Джино узнал, что у меня появился ты, и сразу понял насколько сильные чувства испытываю к тебе, раз перестала осторожничать и решилась сблизиться с кем-то. Парочка его людей следили за нами. А потом... - она задумчиво покусала костяшку указательного пальца. - Мы с тобой расстались, я подумала, что видно судьба мне быть при своем муже до конца своих дней, и вернулась к нему. Но каким бы он не был прекрасным мужчиной, как бы не был мне дорог, как бы не уверял, что он изменился, я поняла, что не смогу... Сердце не обманешь: мне нужен ты. Я вернулась в Нью-Йорк, а он подослал к тебе Сару, чтобы она все разнюхала о тебе, втерлась в доверие... Даже попыталась соблазнить, черт возьми! Может это он попросил ее сделать, а может это только ее инициатива, чтобы досадить мне. Ты ее чарам не поддался, и она решила вывалить на тебя всю правду, чтобы разрушить наши только восстановленные отношения... И это ей почти удалось.

Последние слова она выпалила с такой горечью, что я почувствовал себя виноватым еще больше: взял и просто ушел, не дав ей ничего мне объяснить. Ну не эгоистичный придурок ли? В темной комнате воцарилось молчание. Только с улицы доносились звуки автомобилей, обрывки чьих-то разговоров и пьяных песен. Отрешенный взгляд Лизы обрел ясность и обратился на меня. В нем поблескивали слезы. Она сложила руки на груди, от чего в моей груди неприятно кольнуло: совсем не хотелось, чтобы она закрывалась от меня.

Я сел на диван, притянул к себе как можно ближе и поцеловал ее в лоб. Лиза с ощутимым облегчением прижалась ко мне всем телом, крепко обняла меня за шею и проговорила:

- Я вновь и вновь просила его дать мне развод, и он раз за разом отказывал мне. Умолял меня вернуться к нему, а я умоляла его отозвать своих людей из Нью-Йорка и оставить тебя в покое.

Я слегка нахмурился: за все это время я не замечал никакой слежки за собой.

- Либо я такой олух, либо они такие профессионалы своего дела, - невесело усмехнулся я и сокрушенно покачал головой.

- Других в своей «конторе» Джино не держит, - хмыкнула Лиза и положила голову мне на плечо.

Мы долго сидели, крепко обнявшись и сплетясь руками и ногами. Поглаживая кончиками пальцев ее спину, я пытался передать ей всю свою нежность и благодарность за то, что открылась мне, дала узнать себя лучше. Между нами больше не было никаких тайн и недомолвок.

Сердце пропустило удар. Судорожно сглотнув, я отодвинулся подальше и уставился на нее во все глаза. Меня мучило множество вопросов, но вышло задать лишь один:

- Ты любишь его? - прохрипел я.

Лиза взяла в свои ладони мое лицо и посмотрела прямо в глаза. В них светилась твердая решимость.

- Я люблю тебя, Эдди, и хочу быть только с тобой. Ты заботишься обо мне и во всем помогаешь. Всегда даешь мне возможность самой делать выбор, и уважаешь его. Не посягаешь на мою свободу как личности, не пытаешься закрыть меня от этого мира, а наоборот, показать ему. Понимаешь меня как никто другой в этом мире. Любишь меня, и твоя любовь не душит меня, а дарит крылья. Ты делаешь меня счастливой, по-настоящему.

От ее слов у меня перехватило дыхание и сердце заколотилось так сильно, что было больно. Все казалось каким-то чудесным сном, и мне не хотелось просыпаться. По ее щекам заструились тихие слезы, и у меня самого предательски защипало в глазах.

- Прошу прости меня, что наши отношения омрачены этим дурацким и непростым обстоятельством. Но я хотела бы быть с тобой несмотря ни на что...

Ее слова отозвались во мне эффектом взорвавшейся бомбы. Не дав ей закончить, я резко притянул к себе и прижался к ее губам своими. Она тут же ответила на мой поцелуй и открыла рот, впуская меня. По ее телу пробежала дрожь. Сев мне на колени, она сильнее углубила поцелуй и тихо застонала, почувствовав мои требовательные руки на своих бедрах. Я отчаянно терзал соленые от слез губы, острые скулы, нежнейшую шею, худые плечи, царапал двухдневной щетиной ладони и пальцы. Все, что горело в нас друг к другу, вся страсть, не имеющая выхода эти долгие месяцы, захлестнули нас с головой и держать себя в руках уже не оставалось никаких сил. Ее пальцы требовательно комкали ткань ворота моей футболки и притягивали к себе ближе, распаляя меня и себя. В каждом прикосновении я показывал, что хочу быть с ней не взирая ни на какие преграды. Что готов идти до конца и, если понадобится, буду проламывать эти преграды головой. Мне было просто необходимо показать и ей, и себе, что она моя и только моя. Моя нежность. Моя любовь. Моя забота и ответственность. Моя женщина.

Любить, но не присваивать себе как вещь, а отдать себя другому без остатка, позволить себе стать второй половинкой другого.

Лиза томно вздохнула, когда мои руки проскользили по ее спине, а затем сомкнули мои объятия на ее талии. Когда я медленно оторвался от нее, оставляя на родинке над губой легкий поцелуй, она издала протестующий полустон и вновь потянулась ко мне. Я мягко взял ее за подбородок двумя пальцами, заставив посмотреть мне в глаза. Другой рукой ласковым касанием прошелся по ее шее, по тому месту, где неистово билась жилка, огладил нижнюю линию челюсти.

- Я никогда не откажусь от нас, и я ничего не боюсь. Никто и ничто больше не заберет тебя у меня. Разве что смерть сможет разлучить нас.

- Что ты такое говоришь? - с придыханием спросила она и положила свою тонкую ладонь поверх моей руки, прижатой к ее разгоряченной шее.

Я мягко улыбнулся и убрал непослушный локон ей за ухо. Эта мысль, возможно, была во мне уже давно, прорастала своими корнями в мое нутро. Но так ярко, сильно, четко я осознал ее в этот момент.

- Я хочу связать свою жизнь с тобой. Хочу называть тебя своей moglie и madre dei miei figli, - хрипло прошептал я на ломаном итальянском заветные слова. - Хочу построить для нас дом на берегу моря. Хочу любить тебя до глубокой старости.

Лиза замерла, широко распахнув глаза. В глазах застыло неподдельное удивление - она не ожидала от меня таких серьезных слов. Мне доставило большое удовольствие увидеть ее шок, приятную растерянность. В зеленых глаз снова блеснули слезы, а припухшие от поцелуев губы задрожали.

- Т-т-ты...серьезно? - запинаясь, пораженно пролепетала она. Первая слезинка блеснула в углу глаза и скатилась по щеке, капнув с подбородка на ключицу. Я молча кивнул в ответ, улыбаясь.

За моей спиной будто выросли крылья. Внутри все трепетало и вибрировало от предвкушения, а в голове вырисовывались яркие и живые образы нашей будущей совместной жизни.

- Представь всю степень серьезности моих намерений, милая, ведь я даже начал учить итальянский язык...

Лиза, смешно шмыгнув носом, разразилась счастливым смехом и обмахала свое раскрасневшееся лицо рукой.

- Amore mio... Но как же... Как быть с Джино? - ее губ коснулась грустная улыбка.

Я привстал повыше, приблизился к ней, и мы легонько столкнулись носами.

- Не переживай, я сам с ним решу этот вопрос. Как мужчина с мужчиной.

В глазах Лизы мелькнул испуг.

- Не вздумай с ним драться, он же...

- Большая и важная шишка, - усмехнулся я. - Я помню. Постараюсь не вступать с ним в конфронтацию и просто поговорить. Но, если вдруг что... Придется подправить ему его физиономию.

Вцепившись мне в плечи, она энергично замотала головой, но я взял ее руки, положил себе на шею и у самых ее губ низким шепотом произнес:

- Ты не ответила.

- Мой ответ «да», - еле слышно ответила Лиза и втянула меня в медленный и глубокий, полный любви, поцелуй.

В этот момент вновь настойчиво зазвонил телефон. Целуя и лаская друг друга, мы пытались игнорировать его, но, когда он стал звонить в третий раз, нам пришлось прерваться. Я чмокнул Лизу в нос, аккуратно ссадил ее со своих колен на диван, прошел к телефону и снял трубку.

- Слушаю.

На том конце провода что-то зашуршало и заскрежетало. Пробиваясь сквозь шум, бесцветный женский голос произнес:

- Мистер Мориц, вас беспокоит больница Святого Томаса. Необходимо, чтобы кто-то из близких забрал вещи вашего покойного брата. Мы пытались связаться с Деборой Мориц, вашей матерью, но она не отвечает на звонки...

Мир пошатнулся, в глазах потемнело. Я не почувствовал, как телефонная трубка выскользнула из моих рук и грохнулась об пол. Мои ноги ослабели, подогнулись, и я растерянно рухнул в стоящее рядом кресло. Лиза подбежала ко мне и взяла меня за вдруг резко онемевшее лицо.

- Mio dio! В чем дело, caro? - воскликнула она.

Я тупо посмотрел на нее туманным взглядом, а затем в звенящей тишине услышал свой севший голос:

- Мой брат. Он... умер.

Боже мой (итал)

Жена (итал)

Мать моих детей (итал)

Боже мой! (итал)

Милый, дорогой (итал)