пиздец
20##
Передомной сидит моя первая любовь. Красивый и высокий блондин, про которого говорят все мои девчонки в комнате летнего лагеря. Но я такого не люблю.
Не люблю унижаться перед парнем, дабы его заполучить.
По крайней мере, я это не контролирую. Не люблю первая проявлять внимание. Моя мама меня учила принимать внимание, но никак его не давать. Но с ним я по другому не могла. Я банально становилась через чур мягкой, через чур податливой.
—Что это?—Я видела такое лишь в фильмах любимые моими родителями, которые я никогда не любила. Всегда пряталась под одеялом, пыталась закрыть глаза и уши. Не знаю почему, но даже малый намёк на спиртное или же, как в этом случае, "траву", нагонял на меня какой-то неясный мне тревожный страх, подходивший прямо к горлу, буквально душа меня.
Я всегда старалась избегать поучительных разговоров об этом родителей, ибо "я и так знаю", ведь я и правда знаю! Я знаю, что это страшно, и к чему это может привести.
В комнате почти что нету источников света, но мне нравится эта атмосфера. Я понятия не имею, где его парни, но по всей видимости, Йорк и Николас ушли к моим девчонкам. К Конрад и..Альме— до жути симпатичная низкая девочка, с пухлыми от рождения губами, милыми ушами и длинными красивыми рыжеватыми волосами, блестящими на солнце. На носу всегда красуется блеск а ресницы накрашены маминой тушью.
Всем из нас в районе 12-15 лет. Но даже в этом возрасте я уже поняла такое чувство как зависть.
Зависть к тем, у кого были "интрижки".
Я всю смену наблюдала за ними, прикрывая свою голову подушкой, чтобы не слушать эти глупые разговоры, ведь хотела спать. Вы можете сказать, что я скучная. Может это и правда так?
В любом случае, я смогла найти общий язык лишь с Альме, как бы это не было иронично. С этим моим собственным идеалом, на который я иногда мечтательно просматривала, разглядывая эти черты лица.
Её, казалось бы, шатенистые волосы одновременно были настолько рыжими на солнце, что я её сравнивала с принцессами из сказок, о которой мечтают все принцы ближайших королевств. Она гордилась этими волосами. А я гордилась ней. По крайней мере, старалась перевести свою зависть в заботу и симпатию, но у меня не получалось.
Мне было так хреново, когда я заметила, что блондину она тоже понравилась. Что для него она тоже красива, что очевидно, но все же.
Я как малый ребёнок (коим и являлась) била руками подушки и писала стены. Будто бы это он. Будто бы он не имеет право на какие либо взаимоотношения с другими девушками, учитывая, что мы даже не встречались.
Так что подобное приглашение к себе я расценивала как лучший день в моей жизни, который я никогда не забуду. Так и было, но сбылась лишь вторая часть предположения.
—Эй..—Я хочу обратиться к блондину, немного хмурясь, но тот лишь улыбается. Я вижу его зубы и не смотря на их неидеальность — эта улыбка самое красивое, что я видела за свою жизнь. Хоть и такую ещё короткую и не опытную.
Я встречаю его не в первый раз. Частично, я езжу сюда лишь ради него. Мы видимся в четвертый раз и каждый гребанный раз я сижу как запуганный котенок в углу комнаты, когда мы находимся в одном помещении.
Но сейчас иначе. Сейчас мы одни, на наши лица лишь немного падает свет, из-за чего я могу рассмотреть его черты лица. Мне они кажутся такими красивыми а глаза до безумия глубокими. Я разглядываю его через чур идеальный нос и ровную горбинку, как бы это не звучало.
Была бы я поэтом, он был бы моей музой. Была бы я певцом, он был бы тем самым парнем, из-за которого я бы пела и танцевала. Была бы я художником, я бы без умолку объясняла смысл своей поэзии на различных выставках.
А взяли бы меня туда, интересно?
—Ты мне веришь?—Он с какой-то особенной нежностью берёт мою ладонь в свою, поглаживая большим пальцем. Я почти что не вижу его радужки. Глаза будто бы замылены, я вижу лишь зрачок, который меня пугает.
Но я поддаюсь.
«Это ведь Отто.»
—Верю.
****
У меня ужасное предчувствие.
Я только вышла из уборной, до этого смыв оставшийся грим после выступления. Я успела принять участие во всех возможных интервью после выступления, посветиться на камерах, и тому подобное.
Какие интервью? Совместные. Договор об этом у меня подробно прописан. Документы я составлять умею, не беспокойтесь.
После выступления, я лишь могу сама добровольно присоединятся к интервью других артистов, но не индивидуальное.
О том, что я выступила на ура, мне говорит моя ноющая боль в коленях и ранее пот на лбу. Мои ноги трясутся, я почти что с них падаю. Но я довольна собой.
Вижу бегающих вокруг людей. Моё тело напрягается сильнее, чем до этого. Я встаю в некий ступор. Не знаю, куда себя деть.
Я слышу громкие разговоры других людей. Мне некомфортно, я хочу уйти. Уйти как можно быстрее к себе. Посрать на репортёров, посрать на всех.
Я не успеваю удалиться настолько быстро, насколько планировалось, ведь меня буквально хватают за плече. Я поворачиваю голову и вижу какую-то женщину с микрофоном.
—Я не даю сейчас интервью, извините.—Говорю я, улыбнувшись уголками губ. Я пытаюсь быть приветливой, но мне всё так же грубо тыкают этим микрофоном в лицо. Даже поклоняюсь, в знак уважения, прикрывая лицо руками. Я даже начинаю немного злиться, ведь меня буквально хватают за руки.
Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох. Мне это всё не нравится. Я вглядываюсь в лицо этой женщины и не вижу в ней ни капли понимания. Она смотрит на меня как люди смотрят на какое-то животное, которое должно показывать им трюки, или банально быть милым.
Быть милым и не кусаться. Дрессированные же.
Я читаю в её глазах:
«Попрыгай для нас, котёнок.»
—Мне позвонить вашему руководству по поводу нарушения договора, или же вы перестанете докапываться к артистам?—Я всё так же улыбаюсь, сложив руки на груди, немного приобнимая себя. Холодно.
Меня игнорируют, я поворачиваюсь к камере.
—Меня зовут Талия Витцлер, и я не давала даже малейшего согласия на подобного вида интервью, что прописано в моём контракте.
Я бы могла оскорбить, могла бы сделать ещё что либо, но зачем? Дабы ещё больше подставлять себя? Мне этого не хочется.
—У меня есть достаточно доказательств, дабы засудить вас всех. А им будет выгоднее по тихому вас уволить, чем выводить это в свет. Понимаете, к чему я?
Да, возможно я и груба. Но такие как они заслуживают подобного. Журналисты буквально обязаны смотреть на все возможные контракты, особенно когда это крупные артисты. Если в Греции на меня и всё равно, со мной редко подходят фотографироваться, да и смотрят на меня лишь как на внешне приятный объект, то здесь — я главная.
Я тот, на кого пришли посмотреть, так что они обязаны слушать то, чего я прошу. Особенно, когда этого так мало. Когда этому так просто следовать.
*****
Я всегда триггерюсь от звонка, хоть и причины не знаю. Просто меня бесит эта надоедливая вибрация и звонкая базовая мелодия, сменить которую у меня банально не доходили руки.
Я смотрю на экран блокировки и приподнимаю бровь, тут же откладывая от себя суши, которые я заботливо заказала для себя любимой.
Я беру трубку, настороженно прикладывая мобильник к уху, приобнимая себя одной рукой, хоть и машинально.
—Что за пиздец твориться?
«И тебе привет.»
Думаю я, поправляя надоедливую чёлку. Устало прикрываю глаза на пару секунд, понимая то, чего не особо хотелось.
Мне без разницы, о чём речь, я и правда соскучилась за этим грубым и неприятным парнем. Я искренне люблю(платонически) и обожаю Руслана. Люблю его голос, люблю то, как он чаще всего кривовато пытается излагать свои мысли на английском. Люблю его презрительный взгляд и никудышные манеры.
Не знаю, как он относиться ко мне, но мне как-то всё равно. Я доверяю себя ему.
Из-за своих раздумий, я не сразу могу расслышать слова, однозначно сказанные мне.
—Юста дисквалифицировали.
—Зачем ты мне говоришь об этом?—Я и правда не понимаю этого. Моё и так некудышное настроение не пойми по какой причине портиться.
Кляйн для меня никто. Я говорю это с нашего первого знакомства и буду говорить ещё.
Он просто очередной раздражитель, не более. Я почти что не обращаю на него внимания, он просто мелькает перед моими глазами, когда я ем. Когда я работаю, когда выступаю.
Может, я и слишком фиксируюсь на его силуэте, но он будто бы меня преследует.
А может я просто хочу его видеть? Просто как красивый силуэт, на который можно лишь пялится. Пустой флакон, содержащий что-то для меня чужое. Что-то такое, с чем соприкасаться я не хочу.