*****
Мы проучились вместе уже больше года. За это время Сашка писала за меня записки Остапову (и мы потом с ним даже встречались пару месяцев), сама писала записки Остапову (после того, как мы с ним расстались), а потом рисовала Остапову карикатуры на него же. А потом мы с Сашкой поняли, что это все не то. Что любовь должна быть настоящей, а не в лице мальчишек из нашего класса. Ко мне она должна была прийти по берегу моря, в каком-нибудь длинном сером плаще, и чтобы был закат и никого больше. К Сашке… К Сашке она, наверное, должна
прискакать на одной ноге. И мы ее ждали. И учились. И искали. И ждали.
Я стала более шумной, чем до знакомства с Сашкой. Но иногда во мне просыпалась девчонка из небольшого города, которая тихо бродила по улицам и слушала, как шумит море.
Мне нравилось быть разной.
*****
Химию Сашка проспала. Она пришла на урок русского где-то на десятой минуте, пробурчала извинения и громко уселась за парту. Вид у нее был суровый, как будто
она пришла не на русский, а как минимум на физику.
Сашка толкнула меня локтем:
— Могла бы и разбудить.
— Можно подумать, я у вас живу, — буркнула я. — Между прочим, у тебя есть брат. Мог бы и разбудить.
Сашка только отмахнулась:
— Не перекладывай ответственность на маленьких. Федька балбес. Чего с него взять?
— Девочки! — учительница постучала ручкой по столу.
Сашка зевнула.
— Все равно не выспалась, — шепнула она. — Зря старалась, честно списывала, теперь влепят двояк.
Сашка подняла руку:
— Можно в туалет?
Учительница по русскому была не глупой и не мягкой, но ее можно было легко убедить. И Сашка добавила:
— Очень нужно, я так торопилась, что забыла зайти… А теперь вспомнила, и
просто думать ни о чем больше не могу.
В классе раздался смешок.
— Иди, — вздохнула учительница.
Сашка достала из сумки тетрадку, встала и, прежде чем я успела опомниться, вытянула меня из-за парты.
— Ей тоже нужно, — на ходу сказала она. — Она тоже забыла.
Я только и успела, что пожать плечами. Сашка тянула меня за руку. Мы выбежали в коридор, прислонились к двери и рассмеялись. В коридоре было тихо, сквозняк шевелил желто-коричневые занавески на окнах, из столовой доносился сладкий запах молочной каши. Мы на цыпочках прокрались вдоль стен коридора и завернули в аппендикс — так мы звали ответвление на этаже, заканчивающееся тупиком. Дверь тупика вела в кабинет химии, так что все сходилось — тупик и есть. Чуть в стороне была дверь в лабораторию.
— Наверняка тетради не в учительской, а там, — зашептала Сашка, кивнув на
дверь. — Я просто нюхом чую.
Чует она, как же. Было бы смешно, если бы Сашка попробовала сразу отнести
тетрадь в учительскую. Там у них всегда своя тусовка, не протолкнуться. Конечно, надо было проверить простой вариант.
Я схватила ее за рукав и сказала:
— Сашка, но тебе уже поставили энку. Она спросит — а откуда лабораторная?
Было темновато, но я все же увидела, как проступили веснушки на Сашкином лице. Они у нее всегда становятся заметными в решительные моменты. Сашка только махнула рукой:
— У химички память, как у курицы. Я скажу, что она ошиблась. Что я была и даже спросила ее, как зовут Эйнштейна.
И правда, Сашка когда-то на уроке химии об этом спрашивала. Все очень
смеялись.
— Как зовут Эйнштейна, ну, того, который таблицу Менделеева придумал? –
спросила тогда она. — Я фамилию запомнила, а имя постоянно вылетает из головы.
Сашка сказала, что у учительницы все спутается, и еще она долго будет извиняться за лишнюю энку. А потом случайно перейдет к биографии Менделеева, после чего скажет: «А к чему это я?». Вид у учительницы был худой, какой-то немного высушенный и разнесчастный. Настоящий чернослив да и только. Наверное, это все из-за фамилии. Вот она думает, думает о чем-то одном, и внезапно вспоминает: «Ах, какая же у меня ужасная фамилия! Почему она у меня именно такая? Бедная я бедная. И при чем тут Менделеев?».
Звали ее Лилия Владимировна, а фамилия у нее была Ухо. Химию она преподавала хорошо, потому что часто рассказывала одну и ту же тему по нескольку раз.
Мы вдруг опомнились — а вдруг она сидит в лаборатории и слушает, как мы про нее шепчемся? И вообще — с чего Сашка взяла, что дверь открыта?
— С того, — объяснила Сашка. — Что дверь она тоже постоянно забывает закрывать.
Все складывалось как нельзя лучше. И дверь была открыта, а та, что ведет из лаборатории в класс — закрыта. Сашка прислушалась — в классе шла не химия, а география. Значит, химички поблизости нет. Тем лучше, меньше подозрений.
На столе лежала стопка тетрадей. Сашка подтолкнула меня:
— Ты иди в коридор и прикрывай меня. Я быстро суну тетрадь в середину стопки и вернусь.
— Да засунь сразу и пойдем, — занервничала я.
— Нет, — буркнула Сашка. — Я хочу, чтобы она мою работу до твоей проверяла. Надо обе переложить. Шкурный интерес.
Я пожала плечами и вышла из лаборатории. И на меня просто-таки наскочила Лилия Владимировна! В руках у нее была треснувшая колба.
— Самойлова! — крикнула она. — Что ты здесь делаешь?
От растерянности я не знала, куда деваться. Лучшее, что я придумала — это встать плотно спиной к двери в лабораторию и развести в стороны руки. Лилия Владимировна попыталась отодвинуть меня от двери, но я, сцепив губы, не двигалась с места. Наконец до нее дошло:
— Там кто-то есть?
Я молчала, учительница молчала, и вдруг, как это бывает в фильмах ужасов,
когда из-за угла вдруг высовывается страшная морда, Лилия Владимировна резко спросила:
— Кто там?
Я так перепугалась, что выпалила:
— Сашка.
— Капля?
— Капля, — призналась я. Куда мне теперь было деваться?
Капля — это Сашкина фамилия. Я стараюсь ее представлять по имени, потому что по фамилии к ней сразу не так относиться будут. Потому что она никакая не Капля. Она — настоящий водопад, шторм, стихийное бедствие! Хотя последнюю каплю терпения ей, конечно, часто припоминают.
Сашка, наверное, была так увлечена перекладыванием тетрадей, что не слышала,
как над ней нависла угроза. И она стала толкать дверь с той стороны, пытаясь выйти. Я не пускала и держалась как могла. Потому что с этой стороны меня морально атаковала Лилия Владимировна.
— И что она там делает, эта Саша Капля? — интересовалась она.
— Пере… пере… — я думала, что бы такого сказать, чтобы не выболтать, что она перекладывает тетради, и вдруг выпалила. — Переодевается.
Химичка удивилась:
— Зачем?
Сашка поняла, что происходит, и притихла. Я сказала:
— Чтобы не простудиться. А то вся одежда промокла.
— Как так? — не понимала химичка. — Ее облил кто-то из одноклассников?
— Ну нет… — замялась я. — На нее ведь учительница воду из вазочки вылила.
— Случайно? — встревожилась химичка.
Сашка с той стороны достаточно сильно толкнула дверь. Я и сама поняла, что
завираюсь (хотя вообще-то я врать не умею, но это же не вранье, а так, фантазия), но все же продолжила:
— Нет, специально. Это когда Фролов ей волосы пытался поджечь. Полили водой, чтобы не сгорело.
И я решила, что Сашку пора выпускать. Сашка вышла и скромно поздоровалась. Волосы у нее были мокрые, а в руках она держала свитер. Молодец.
Химичка заботливо поинтересовалась:
— Вы рассказывали об этом директору?
Сашка решила сменить тему:
— А у вас окно?
— У меня? — задумалась Лилия Владимировна. — Да, зачем я сюда шла?
Она повертела в руках треснувшую колбу и отдала ее нам:
— Выбросьте. Кстати, почему вы не на уроке?