Наш музыкальный дуэт

Воздух пах мокрым асфальтом и озоном, а в нем танцевали золотые пылинки, выхваченные солнцем из-за рваных туч. Девушка шла под дождем, не пытаясь укрыться, наслаждаясь ощущением прохладных капель на коже. Ее короткие черные волосы, промокнув, потемнели до цвета воронова крыла и тяжело спадали на плечи, оставляя влажные следы на дорогой ткани пальто. Этот странный солнечный дождь казался отражением ее собственного настроения — противоречивым и загадочным.

Ее путь лежал мимо узкого переулка, тонувшего в глубокой тени. И именно там, в этом мрачном обрамлении, ее взгляд выхватил знакомый силуэт. Фигура, прислонившаяся к стене, была такой же неотъемлемой частью этого мира задворков, как и ржавые пожарные лестницы.

Она остановилась, и по ее губам скользнула едва заметная, но уверенная ухмылка.
—Ого, кого я вижу! — ее голос, звонкий и насмешливый, разрезал шум дождя. — Неужели это сам Хагаку Ута, пропавший без вести?

Парень оторвался от стены и лениво повернул голову. Его движения были медленными, почти обессиленными, но в глазах, темных и внимательных, читалась привычная настороженность. Он увидел ее — черноволосую девушку, стоявшую под зонтиком, словно на сцене, вся ее осанка, каждый жест дышали превосходством. И эти фиолетовые глаза, сияющие холодным аметистовым огнем, смотрели на него с тем же легким высокомерием, что и два месяца назад.

— Какая неожиданная встреча, — протянул он, и его голос прозвучал глухо, словно сквозь сон. Взгляд его скользнул по ее аккуратной форме и дорогой кожаной сумке. — Это же принцесса из клана Акуме. Уже из своего элитного университета? — он произнес это без издевки, скорее с ленивым любопытством.

Она сделала несколько шагов вперед, каблуки четко отбивали ритм по мокрому асфальту, сокращая дистанцию между их двумя мирами.
—А ты уже второй месяц не появляешься. Ни на лекциях, ни в общежитии. Испарился, — в ее голосе прозвучал неприкрытый упрек, смешанный с любопытством.

— Я решил уйти, — его ответ был простым и окончательным, как удар гонга.

— Что?! — ее глаза расширились от неподдельного шока. Она не могла в это поверить. — Ты совсем с ума сошел? В этот университет полстраны пытается попасть! Это билет в жизнь! А тебя, парня из трущоб, взяли туда только из жалости, потому что ты сирота! Ты должен был цепляться за этот шанс зубами и ногтями!

Ее слова висели в воздухе, резкие и бескомпромиссные. Но вместо того чтобы обидеться или взорваться, Хагаку лишь усмехнулся. Та же старая, наглая ухмылка тронула уголки его губ.

— Я нашел кое-что получше. Решил стать фанатом рэпером, — заявил он и небрежно поднял руку, чтобы она могла разглядеть массивное, искусно сделанное кольцо на его указательном пальце. Металл был темным и матовым, с едва заметной вибрацией, ощутимой даже на расстоянии. — Это мой Фантом-Металл. Он стоит всех твоих учебников вместе взятых.

Между ними повисло напряженное молчание, в котором столкнулись два совершенно разных понимания жизни, два мира, два предназначения. И дождь, и солнце продолжали свой странный, противоречивый танец, предвещая, что их встреча — это только начало.

— Ты ведь знаешь, на что способен этот металл? — недовольно спросила девушка, скептически оглядывая кольцо. Ее взгляд, привыкший оценивать дорогие вещи, не видел в нем ценности — лишь кусок опасного хоть и стильного, металла.

Парень лишь коротко кивнул, и в его глазах, темных и глубоких, как сам переулок, мелькнула знакомая искорка азарта. Та самая, что появлялась перед самой рискованной авантюрой.
—Пошли! — вдруг воскликнул он, резко схватив ее за руку. Его пальцы были твердыми и теплыми, сжимая ее запястье с такой стремительной решимостью, что у нее перехватило дыхание. И он рванул с места, словно унося с собой не просто девушку, а целую тайну.

— А? Что? Куда?! — ее голос прозвучал сдавленно, пока она, спотыкаясь, пыталась поспеть за его широкими шагами. Он не отвечал, лишь уверенно вел ее за собой вглубь лабиринта переулка, где солнечный свет с трудом пробивался сквозь нависающие крыши, а воздух пахл сыростью и старой пылью.

Наконец он резко свернул в темный подъезд и втолкнул ее в свою берлогу. Назвать это «домом» было бы преувеличением — скорее, это была заброшенная комната, приют для всего ненужного. Сломанная мебель, груды книг и бумаг, разбитое окно, заклеенное скотчем и полиэтиленом, который трепетал на ветру. Но в тот момент это не имело никакого значения. Энергия, исходившая от Уты, была сильнее любого хаоса.

Он подвел ее к единственному более-менее целому столу, заваленному проводами и пустыми банками из-под энергетиков, и усадил перед стареньким, гудящим компьютером. Почти насильно он надел на нее массивные, потрепанные наушники, которые пахли пластиком и его шампунем.
—Слушай, — только и сказал он, его палец с тем самым кольцом щелкнул по пожелтевшей кнопке «Пуск».

И мир Шии взорвался.

В ушах у нее зазвучал не просто трек — это был ураган. Мощный, проникающий в кости бит, на который нанизывался четкий, как удар клинка, речитатив. Музыка была грубовата, не отполирована до студийного блеска, но в ней пульсировала невероятная, дикая энергия. Она была живой. И голос... низкий, с хрипотцой и стальным стержнем внутри — это был его голос, Хагаку Уты, который она узнала бы из тысячи, даже если бы он прошептал одно слово в шуме толпы.

Когда трек закончился, в ушах стояла оглушительная тишина. Она медленно сняла наушники, чувствуя, как эхо бита все еще отдается в ее грудной клетке.

— Ну как? — его голос прозвучал тише обычного, но в нем дрожала струна нескрываемого ожидания. Он смотрел на нее, как смотрят на строгого критика, чье мнение важнее всех наград. — Я сам все написал. И бит, и текст.

Шия сделала вид, что раздумывает, закатывая глаза к потолку, покрытому паутиной. Она собрала на своем лице все остатки былого высокомерия и позволила уголку губ дрогнуть в снисходительной, почти незаметной ухмылке.
—Ну... неплохо. Сойдет.

— Ой, да не скромничай! — он рассмеялся, и это был искренний, громкий смех, от которого будто стало светлее в этой темной комнате. Он гордо выпрямился во весь свой рост, и его глаза сияли триумфом. — Это лучшее, что ты слышала в своей жизни, принцесса, и ты это прекрасно знаешь! В твоих глазах все написано!

И с того дня его комната, похожая на берлогу, стала нашим негласным штабом. Воздух там был густым и одурманивающим — не от запаха пыли и старой пиццы, а от гула процессора, ритмов незавершенных битов и наших бесконечных споров о рифмах. Я стала его незваным редактором, его самым строгим критиком и единственным слушателем. Сидя на краю его продавленного дивана, я вытачивала из его сырых, агрессивных строчек алмазные грани, вкладывая в них технику и лоск, полученные в стенах моего университета. В ответ он вручал мне старые, исцарапанные виниловые пластинки, заставлял слушать и объяснял, в чем заключается душа хип-хопа — не в идеальной технике, а в этой хрипотце правды, в этом крике, идущем из самого нутра.

И в один из таких вечеров, когда за окном, словно россыпь фальшивых бриллиантов, зажигались огни ночного города и отбрасывали на стены, покрытые потертыми плакатами, длинные, пляшущие тени, он задал вопрос, который перевернул все с ног на голову.

— А не хотела бы ты стать Фантом-рэпером? — его голос прозвучал не как громкое заявление, а как тихое, почти случайное предложение, брошенное в пространство между нами. Он наблюдал, как я с карандашом в руке выверяла очередную строчку в его потрепанном блокноте.

Моя ручка замерла на полуслове, оставив на полях кляксу. Я ощутила, как под пристальным взглядом его темных глаз, в которых читалась не шутка, а серьезное любопытство, тает мое привычное, отточенное годами высокомерие, обнажая непривычную, почти детскую робость. Этот вопрос был ключом к двери, за которой лежала не просто другая жизнь, а иная реальность.
—Я даже не знаю... — прошептала я, и это была первая искренняя неуверенность, которую я ему позволила увидеть. Признание собственного страха.

— Ладно, хватит, — он мягко прервал мои сомнения, и в его улыбке, обычно такой едкой, была ободряющая теплота. — Ты же Шия! Та самая, что может разнести в пух и прах любой мой куплет одним лишь взглядом. Для тебя нет ничего невозможного!

Он потянулся к заваленной дисками полке и снял оттуда небольшую, чуть потертую коробку из темного дерева. Она была старой, и на ее крышке угадывались следы былой резьбы. Он протянул ее мне, и его пальцы слегка дрожали.
—Открой, — его голос стал тихим, почти шепотом, полным невероятной торжественности, словно он совершал древний ритуал.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я медленно откинула тяжелую крышку. На бархатной подушке, цвета ночного неба, лежал Фантом-металл. Это была не просто безделушка. Это было произведение искусства — изящная подвеска в виде стилизованного демонического лика, от которой отходила тонкая, но прочная цепь. К ней было подвешено единственное перо, выточенное из того же темного металла — длинное, изогнутое, с идеально проработанными бороздками, словно настоящее воронье перо, найденное на краю пропасти. Оно обещало полет и одновременно — падение.

— Я бы хотел, чтобы мы создали дуэт, — сказал Ута, и в его взгляде, пристальном и неотрывном, горела настоящая одержимость. Это был не просто план, это была мания. — Как тебе название... «Oni»?

Я застыла, чувствуя, как тяжесть металла в моей ладони становится не физической, а судьбоносной. «Они». Демоны. Духи-нарушители, сокрушающие установленные порядки. Это был вызов. Всей моей прошлой жизни, строгим правилам клана Акуме, всему тому миру, где мой путь был расписан по нотам. Это был призыв к бунту.

И в тот миг все мои сомнения испарились, сожженные внезапно вспыхнувшим внутри азартом. По моему лицу расползлась уверенная, дерзкая ухмылка, которая теперь означала не снисхождение, а принятие своей новой, подлинной сути. Сути бунтарки. Демона.
—Великолепное название! — провозгласила я, и мой голос прозвучал твердо и звонко, отчеканивая каждый слог.

Я надела подвеску. Замок щелкнул у меня на шее. Металл, холодный вначале, мгновенно согрелся от тепла кожи, и я ощутила странную, едва уловимую вибрацию — как будто тихую, спящую музыку, что ждала своего часа, чтобы вырваться наружу и перевернуть весь мир.

И с этого дня началась наша карьера Фантом-рэперов.
Это было потрясающее время. Дни, по которым я скучаю до сих пор. Мы парили на самой вершине успеха, став второй по популярности группой после непобедимых «Buraikan». Наши имена — «Oni» — гремели в каждом районе, а Фантом-металл на моей шее сиял в такт сердцебиению толпы. Но для моего отца, непоколебимого главы клана Акуме, этот оглушительный успех был лишь постыдной блажью.

Сцена разворачивалась в его кабинете — помещении, где воздух был таким же тяжелым и холодным, как и мраморные полы. Стены, увешанные портретами предков, казалось, смотрели на меня с немым осуждением.

— Отец, ты не можешь просто запрещать мне заниматься тем, что я люблю! — мой голос прозвучал громко, эхом отражаясь от высоких потолков, но внутри я чувствовала себя девочкой, пойманной на шалости.

Он стоял за своим массивным дубовым столом, его осанка была прямее стального прута. — Я твой отец и глава этой семьи, — его слова падали, как удары молота. — И я еще как могу! Хватит этой… этой фигни! — он с презрением выдохнул слово, от которого я вздрогнула. — Выбирай: либо твой хип-хоп, либо семья.

От этих слов у меня перехватило дыхание. — Ты… заставляешь меня выбирать? — прошептала я, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам, застилая взор ненавистной влагой. Но его лицо оставалось высеченным из гранита — твердым и бескомпромиссным.

— Да! — прозвучал безжалостный вердикт.

И в тот миг, когда сердце готово было разорваться от боли, его осколки сложились в холодную, острую решимость. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и посмотрела на него прямо, высушив слезы силой одной лишь воли.
—Тогда мой выбор сделан.

Я резко развернулась и направилась к двери, где уже стоял скромный, но предательски набитый чемодан — очевидно, его приготовили заранее, не сомневаясь в моем решении. Это был последний, безмолвный удар.

Когда моя рука легла на холодную бронзу ручки, его голос, полный ледяного гнева, настиг меня:
—Тогда забудь, что у тебя есть семья!

Эти слова вонзились в спину острее любого ножа. Мое сердце не просто упало — оно разбилось, оставив внутри ледяную пустоту. Но я не обернулась. Не позволила ему увидеть, какую рану он нанес. Я вышла из особняка с высоко поднятой головой, словно покидая поле боя, на котором только что потеряла все.

У подножия лестницы, окутанный вечерними тенями, меня ждал Ута. Он стоял рядом со своим байком, и в его глазах читалось понимание и тихая ярость за меня. Он не сказал ни слова, лишь крепко взял меня за руку, словно боясь, что я исчезну. Его пальцы были теплыми и шершавыми — прикосновение другого мира, мира, который я только что выбрала. Он усадил меня на байк, и в следующий миг мы помчались прочь, оставляя позади освещенные окна моего прошлого.

В одном из этих больших, парадных окон, как мне показалось, я уловила знакомый силуэт. Но я не стала вглядываться.

Ветер хлестал меня по лицу, смывая остатки горьких чувств. Ута что-то кричал мне через плечо, вероятно, слова поддержки, но я не расслышала. Я лишь наклонилась ближе к его спине и произнесла с ледяным спокойствием, в котором таилась вся моя боль:
—Молчи, Ута...

Он умолк. И мы просто мчались вперед — в грохот байка, в ночь, в наше неопределенное будущее, где у меня остался только он, музыка и наше демоническое имя — «Oni».

Этим же вечером, после побега, который отнял все силы, его комната стала нашим ковчегом в бушующем мире. Воздух, как обычно, был наполнен гулом компьютера. Ута, уткнувшись в монитор, с сосредоточенным видом редактировал новую песню, накидывая слои битов — агрессивных и ритмичных, будто пытаясь выжечь нашей музыкой ту боль, что таилась в тишине. Я сидела, поджав ноги, на его диване, пытаясь что-то черкать в блокноте, но строки расплывались перед глазами, а карандаш выскальзывал из ослабевших пальцев. Усталость — не только физическая, но и душевная — накрыла меня тяжелым, теплым одеялом. Я не заметила, как голова сама собой склонилась и нашла опору на его плече.

Парень вздрогнул от неожиданности, и его пальцы замерли над клавиатурой. Он повернул голову и увидел меня, спящую с безмятежностью ребенка, на его потрепанной куртке. Жесткая улыбка, с которой он работал, смягчилась, стала усталой и по-настоящему нежной. Он осторожно, движением, полным какой-то почтительной бережности, приподнялся, чтобы не разбудить меня, затем аккуратно подхватил на руки и перенес на свою неширокую кровать.

Укрыв меня одеялом, он на секунду задержался, глядя на спящее лицо, с которого наконец-то сгладились все маски — и высокомерие, и боль. Затем он лег рядом, повернувшись на бок, чтобы смотреть на меня, и на его губах застыла тихая, довольная улыбка. Казалось, в этом хаотичном мире все стало на свои места.

Но тут, сквозь сон, я пробормотала что-то неразборчивое, а потом четко и ясно, с отголоском привычного своенравия даже в бессознательном состоянии:
—Отвернись...

Ута фыркнул — короткий, сдавленный смешок, в котором смешались досада, удивление и понимание. Даже во сне она оставалась собой — неприступной принцессой из клана Акуме. Он с легким, преувеличенно театральным вздохом выпустил ее из своих объятий, в которых едва успел ее удержать, и с комичной покорностью перевернулся на другой бок, спиной к ней.

В комнате снова воцарился тихий гул компьютера, но теперь его звук смешался с ровным дыханием двух одиноких душ, нашедших друг в друге приют. И даже повернувшись спиной, он чувствовал ее тепло, и это было куда важнее любых слов.

На утро меня разбудил не солнечный свет и не щебет птиц, а легкий, но уверенный щелбан в лоб. Я недовольно промысла,пытаясь укутаться в одеяло с головой, но назойливая рука уже стащила его.

— Вставай, соня, — над моим лицом возникло ухмыляющееся лицо Уты.

Я приоткрыла один глаз, готовясь огрызнуться, но тут же зажмурилась от яркого света. В следующий миг он сунул мне в руки чашку с дымящимся кофе. Горький и бодрящий аромат заставил меня окончательно проснуться.

Присев на край кровати, он устроился поудобнее и стал наблюдать, как я делаю первый, осторожный глоток. Горячая жидкость обжигающе разлилась теплом, прогоняя остатки сна. В его глазах читалось какое-то странное, затаенное ожидание.

И в этот уютный, почти мирный миг он обрушил на меня свои слова, произнеся их с непривычной, почти неловкой серьезностью:

— Шия... Ты мне нравишься. Давай встречаться.

От неожиданности я поперхнулась. Глоток кофе пошел не в то горло, вызвав приступ кашля. Слезы выступили на глазах, а он сидел рядом, с глупой и виноватой ухмылкой, похожий на школьника, признающегося в любви.

  — И это лучшее, что ты мог придумать? Будить девушку щелбаном и сразу делать предложение? Ты совсем идиот? — но сказано это беззлобно, а по ее покрасневшим ушам видно, что она смущена.

— Ты мне уже давно нравишься. Я не хочу упускать тешь, — произнес он, и в его голосе не было привычной насмешки, только чистая, обнаженная серьезность.

Вместо ответа я с вызовом подняла бровь и с наслаждением вылила остатки кофе ему на футболку. Он аж подпрыгнул на месте — жидкость была все еще горячей.

— Ай! Черт! — фыркнул он, глядя на расползающееся бурое пятно.

Но его возмущение застряло в горле, когда я с победоносной ухмылкой резко толкнула его на кровать. Он рухнул на матрас с легким «бух», и прежде чем он успел что-то сообразить, я уже оказалась сверху, сковывая его ноги своими.

— Позвольте помочь вам переодеться ? — прошептала я игриво, запуская пальцы в край его мокрой футболки.

Он замер, его дыхание участилось. В его темных глазах плясали искорки шока, азарта и предвкушения. Я медленно, не сводя с него взгляда, стянула футболку через голову и отбросила в сторону. Наклонившись так, что мои губы почти касались его уха, я выдохнула:

— Я согласна.

И прежде чем он смог обрадоваться, я затянула его в долгий, глубокий поцелуй, в котором растворились все наши споры, все обиды и вся та невысказанная нежность, что копилась все эти месяцы.Его купи легли мне на талию притягивая меня ближе...

---

Все было хорошо. Слишком хорошо. Наша музыка гремела, «Oni» становились легендой подполья, а каждый день, прожитый рядом с Утой, был похож на маленькую победу. Я почти забыла вкус того старого мира — мира правил, условностей и ледяного одиночества в стенах родового особняка.

Почти.

Письмо пришло без предупреждения. Лаконичное и безличное, как официальное уведомление: «Отец желает тебя видеть». Сердце сжалось в предчувствии бури. И вот я снова сидела в его кабинете, в том самом кожаном кресле, что казалось мне когда-то электрическим. Запах старого дерева, воска и власти был все тем же. Он сидел напротив, и время, которое я провела вдали, будто стерлось. Он выглядел… постаревшим.

— Ты, как старшая дочь клана Акуме, должна помочь семье, — его голос прозвучал неуверенно и грубо, будто слова, означающие просьбу, резали ему горло. Он не умел просить. Особенно меня.

Холодная, язвительная усмешка сама сорвалась с моих губ.
—А разве у меня еще есть семья? — спросила я, глядя на него прямо. — Я ведь должна была забыть об этом, помнишь?

Он сжал губы, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что я не ожидала увидеть — не гнева, а усталой боли.
—Я… извиняюсь за это, — он выдохнул, и эти слова дались ему дорогой ценой. — Но сейчас это неважно. Ради будущего нашего клана… ты должна выйти замуж за сына семьи Син.

Это прозвучало как приговор.
—Ни за что в жизни! — я вскочила с места, готовая развернуться и уйти, как сделала это тогда. Но в этот момент он снова закашлялся.

Это был не просто кашель. Это был надрывный, влажный хрип, вырывавшийся из самой глубины легких. Он схватился за грудь, его лицо побелело, и на лоб выступили капли пота. В этом звуке было нечто большее, чем просто болезнь — из него потихоньку уходила жизнь. И он, всегда такой несокрушимый, вдруг выглядел хрупким.

Когда приступ прошел, он поднял на меня взгляд, и в нем не осталось ничего, кроме отчаянной мольбы.
—Прошу… — его голос был тих и прерывист. — Я соглашусь на любые твои условия… только помоги семье. Спаси нас.

Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри меня бушевала война. Любовь к отцу, которую я тщательно хоронила все эти месяцы, сражалась с обидой, с предательством, с новой жизнью, которую я построила с таким трудом. Я любила его. Черт возьми, я все еще любила этого упрямого, жестокого старика.

И тогда родился не просто ответ, а ультиматум. План мести и единственный способ сохранить хоть какую-то власть над своей судьбой.
—Хорошо, — прошептала я, и мой голос прозвучал звеняще-четко в гробовой тишине кабинета. — Но если я выйду замуж… если я продам свою свободу ради спасения клана… то я стану его главой. Не в будущем, не после тебя. Сразу. Я стану главой клана Акуме.

Отец замер. Он смотрел на меня, и в его усталых глазах читалось не возмущение, а… уважение? Горькое понимание? Он медленно выдохнул, и в этом выдохе была капитуляция.
—Хорошо, — смиренно произнес он.

Я выиграла эту битву. Но почему же тогда в горле стоял ком, а сердце разрывалось на части? Я только что подписала договор, который мог разрушить все, что было для меня по-настоящему важно.

---

Когда я рассказала Уте о решении, ставшем договором с дьяволом, он не кричал и не спорил. Он лишь смиренно кивнул, опустив голову, чтобы я не видела боли в его глазах. Но я видела. Я всегда видела его настоящим.

Я обняла его со спины, прижалась щекой к его лопаткам и прошептала на ухо, вкладывая в слова всю нашу дерзкую надежду:
—А кто сказал, что замужняя глава клана не может иметь любовника?

Ута тихо усмехнулся. Это был горький, но все же смех. Смех, в котором была наша общая авантюра и обещание бороться, даже когда все правила против тебя.

Но все наши планы рухнули в ту ночь в клубе «Paradox». Мы не должны были соглашаться на это выступление. Это была ловушка, и мы в нее попали.

Когда здание задржало и с потолка посыпалась штукатурка, начался ад. В дыму и хаосе Яша пропал в глубине коридоров. И тогда Ута повернулся ко мне. В его глазах не было страха — только решимость. Решимость спасти меня. Он сорвал с своего пальца кольцо — свой Фантом-металл — и надел его на мой палец. Его руки были твердыми, а взгляд — безоговорочным.

— Прости, принцесса, — произнес он тихо, и его взгляд на мгновение встретился с Шурой, без слов приказывая ему: «Выведи ее. Спаси».

И тогда меня охватила всепоглощающая паника.
—Нет! Нет! Ута! — Я сопротивлялась Шуре, цеплялась за воздух, за рукав Уты, который уже отдалялся. — Я ненавижу тебя! Слышишь! Ненавижу, Хагаку Ута!

Я кричала это в истерике, пока Шура силой не вытащил меня на холодную улицу. Я обернулась ровно для того, чтобы увидеть, как вход рушится, погребая его под тоннами бетона и стали. И тогда рухнул не просто клуб. Рухнул мой мир. С его последним вздохом погас свет.

Я выполнила договор. Я вышла замуж за незнакомца из клана Син. Смерть отца, наступившая вскоре после этого, стала последней каплей, переполнившей чашу моего отчаяния и гнева. Во мне не осталось ничего, кроме холодной, расчетливой ярости.

Я не просто развелась. Я уничтожила их. Используя все влияние клана Акуме, я доказала измены мужа и через суд забрала все, что могла. А потом, хладнокровно и методично, я отняла у семьи Син их семейный бизнес. Это была не месть. Это было возмездие.

И среди всего этого хаоса, среди пепла моей старой жизни, оставался он — наш сын с бывшим мужем . Его глаза с каждым днем становились все больше похожи на глаза отца. Я растирала его одна, и в песнях, что я пела ему вместо колыбельных, звучали отголоски наших с Утой битов. Я стала главой клана, железной леди, которой все боялись. Но по ночам, глядя на спящее лицо сына и касаясь холодного металла кольца на своем пальце, я вспоминала девушку с фиолетовыми глазами, которая когда-то была жива, и парня из трущоб, который подарил ей целую вселенную в старой комнате с разбитым окном.

Когда умер Ута ,вместе с ним умерла и музыка  Oni....

________
Вот такая главушку я старалась :'3
Дашь луна^^