Треваниус

Хана 17 лет . Я умерла, но ещё жива.
Стоять над могилой мамы это тяжело

Я подошла к  чёрному «Мерседесу» на парковке у школы, и тихо позвала водителя:

— Марко

Он кивнул, открыл дверь, и я села в машину, чувствуя, как пальцы ещё ноют после урока — учитель снова ругал меня за то, что я промахнулась по ноте. Его руки были резкими, когда он показывал, как надо играть, а я старалась, но что-то всё время шло не так — ноты убегали, пальцы запутывались.

Машина плавно выехала с улицы, и я смотрела в окно на проносящиеся мимо здания. Домой — в этот огромный особняк, где тихо, холодно, и где я не хочу быть.

Когда мы подъехали, ворота медленно разъехались, и Марко заглушил мотор. Я выдохнула и вышла, ощущая, как боль в пальцах отдаёт в кистях, словно кто-то их сжимает слишком крепко.

Только я сделала шаг в сторону двери, как вдруг изнутри послышались громкие крики. Резкие, пронзительные — и в них была не только ярость, но и что-то... смертельное.

Я застыла, сердце ухнуло вниз. Не думая, я бросилась внутрь, туда, где горе и страх смешались в один ужасный звук.

Я бежала по длинному, холодному коридору особняка, который для меня всегда был больше тюрьмой, чем домом. Здесь, в этом месте, где стены пропитаны страхом и властью, я знала одно — слабость здесь не прощают. Албания… моя родина — страна, где мужчина диктует правила, а женщина лишь тень, которую можно передать по наследству или отдать в жёны ради сделок и силы. Любовь здесь — пустое слово, а семья — оковы, с которыми родился и с которыми умрёшь.

Я услышала крики ещё за поворотом, они рвались из глубины дома. Сердце застучало быстрее — это были не просто голоса, это был вопль боли и безумия.

Заглянув на кухню, я увидела лежащего на полу Карла — нашего повара. Его рубашка была в крови, руки он крепко прижимал к животу, пытаясь остановить поток, который уже казался бесконечным. Его лицо — белое, словно полотно, а глаза полны ужаса, словно он только что увидел собственную смерть.

Рядом стоял отец. Он бил маму — пощёчины, быстрые и болезненные. Никогда прежде я не видела его таким. Он всегда был холоден и строг, но насилие — это было то, что пряталось за закрытыми дверями, о чем даже думать страшно.

Мои ноги предательски замерли, но сердце вырывало из груди желание кричать и бежать к ней, защищать, что осталось.

Отец повернулся и бросил взгляд, который будто резал меня насквозь. Его голос был как приговор — я не могла подойти.

Охранник Чак схватил меня, силой оттащил в сторону, но я не могла оторвать глаз от матери. Её лицо — искажённое болью и кровью — было одновременно хрупким и непоколебимым. Она шептала, что я должна выжыть.

И в этот момент отец пошёл к ней с пистолетом. Я закричала, рвалась, кусала Чака, но он был как скала.

«Запри её!» — услышала я приказы, и дверь за мной захлопнулась.

Мой мир, который я знала, разрушился в одно мгновение. Я выросла в мафии, в этом безжалостном мире, где даже кровь не гарантирует защиту.

Чак подхватил меня на плечо, его руки были крепкими, как кандалы, и я не могла вырваться. Он донёс меня до моей комнаты и бросил на кровать так, что подушку сдвинула с места. Я попыталась встать, но он уже щёлкнул замком за дверью.

Я стала бить кулаками в дверь, крича, чтобы меня выпустили, чтобы кто-нибудь остановил этот ужас. Слёзы текли по щекам, горькие и горячие, словно я сжигала себя изнутри.

Из первого этажа  доносились приглушённые стоны — боли и страха. И вдруг — выстрел. Один. Тотальный, холодный звук, который разорвал всё внутри меня.

— Нет! — вырвалось из меня с последним остатком сил, и я опустилась на пол, прижавшись к холодной стене.

В голове всплыли воспоминания — я случайно увидела их в библиотеке: мама и Карл. Они целовались, украдкой, в тени полок с книгами. Это была тайна, которую я не должна была знать, но знала. В мире мафии никто не верен браку, особенно мужчины. Это были семейные тайны — тихие предательства.

Моя тайна — измена мамы. Я не знала, сколько времени прошло, пока голоса  стихли, а комната погрузилась в полумрак. Я сидела там, в темноте, одна с тяжёлой правдой, которая изменила всё.

Утро

Я не спала всю ночь сидела на полу и думала где сейчас мама, повернула голову от резкого хлопка. Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что сквозняк сбросил с комода тетрадь. Её страницы шуршали на полу, как сухие листья. Было темно. За окном только лёгкая серость — раннее, глухое утро. Время, когда обычно всё ещё спят. 04:00.

Он влетел в комнату, как буря — босой, с растрёпанными волосами и глазами, в которых не было ничего человеческого. Мой отец.

Я не успела даже вскрикнуть, как он схватил меня за горло. Мои пятки оторвались от пола, я врезалась спиной в стену. Он сжимал шею с такой яростью, будто хотел стереть меня с лица земли. Воздуха не хватало. Горло горело. Всё тело начало дёргаться в попытке вдохнуть хоть каплю.

— Ты знала?! — рычал он. — Ты знала, что эта тварь изменяла мне?!

Я мотнула головой, насколько смогла. Хотела сказать «нет», выдохнуть хоть слово, но язык был бесполезным. Из глаз брызнули слёзы — не просто от боли, от ужаса. Он смотрел прямо в меня, и в его взгляде не было ни отца, ни человека. Только зверь.

— Говори! — завопил он.

— Н… нет… — прохрипела я.

Его пальцы ещё сильнее сжались, потом резко отпустили. Я рухнула вниз, на колени, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Он не ждал, пока я встану. Хватил за руку, резко дёрнул . Я зашлась в кашле, пока он тащил меня к двери.

— Где она?! — крикнула я срывающимся голосом. — Папа... где мама?..

— Хочешь увидеть? — прорычал он, не оборачиваясь.

Я едва успевала за ним, ступни скользили по плитке, босые. Пол был ледяным. Мы вышли в коридор, и я увидела Марту. Она стояла с тряпкой в руке у стены, как будто ничего не происходило. Марта… женщина, которая работала у нас столько лет. Она мыла полы, носила чай, приносила еду, иногда даже гладила мне платья.

Я рванулась к ней, почти моля:

— Марта… пожалуйста… помоги…

Она посмотрела на меня. Долго. Сухо. Без эмоций. И отвернулась, будто не слышала. Меня снова дёрнули вперёд.

Мы шли по коридору, потом по лестнице — вниз. Он тянул меня, как мешок с мусором, и я не могла ничего изменить. Я умоляла, дрожащим голосом:

— Папа, мне страшно... что ты делаешь?..

Он не ответил. Слышал, но молчал.

Мы вышли во двор. Лёгкий дождь моросил с самого неба. Воздух был холодным, сырость пробирала до костей. Я была в тонком платье — ткань быстро прилипла к телу, волосы намокли и липли к щекам.

Я оступилась на плитке, счесала ногу — кровь смешалась с грязью, капала в лужу, которую я даже не заметила. Я шла босая, как будто сама себе не принадлежала.

Задний двор выходил к лесу. Небо было низким, почти давящим, деревья чернели, как силуэты в кошмаре. Он тянул меня туда — в сырой, мокрый мрак, где всё пахло гниющей землёй и мокрой листвой.

— Куда мы идём?! — крикнула я, срываясь на плач. — Папа, пожалуйста… пожалуйста…

Он даже не обернулся. Голос был сухим, как металл:

— Ты же хотела её увидеть.

Внутри меня будто что-то оборвалось. Нет. Только не это. Не так. Не с ней.

— НЕТ! — закричала я, вырываясь. — Ты не мог… ты не мог с ней так поступить!

Он резко остановился. Развернулся и потянул меня за собой в сторону свежевскопанной земли. Земля была чёрной, рыхлой, блестела от дождя.

Он смотрел на неё, потом на меня. Холодно. Жестоко. И с каким-то торжеством:

— Вот здесь лежит эта шлюха.

Я почувствовала это его взгляд. Он был другим. Не гневным. Не звериным. Он смотрел, будто видел что-то, что не хотел видеть. Его лицо дрогнуло. Он видел Анастасию. В моих чертах. В моей боли. В моём сломленном теле.

Ты даже плачешь, как она, прошептал он почти с отвращением.

Такая же. Такая же, как она, чертова предательница...

Он резко схватил меня за подбородок, приподняв лицо вверх, заставив посмотреть ему в глаза.

Я не позволю тебе стать ей, процедил сквозь зубы. Поэтому ты выйдешь замуж. Ты больше не моя дочь. С этого дня ты принадлежишь другому.

— Нет… — прошептала я, покачивая головой. — Папа, ты… ты не можешь…

Он медленно развернулся ко мне. Дождь стекал по его лицу, по его пальцам, капал с подбородка. В его глазах не было ни сочувствия, ни сожаления.

— Я уже всё решил.

— Но мне… мне семнадцать! — крикнула я, срывая голос. — Ты не можешь меня отдать как вещь! Я ребёнок! Я не…

— Так кто тебя будет спрашивать? — перебил он, шагнув ближе. Его голос стал опасно ровным. — Здесь не школа. Здесь не сказка. Это Албания, Хана. Это клан. И в нём нет места для соплей.

— Но ты же отец! — я вскочила, грудь тяжело вздымалась. — ТЫ должен меня защитить, а не... не...

— Я защищаю честь. А ты её опозорила, — его взгляд обжигал. — Ты знала об измене матери и молчала. Значит, ты — её отражение. И я не позволю повторить ту же ошибку.

Он шагнул ближе, его рука схватила меня за плечо.

— Он тебя перевоспитает, — выдохнул он, почти с ядом.

— Кто?! — взвизгнула я, в отчаянии.

Он усмехнулся. Это была не улыбка — это был приговор.

— Барс.

Я сделала шаг назад, сердце остановилось на долю секунды. Это имя било в грудь, как молот.

— Ты… ты с ума сошёл, — прошептала я, дрожа. — Он же…

— Он — зверь, — отец перебил меня. — Именно такой и нужен тебе. Чтобы выбить из тебя Анастасию.

Я пыталась выдохнуть, но не смогла.

Барс... я видела его только однажды, издалека. Он был похож на камень, оживший ради насилия.

Рост под два метра. Суровое, обветренное лицо. Тело — будто выточенное из скалы: плечи шире дверного проёма, руки как у палача. Шрамы на костяшках пальцев, тяжёлая походка. В каждом его движении — угроза. На подбородке — щетина, губы жёсткие. Глаза — тёмные, почти чёрные, без дна. Он курил сигару, не глядя ни на кого, словно мир был для него декорацией.

— Он не человек… — прошептала я, задыхаясь. — Он чудовище…

Отец подошёл вплотную и наклонился.

— И именно поэтому ты станешь его женой.

Он оставил меня стоять в грязи, с промокшей на сквозь, разбитой ногой и душой, которая кричала, но её никто не слышал.

Главы выходят каждые 2 дня