Глава 1: «Каменное чрево и кровавые росы»
Ганновер, 1832 год.
Особняк Хартманнов стоял на окраине Ганновера, словно гигантский гроб, забытый на краю кладбища. Его стены, покрытые чёрным плющом, впивались в камень когтями ядовитых побегов, а узкие окна с витражами-глазницами следили за городом, не моргая. Внутри царил вечный полумрак — тяжёлые бархатные шторы, прогнившие по краям, не пропускали солнечных лучей. Воздух был густ от запаха ладана, воска и кисловатого душка, будто где-то в стенах гнили яблоки, брошенные в подвал вместе с грехами поколений.
Граф Людвиг Хартманн, последний отпрыск проклятого рода, правил этим каменным чревом с безжалостностью палача. Даже часы в доме били по его воле — ровно в полночь, отсчитывая секунды до следующего наказания. Утро Эриха начиналось со стука трости в дверь. Шесть часов — пора на молитву. Колени на каменном полу часовни, губы, шепчущие псалмы, спину, сгорбленную под взглядом распятия с лицом, искажённым немой мукой. «Domine, exaudi orationem meam...» — голос отца скрипел, как ржавые петли. Эрих пропустил строфу — удар трости хлёстко отозвался между лопаток. Он не вскрикнул. Такие побои стали частью его рутины.
Завтрак подавали в молчании. Чёрный хлеб, вода, яблоко с червоточиной. Эвелина, его младшая сестра, сидела напротив, пряча под столом куски сахара, украденные из кладовой. Её пальцы, тонкие как птичьи кости, дрожали, когда она незаметно подсовывала ему сладкие кристаллы. Отец видел всё, но молчал. Лишь раз, когда Эвелина прошептала шутку, он вылил ей на платье ледяной суп. «Смех — для шутов. Ты — Хартманн», — сказал он, не глядя. Пятно на ткани позже стало коричневым, как старая кровь.
Уроки фехтования проходили в зале с высокими окнами, затянутыми траурным тюлем. Людвиг вручал сыну рапиру, и лезвия начинали танец, высекая искры. Удар в плечо, укол в бок — Эрих стискивал зубы, пока отец рычал: «Слабость недостойна Хартманна!». После, когда он полз в свою комнату, пряча кровавые пятна под рубашкой, Эвелина ждала его в саду.
Сад был их убежищем. Сорняки пробивались сквозь трещины в плитке, а статуя ангела с отбитым лицом — единственное, что осталось от матери — смотрела в пустоту. Здесь Эвелина собирала одуванчики, называя их «звёздами», а Эрих читал ей стихи из потрёпанной книги, украденной из отцовской библиотеки. «И тьма не вечна...» — декламировал он, но стихи прерывал звон колокола. Полдень. Пора на урок теологии.
В кабинете отца, как и всегда, пахло пергаментом и гарью свечей. На столе лежал фолиант с генеалогическим древом рода. Прадед Вильгельм, старый тиран и деспот. Бабка Грета, сжёгшая деревню из-за оскорбления. Эрих переписывал страницы, пока пальцы не немели. Чернила растекались, превращая буквы в кляксы. «Неряха!» — Людвиг швырнул лист в камин. Искры поползли по ковру, но граф затушил их сапогом. «Снова».
Ночью Эрих пробирался в запретную комнату матери. Запертая на железный засов, она хранила запах лаванды и безумия. В шкатулке под кроватью он нашёл её дневник. Строки, написанные дрожащей рукой, плелись как паутина:
«Людвиг знает. Он видит, как стены дышат. Сегодня я слышала голос в камине — он звал меня в пепел...»
На последней странице — засохший цветок, похожий на те, что Эвелина собирала в саду.
Чердак, заваленный сундуками, стал их крепостью. Среди прадедовских дневников и паутины они находили «сокровища»: карту с отметкой пиратского острова, кинжал с рубином, который Эвелина называла «сердцем дракона», перо, якобы принадлежавшее фениксу. Здесь, под свинцовым небом, Эрих рассказывал сестре о кораблях с алыми парусами и землях, где нет отцов. «Мы уплывём!» — шептала она, а её смех звенел в жутких стенах комнаты.
Последний день начался с грома. Эрих опоздал на молитву — трость рассекла ему ладонь. В саду Эвелина, как всегда, собирала «звёзды». «Из них будет вино!» — крикнула она, но её голос перекрыл лошадиный храп. Разъяренный жеребец, сорвавшись с привязи, пронёсся по двору. Эрих видел, как сестра обернулась, как её белое платье мелькнуло в воздухе, как копыто ударило в висок. Время замедлилось. Кровь брызнула на камни, смешавшись с дождём, который так и не пролился.
Дворянин, хозяин коня, швырнул няне кошель:
— Чтобы не позорили район...
Отец стоял на крыльце, лицо неподвижное, как у статуи. «Уберите это», — сказал он, указывая на тело.
Эрих стоял не в силах произнести и слова.
На следующий день после смерти Эвелины особняк Хартманнов замер, словно притаившийся зверь. Эрих проснулся от тишины — даже часы не били. Отец приказал остановить их, будто время потеряло смысл. На столе в столовой лежал платок сестры, а няня Марта, рыдая, стирала с камней её кровь. Эрих взял его, спрятав под рубашку. Ткань была холодной и липкой.
Дождавшись ночи, Эрих вылез из окна своей комнаты. Он с опаской подобрался к дереву стоявшему около ворот и забрался на него. После чего прыгнул за ворота. Удар об землю был болезненным, но ему было все равно. Он бежал, не оглядываясь. Без вещей, без плана — только медальон, найденный на чердаке, жёг карман. До города он добрался только к утру. Ганновер встретил его рынком, где торговцы орали, как стая ворон, и воришками, копошившимися в толпе. Первую ночь он провёл под мостом, сжимая в кулаке платок, чтобы запах крови Эвелины заглушал вонь канавы.
Голод превратил его в тень. Он воровал хлеб у пекарей, выхватывая булки из печей обожжёнными пальцами, пил воду из луж, смешанную с дождевой грязью. Его некогда светлые блондинистые волосы почернели от налипшей грязи, а янтарные глаза больше не отдают таким блеском. Иногда его подкармливали куртизанки из квартала у реки — женщины с лицами, как у выцветших кукол, находившие в его глазах что-то знакомое. «Ты как мой брат, — говорила одна, наливая ему вино. — Он тоже смотрел в никуда».
Через месяц Эрих начал видеть её. Эвелина появлялась в толпе — мелькнув белым платьем, исчезала за углом. Однажды ночью она села рядом у костра бродяг. «Ты мог спасти меня», — прошептала, а когда он протянул руку, её лицо расплылось в дыму. Бродяги крестились, тыча в него палками: «Дьявол!»
К зиме он добрался до Франкфурта, нанявшись подметальщиком в трактир «Три ворона». Хозяин, толстяк с лицом похожим на свинное, платил гроши, но давал ночевать в конюшне. Там, среди лошадиного пара и сена, Эрих читал украденную книгу — «Фауста» Гёте, — тыча пальцем в строки:
«Ты, верно, ада колыбель узнал?»
Он не понимал слов, но голос Мефистофеля звучал в голове как отец.
Однажды в трактир вошёл незнакомец в плаще цвета запёкшейся крови. Он наблюдал, как Эрих драит пол, их взгляды встретились нависла небольшая пауза, после чего незнакомец бросил монету.
— В Париже ищут таких, как ты. В кабаре «Чёрный нарцисс»... Там ценят тех, кто видит то, чего нет.
Монета оказалась проколотой — дыра насквозь, как пулевое ранение. Возможно, увидев в этой информации свет надежды Эрих собрал все свои накопленные деньги и отправился в путь.
Дорога в Париж заняла два долгих года. Эрих спал в стогах, ел сырые коренья, а по ночам Эвелина шла за ним, шелестя платьем. «Ты убьёшь их всех?» — спрашивала она, но он закрывал уши, напевая колыбельную, которую мать пела ему в детстве и медленно сходил с ума.