Последняя попутчица.
Летний день в Алма-Ате стоял тихий и ленивый. Солнце уже перевалило за полдень, выжигая пыльные дороги и выцветшие от жары склоны гор.
Воздух дрожал от зноя, а редкие машины проносились по трассе, оставляя за собой длинные шлейфы пыли.
Молодая девушка, студентка, сидела на старой деревянной лавочке у обочины. Рядом — две тяжёлые сумки. Она время от времени поглядывала вдаль, туда, где дорога исчезала за поворотом.
Автобус не приходил слишком долго.
И вдруг, словно по заказу судьбы, рядом с ней с характерным тарахтением остановился старый, потрёпанный мотоцикл грязно-голубого цвета. К нему было приделано дополнительное сиденье и маленький багажник.
За рулём сидел дед лет семидесяти.
Жизнь явно не пожалела его: длинные седые волосы, собранные в небрежный хвост, морщинистое лицо, поношенное временем, и круглые, грязные очки с маленькими стёклами.
— Доченька, а ты чего здесь сидишь? — слишком бодро спросил он. — Тебя не подвезти?
Девушка сразу оживилась. Улыбнулась, поднялась, подхватывая сумки.
— Да, мне бы до Вишнёвки доехать. Я на автобус опоздала.
— До Вишнёвки… — протянул дед, будто прикидывая. Огляделся по сторонам. — А садись! Заедем. Грех не помочь.
Девушка уже сделала шаг к мотоциклу, но вдруг замерла.
У деда не было одной ноги.
Она невольно посмотрела на протез.
— Да ты не бойся, садись! — усмехнулся он. — Я нормально вожу.
— Точно? — неуверенно спросила она.
— Конечно!
Она колебалась всего секунду.
— Ну… ладно.
Мотоцикл резко сорвался с места, поднимая пыль.
— А как звать-то тебя? — крикнул дед сквозь шум ветра.
— Дана! А вас?
— Дядя Вася!
— Приятно познакомиться, дядь Вась!
— И мне, и мне… — отозвался он.
Несколько минут они ехали молча. Ветер бил в лицо, дорога тянулась вперёд, и напряжение постепенно отпускало.
— А чего в наших краях? — снова крикнул он.
— Мама сюда переехала, после того как отец умер… — ответила Дана. — Езжу, помогаю ей.
— Правильно… помогать надо, — пробормотал дед.
Снова тишина.
И неожиданно — резкий поворот.
Мотоцикл свернул с основной трассы на более узкую, почти заброшенную дорогу.
— Подождите! — крикнула Дана. — Нам же не туда!
Ответа не было.
— Дядь Вась! Вы меня слышите?!
Мотоцикл продолжал ехать.
Слишком уверенно.
Слишком спокойно.
— Мы далеко отъехали! Вы слышите меня?!
Наконец, спустя ещё несколько минут, мотоцикл остановился в глухом, пустом месте среди гор.
Ни души.
Только ветер.
Дед снял шлем.
— Спасибо вам большое… — поспешно сказала Дана, пытаясь слезть. — Дальше я сама…
Она едва успела поднять сумки.
Резкий рывок.
Боль.
Он схватил её за волосы.
— Ай! Что вы делаете?! Отпустите!
Дед обошёл мотоцикл, странно, неровно передвигаясь на одной ноге, но при этом — удивительно быстро.
В следующую секунду из-под его пиджака блеснул нож.
Лезвие упёрлось ей в горло.
— Раздевайся, шлюха. – тихо сказал тот.
Дана замотала головой, задыхаясь от ужаса.
— Пожалуйста…
— Давай, давай.
Рука с ножом чуть сильнее надавила.
Ей ничего не оставалось.
Дрожащими пальцами она начала расстёгивать пуговицы.
На следующий день.
Прокуренный кабинет следственного отдела.
Скрип печатной машинки разрезал тишину.
Шалкар печатал, не отрывая взгляда от листа, вслух проговаривая текст:
— «14 августа на пути в село Вишнёвка было найдено тело девушки. Предположительно 25–30 лет. Убитая была изнасилована, облита соляркой и сожжена…»
Он на секунду замолчал, стиснув зубы.
— «В районе грудной клетки, в области сердца, обнаружены множественные ножевые ранения, несовместимые с жизнью. Отпечатков пальцев и иных улик не обнаружено…»
Думан стоял у окна, курил, не оборачиваясь.
— Пятая, — тихо сказал он.
Шалкар кивнул.
— «…в связи с совпадающим почерком убийств, специальный отдел предполагает наличие серийного преступника, действующего в районах сёл Вишнёвка, Кутырлы, Аршал и Октябрьская…»
Дверь скрипнула.
Зарина вошла в кабинет, плотно притворив за собой дверь. В руках она держала тонкую, замусоленную папку — не из официального архива, скорее из тех, что хранят в нижних ящиках стола, куда никто не заглядывает годами.
— Узнала кое-что, — сказала она, бросив папку на стол перед Шалкаром. — Но не уверена, что это связано.
Шалкар откинулся на спинку стула, прекратив печатать. Думан остался у окна, не прекращая курить.
— Выкладывай.
Зарина открыла папку. Внутри лежали три листа — пожелтевшие, с выцветшими чернилами, и одна чёрно-белая фотография, вырванная, судя по всему, из домовой книги.
— В 1972 году в Аршале нашли тело женщины. Изнасилование, ножевые, сожжена. Дело закрыли за отсутствием подозреваемых, — начала она. — В 1976-м — в Кутырлах. То же самое. В 1980-м — в Октябрьской. И ещё два похожих случая в 1984-м и 1988-м. Женщины от двадцати до тридцати пяти лет. Всех находили на пустырях в стороне от трассы.
— Пять трупов? — уточнил Думан, не оборачиваясь.
— Шесть, если считать вчерашнюю Дану, — поправила Зарина. — Но в одном деле потерпевшая выжила. 1978 год. Её нашли местные пастухи. Она бредила, почти не говорила по-русски, отказывалась давать показания. В протоколе сказано только: «Нападение совершил пожилой мужчина на мотоцикле. Убить не смог — убежал, когда услышал шум машин».
— И всё? — поморщился Шалкар.
— Не всё. — Зарина вытащила из папки ещё один листок, исписанный от руки уже её почерком. — Я подняла списки владельцев мотоциклов в Алма-Атинской области за последние десять лет. С коляской — больше восьмисот единиц. Грязно-голубых — около тридцати. А грязно-голубых «Уралов» 1971 года выпуска — всего четыре.
— Четыре, — перебил Думан. — И что дальше?
— Три из них давно списаны, сняты с учёта, раскурочены. Четвёртый числится за гражданином... — Зарина замолчала, зачем-то перечитав запись. — За гражданином Токтабаевым. Василием Токтабаевым, 1919 года рождения.
— 1919? — переспросил Шалкар. — Ему под семьдесят, выходит.
— Семьдесят два, если жив.
— Адрес?
— Того и нет. — Зарина развела руками. — Последняя прописка — село Тау-Турген, но дом сгорел ещё в 1989-м. Соседи сказали, что Токтабаев тогда же уехал в город, и с тех пор его никто не видел. В картотеке он числится живым, но никаких отметок. Ни паспортного стола, ни участкового. Как призрак.
— Мотоцикл на ходу? — спросил Думан.
— В том-то и дело. — Зарина перегнулась через стол, понизив голос. — Я позвонила в ГАИ, попросила проверить номер. Мне ответили, что этот мотоцикл три года назад проходил техосмотр. В Талдыкоргане. За рулём — мужчина на протезе. Описание внешности дали смутное: седой, низкий рост, круглые очки.
Шалкар поднялся из-за стола и медленно прошёлся по кабинету.
— Значит, у нас есть имя, год рождения, марка мотоцикла, последний город, где его видели... И всё равно мы не можем его взять. Потому что никто не знает, где он живёт и даже жив ли он.
— И потому что ни одна из жертв не опознала его по фото, — добавил Думан. — Потому что те, кто выжил, отказались от показаний. А мёртвые не говорят.
— Но есть ещё кое-что, — тихо сказала Зарина. — Та девушка, что выжила в 1978-м. Её звали Гульнар. Сейчас она живёт в Алма-Ате, замужем, детей двое. Я нашла её адрес.
Шалкар резко обернулся.
— Ты предлагаешь снова её допросить? Спустя столько лет?
— А что нам терять? — пожала плечами Зарина. — Она единственная, кто его видела. Кто слышала его голос. Кто может сказать что-то, чего нет в протоколе.
— Или может не захотеть, — заметил Думан.
— Тогда спросим иначе.
Шалкар помолчал, глядя в грязное окно на серое летнее небо над Алма-Атой.
— Хорошо. Завтра утром едем к ней. — Он взял со стола фотографию Токтабаева, старую, выцветшую, снятую ещё в милицейском архиве лет десять назад. Мужик с бесцветными глазами, длинными волосами и круглыми очками смотрел прямо в объектив, чуть ухмыляясь.
— Но сначала, — добавил Шалкар, всё ещё глядя на снимок, — проверь-ка ещё кое-что. В личном деле Токтабаева, в старых протоколах допросов... Может быть, там есть какие-то приметы. Протез, шрамы, клички, привычки. Всё, что нам поможет его узнать.
— Уже проверила, — ответила Зарина, забирая папку. — И нашла кое-что странное.
— Что именно?
Она открыла папку на последней странице, где лежал вырванный из амбарной книги листок — рукописный список, сделанный неровным почерком.
— В 1954 году, когда Токтабаев сидел в тюрьме за нападение на несовершеннолетнюю, он проходил психолого-психиатрическую экспертизу. Врачи отметили одну деталь. Они написали, что он... — Зарина замолчала, перечитывая строчку. — Что он носит с собой кусок зеркала. Маленький, всегда при себе, в нагрудном кармане. Осколок. И часто смотрится в него. Молча. Подолгу.
— Псих, — коротко бросил Думан.
— Может быть. — Зарина подняла глаза. — Но если он до сих пор делает это... это то, на что мы можем обратить внимание. Человек, который останавливается, чтобы посмотреться в зеркало. Вдруг дороги. У обочины.
Шалкар усмехнулся — невесело, скорее с горечью.
— Искать седого инвалида с осколком зеркала в кармане и голубым мотоциклом. По всей области. Легко.
— Легко не бывает, — ответила Зарина.
За окном стемнело. Где-то вдалеке залаяла собака. Думан затушил сигарету и вернулся к карте, где уже маячили шесть красных точек — одно место за другим, одна судьба за другой.
— Тогда с утра — к Гульнар, — сказал он. — А я пока позвоню в Талдыкорган. Пусть поищут старых соседей Токтабаева. Может, кто помнит, где он держал мотоцикл. Или куда уехал.
— Ладно, — сказал Шалкар, берясь за дверную ручку. — Работаем.
Он вышел. Зарина — за ним.
Думан остался один. Поправил висевшую на стене карту, потушил окурок в переполненной пепельнице и взглянул на потрескавшийся потолок, где медленно вращались лопасти старого вентилятора.
Огни Алма-Аты зажигались один за другим, но там, далеко за городом, в сёлах Вишнёвка, Кутырлы, Аршал и Октябрьская, было уже совсем темно.
Темно и пусто.
И где-то в этой темноте, возможно, старый голубой мотоцикл стоял, припаркованный у покосившегося сарая. А его хозяин, седой человек в круглых очках, сидел на крыльце и молча смотрел на дорогу.
Он всегда любил смотреть на дорогу.
Особенно летом.