Стигмалион

Я сидела на кровати, поджав ноги, обняв подушку и меланхолично глядя перед собой.

А Вильям варил мне суп!

Я бы скорее поверила, что Эллен Дедженерес свяжет мне носки, чем в то, что Вильям Веланд будет варить мне суп! В десять часов вечера на моей кухне. Болтая со мной и закатав рукава стильного черного пуловера от «Адидас». Спрашивая, нет ли у меня аллергии на какие-нибудь специи и водится ли у меня оливковое масло.

Представить только!

Я рассказала обо всем, что произошло. О работе в ветгоспитале, об Андреа и Фергусе, о том, какой важной и нужной я себя чувствовала, пока… Пока к нам не привезли ту собаку и смерть не рассмеялась мне в лицо: визгливо и страшно. Как она ткнула меня в грудь костлявым пальцем и сказала: «Ты никто. Я буду делать все, что захочу. А ты беги и плачь в подсобку, ничтожество…»

– Я не смогу быть ветеринаром. Самое время признать это, бросить все и уехать в Атлон…

– Ты просто испугалась, – Вильям сел рядом и сунул мне в руки тарелку с чем-то, что выглядело ужасно аппетитно. – Поешь.

– М-м… Уже от одного запаха мне хорошо…
Мой желудок принял пищу с блаженным урчанием.

– Ты умеешь готовить… Вот это да.

– Пришлось научиться, потому что Бекки и кулинария – понятия несовместимые, а на одном фастфуде я не протяну. Так что мы решили, что я готовлю, а она наводит чистоту.

– Вот оно что… Слушай, Вильям, это реально вкусно… я не ела толком последние два дня из-за… всего этого. Не могу есть, когда случается что-нибудь… невыносимое.

И я снова сникла, уткнувшись глазами в тарелку и горестно вздыхая.

– Хочешь мое мнение? Обо всем, что произошло? – спросил он.

– Давай…

– Ты сможешь быть ветеринаром. Ты сможешь оперировать животных, если захочешь. Ты сможешь быть кем угодно, если в этом заключается твоя мечта. Просто нужно время, чтобы психика успела адаптироваться – созреть для всего этого. Что будет, если ты попробуешь сесть на шпагат без тренировок? Или попробуешь жать от груди штангу в сто килограмм? Ты просто порвешь связки, а штанга тебя раздавит. Но если запастись терпением и работать над собой каждый день, то однажды сможешь все, что угодно. Абсолютно все. Ты когда-нибудь видела умирающую лягушку?

– Умирающую лягушку? – переспросила я.

– Да, умирающую лягушку.

– Нет! – нервно сглотнула я.

– Вот видишь. А ведь врачи начинают именно с лягушек. Сначала препарируешь лягушку на уроках анатомии, обездвиживаешь ее, разрезаешь скальпелем…

– Господи!

– Вот именно, Лори. Все, кто хочет сесть на шпагат, начинают с простой разминки. Все, кто хочет научиться смотреть смерти в лицо и не мочиться в штаны от страха, начинают со смерти лягушки. Прежде чем заглянуть в глаза собачьей смерти, прежде чем сразиться с ней, – нужно научиться смотреть в глаза лягушачьей смерти. Смотреть в глаза и побеждать. Потом за лягушачьей смертью ты победишь мышиную смерть. За мышиной – кроличью. И так далее. Твоя психика будет растягиваться, как растягиваются связки. Пока однажды ты не увидишь умирающего пса и не испугаешься. А не испугавшись, сможешь его спасти.
– Как у тебя дела с Айви?

– Чуть хуже, чем «никак», – ответил он, садясь на другой край кровати и закидывая за голову руки. – Айви сейчас на вечеринке у знакомого фотографа, делает все возможное, чтобы показать, как ей на все плевать и как легко она может найти мне замену. Отличная тактика. Ее подруга весь вечер бомбит Инстаграм фотками с вечеринки, на которых Айви очень весело и кайфово…
Я примолкла, ощущая себя виноватой в том, что между ними произошло.

– Наверно, тебе не стоило увозить меня тогда… У всех на глазах. Я до сих пор испытываю чувство вины.

– Стоило. Еще как стоило, – возразил он. – И я даже не хочу слышать о том, что ты жалеешь, что не отправилась в реанимацию, лишь бы не доставлять кому-то хлопот. Ладно?

– Ладно.
Мы снова встретились глазами, и я едва поборола желание поставить тарелку на пол и забраться к нему на колени… Я скользнула взглядом по его груди, по логотипу «Адидас», вышитому на пуловере…

– Разве по контракту ты не должен все время носить «Андер Армор»?

– Должен, – ответил он, изучая мое лицо. – Но иногда дико хочется делать то, чего делать нельзя… Знаешь это чувство?

О, я знала его. Оно сопровождало меня всю жизнь. Не проходило и дня, чтобы я не хотела делать то, чего нельзя. Например, прикасаться к другим. Или целоваться. Или…

– Хочешь развеяться? – вдруг спросил Вильям. – Ты очень поддержала меня после смерти Тео, за мной долг.

Или, например, развеяться где-нибудь с чужим парнем. Вся моя жизнь – одно сплошное желание делать то, чего делать нельзя. И, боюсь, сегодняшняя ночь не станет исключением.

– Соблазнительно, – кивнула я, доедая суп. – Только сегодня я не напиваюсь и не танцую.

– Я как-нибудь это переживу, – ответил он.

Мы набросили куртки и вышли из квартиры. И из дома. А потом сели в «Теслу» и отправились в ночь.

***
Вильям остановил машину на парковке у красивого здания, чуть ли не полностью сделанного из синего стекла. В стекле отражались лампы фонарей, стоявших вдоль подъездной дорожки. Сразу за зданием располагалась пристань: на темной воде качалось несколько скоростных яхт. Ночь была на удивление лунной и тихой, что так редко случается в ноябре.

– Где мы? – поинтересовалась я.

– Дайвинг-клуб «Мурена».

– И… Нам сюда можно?

– Тому, у кого есть ключ, можно.

– А он у тебя есть, – закончила за него я.

– А он у меня есть, – подтвердил он, и мы оба рассмеялись.

– Работаешь здесь?

– Работал несколько лет назад.

– А потом тебя уволили, но ключ ты оставил себе? – еще громче захихикала я.

– Мне нравится ход твоих мыслей. Ты всегда предполагаешь что-нибудь этакое, Долорес Иден Макбрайд.

«Надо же, запомнил мое второе имя».

– У меня бурная фантазия… Извини. Продолжай. Значит, ты работал здесь… Кем?

– Инструктором по дайвингу.

– Вау… А потом?

– А потом мне предложили выкупить долю.

– И ты выкупил.

– И я выкупил.

Вильям открыл дверь, и мы вошли внутрь. Он ввел код на панели сигнализации, а затем пропустил меня внутрь. Я вошла. На мраморном полу играли отблески уличных фонарей и неоновых ламп. Темно-синее небо просвечивало сквозь стеклянный потолок, напоминавший идеальную полусферу. Сразу за стеклянными дверями виднелась гладкая водная поверхность бассейна. За другими стеклянными дверьми – ресепшн, бар и зал отдыха с белыми диванчиками.

– Вильям, как красиво! И теперь это все твое! И ты можешь приходить сюда, когда захочешь. Плавать… и даже сидеть на стуле ресепшионистки! Или пить бесплатный кофе в баре!

– Сидеть на стуле ресепшионистки? Какая же ты испорченная девчонка.
Я рассмеялась, и смех птицей закружил под полусферой потолка.

– И чем ты планируешь здесь заняться?

– Понырять.

Я никогда не посещала общественные бассейны. Вода в них – это компот из чужих биологических жидкостей, среди которых не только пот и слюна, но и, наверняка, кое-что похуже. Войти в такую воду для меня – все равно что искупаться в кислоте. Поэтому разбирало любопытство, как же вышел из положения Вильям.

– Только не говори, что в бассейне – стерильная вода.

– Нет. Но в подсобке нас ждут сокровища лепреконов. То есть гидрокостюмы.

Ах, вот оно что…

– Нас?! – внезапно дошло до меня.

– Ты же будешь нырять со мной?

– Нет!

– Только не говори, что стул ресепшионистки привлекает тебя больше.

– Вильям, я… я никогда этого не делала.

– Не плавала?

– Плавала, в море. У бабушки в Донегале. Но не в гидрокостюме! Я даже не знаю, как надеть маску.

– Перед тобой стоит лучший инструктор по дайвингу на всем восточном побережье, а ты…

– Ах, ну да, – нервно рассмеялась я.

– Который обычно дорого берет за персональное погружение. Но только этой ночью у нас стопроцентная скидка. Беспрецедентная акция! – подмигнул мне Вильям. – Аттракцион невиданной щедрости!

– Ну ладно, ладно!

Вильям повел меня в комнату, где хранилось оборудование и гидрокостюмы. Он выбрал для меня подходящий костюм – голубой с серебристыми полосами по бокам – и рассказал, как его надеть.

– Когда закончишь, покажу остальное…
Он вышел, и я разделась, сложив стопкой одежду. Коленки тряслись. Возможно, выбрать напитки в баре было бы куда лучшей затеей. Я нырнула в гидрокостюм, натягивая его как вторую кожу и извиваясь змеей. Потом собрала волосы в хвост и вышла из комнаты на негнущихся ногах.

Вильям стоял у бассейна, уже облаченный в черный, плотно обтягивающий гидрокостюм. Я еще не видела очертания его тела… так явственно. Широкие плечи, рельефные руки, туго обтянутые бедра… Ох, мамочки…

Он услышал шаги и обернулся.

– Ты быстро, – и тут же замолчал, оглядывая меня с ног до головы.

– Только не говори, что я надела его неправильно, – пробормотала я, не сразу поняв выражение его глаз.

А потом вдруг пришло в голову, что он так внимательно смотрит не потому, что я что-то неправильно надела, а потому, что эта чертова штуковина обтягивала не хуже, чем перчатка руку. Причем очень тесная перчатка. На мне можно было пересчитать все впадинки и выпуклости. Особенно выпуклости…

Вильям посмотрел на мою грудь – я правильно угадала траекторию взгляда. Затем прочертил взглядом линию вдоль всего тела, а потом подошел и подтянул язычок молнии на моем костюме. Я вздрогнула, когда его рука случайно коснулась голой кожи на моей шее. Рефлекс, который не оставит меня до конца жизни.

– Не бойся, ничего не случится, – напомнил он.

– Я знаю, – кивнула я. – Просто рефлекс…
Вильям провел короткий инструктаж, рассказывая о баллоне, регуляторе, компенсаторе плавучести, помог надеть все остальное оборудование и облачился в свое. Страх и возбуждение переполняли меня, пока я следовала за ним в зал с бассейном, а потом…

Он бодро прошагал мимо бассейна и распахнул стеклянные двери, ведущие наружу – на большую площадку, ступеньки которой уходили прямо в море.

Мое сердце остановилось.

– Вильям! Мы так не договаривались!

– Скажи правду, ты же не собиралась нырять в чужой слюне и моче? – рассмеялся он.

– Если честно, то собиралась!

– Там не на что смотреть под водой, Лори. Ну совсем. Разве что квадратики плитки считать.

– Меня устраивает!

Вильям подошел и взял за руку, и страх тут же куда-то испарился.

– Там лучше, – с улыбкой сказал он. – Лучше, чем где-либо. И совсем не страшно. Смотри, я включил подводные фонари. В этой лагуне нет течения. Там очень тихо и не очень глубоко. Я называю ее ванночка для младенцев. Идеальное место для интродайва.

– Интродайва?

– Первого раза.

От последних двух слов у меня аж ладони вспотели.

– Идеальное место для первого раза, – повторил Вильям, медленно выговаривая слова.

– Звучит ужасно соблазнительно, – проворчала я. – Я прямо взмокла.

– Это от гидрокостюма ты взмокла, – хохотнул Вильям и потянул меня за руку.

И я подчинилась.

***
Вода ночного моря объяла меня, сомкнулась над головой. И море заговорило со мной: я слышала его дыхание, его голос, шум далеких невидимых волн, разбивающихся о неведомые берега.

Ночной дайвинг считается делом профессионалов, но рядом с лучшим инструктором на всем восточном побережье я не испытывала страха. Вильям постоянно был рядом. Совсем близко. Я могла бы вытянуть руку и коснуться его в любой момент…

Он указал на скалистое дно, покрытое колышущимися морскими водорослями, и знаками увлек за собой. Стайка серебряных рыбок пролетела прямо перед нашими глазами, поблескивая в рассеянных лучах подводного света. Камни, облепленные ракушками и разноцветными актиниями, служили домом для детей моря: я увидела ярко-оранжевую морскую звезду, распластавшуюся среди бурых водорослей, и огромного краба-паука, спешащего в укрытие, и даже маленькую – не длинней моей руки – акулу, стремительно исчезающую в колеблющемся полумраке…
Почему никто никогда не говорил, что все это существует так близко? Что целый неведомый мир живет рядом в параллельном измерении, и нас разделяет всего лишь гладь поверхности воды.

Все вокруг было полно жизни, все танцевало и двигалось вместе с водой. Так вот каково это – быть русалкой, дышать водой, ласкать медуз, презирать гравитацию. Наверное, я могла бы остаться здесь навсегда, если бы сказали, что на земле никто не будет меня оплакивать…

Я сделала в воде медленное неуклюжее сальто, раскинув руки и представляя себя русалочкой Ариэль из любимого диснеевского мультфильма. И наверняка веселя Вильяма до слез. Но ведь я и есть она – девчонка, которая мечтает убежать туда, где она будет свободна и любима…
Вильям тронул меня за плечо, и я обернулась. Прямо перед моей маской проплывала медуза – такая нежная и прозрачная, что была скорее похожа на призрака, чем на реальное существо. За ней тянулся клок тонких, как волос, жгутиков, которые сокращались и отсвечивали призрачной голубизной.

«Интересно, если бы я коснулась ее без перчаток, она бы обожгла мне руку? И если да, то как бы жгло – так же, как от прикосновения к людям, или как-то иначе?» – думала я, плавая вокруг медузы кругами.

А потом наша подводная прогулка закончилась, и Вильям увлек меня за собой – к поверхности воды, сквозь которую сияла луна-хризантема, распавшаяся на миллион маленьких лепестков.

Мы выбрались на платформу, хлюпая ластами. Меня пошатывало от усталости.

– Ну как? – спросил Вильям, стягивая с лица маску и помогая мне встать на ноги.

– Как будто… слетала на Венеру и обратно.

– Вот и на меня такое чувство обычно накатывает. Чувство освобождения. От всего, что было до или будет после.
улыбнулся он.

– Нет. Я боюсь боли… Когда была меньше, то могла вынести что угодно: шприцы, катетеры, скарификаторы и даже ожоги от прикосновений. Раньше все это не слишком пугало, а сейчас неприятны даже мысли о боли. Я думаю, что мой запас храбрости исчерпан… Она просто закончилась – как пули у солдата, который слишком много стрелял…

Тоска сжала горло. Я сделала неровный вдох и отвела глаза.

– Ну и черт с ней, с этой медузой. Это не самое большое счастье на земле – трогать медуз, – пошутил Вильям, хотя глаза оставались серьезными.

– Ты думаешь, мне грустно из-за медузы?

– Нет? Тогда из-за чего?

– Лучше бы ты не спрашивал…

– Но я все-таки спросил. Так что выкладывай. Ты же не собираешься испортить эту ночь своими недомолвками? – улыбнулся он.

«Конечно, нет, – подумала я. – Лучше давай-ка я испорчу ее своими откровениями…»

– Я тут сидела и думала о горячей воде и воске, и о том, что они могли бы мне дать. О свободе и возможности быть такой, как все… Спасибо за эти сведения, правда… Но, к сожалению, я не настолько бесстрашна, чтобы воспользоваться ими… Боюсь, что никакие уловки не спасут: вода будет недостаточно горячей, или подведет восковой спрей, или секундомер, черт возьми… я не смогу, нет. Мне остается только ждать и надеяться, что для таких, как я, все же изобретут лекарство и вылечат. И надеюсь, что к тому моменту буду не слишком стара для… прикосновений. Что я все еще буду способна желать другого человека так же сильно, как… хочу сейчас.
Наверно, это было самое спонтанное и нелепое за всю историю человечества признание. Я замолчала, ожидая от Вильяма какой-нибудь реакции, но он просто смотрел на меня и молчал.

– Прости, не знаю, зачем я все это говорю. Это все эта… воздушная смесь… – пошла на попятную я, чувствуя себя полной идиоткой.

Его рука прикоснулась к моей щеке, словно измеряя температуру кожи. Потом к подбородку. Я как завороженная смотрела в его потемневшие глаза: зрачки в полумраке были сильно расширены, отчего глаза казались такими же черными, как вода в лагуне…

– Это очень опасная игра, Долорес, – сказал Вильям наконец. – Говорить другому человеку, что ты хочешь его.

– Это не игра, – едва слышно ответила я. – Игры закончились.
Нас удерживали на расстоянии какие-то сантиметры. И последние крохи рассудка, которых становилось все меньше и меньше, пока не остались только мы – всего лишь люди со всеми своими слабостями и пороками, тараканами и скелетами, ошибками и шрамами…

А потом он наклонился и коснулся губами моих губ. Игры и правда закончились.