Когда Истина горит

Рин проснулась от подозрительно спокойной тишины. Рука, привычно потянувшаяся в сторону Тавиана, нащупала только холод простыни. Будто он ушёл давно, оставив после себя лишь пустоту. В груди кольнуло — снова ушёл, не попрощавшись. Она села, потерла глаза, зевнула и провела ладонью по животу.

— Доброе утро, бунтари, — пробормотала она вполголоса.

Тошноты не было. Мари знала своё дело — травы действовали. Рин оделась в тренировочную форму, торопливо перекусила на кухне и вышла во двор. Утренняя жара уже стелилась над каменными плитами, воздух дрожал, а свет резал глаза. На тренировочном поле Кест, как всегда, был первым: его рубашка прилипла к спине, но он двигался спокойно, будто жара существовала только для других. Рин подошла, заправляя рукава, и лениво кивнула:

— Ну что, покажешь мне парочку трюков из своей секретной коллекции?

Кест бросил на неё насмешливый взгляд, приподнял бровь.

— Я-то думал, ты пришла головы скручивать. Солдаты жалуются, что скучают по твоей командирской «любви».

— Пусть скучают, — фыркнула она. — Всё равно меня не потянут.

Из-за спин раздались смешки. Один из младших — долговязый, с острыми чертами лица и слишком наглым взглядом — выкрикнул, подбадривая остальных:

— Капитан Калвен, может, и нам уделите пару минут? Ну, персонально?

Рин даже не обернулась. Голос её прозвучал спокойно и лениво, но с хищной улыбкой:

— Если тебе нравятся сломанные запястья и унижения, приходи после ужина. Я как раз люблю расслабляться под крики.

Раздался дружный хохот. Парень покраснел, но стоял на месте, стиснув зубы. Кест лишь качнул головой.

— Зря ты их так. Они в тебя влюблены.

— Пусть любят издали, — ухмыльнулась Рин. — Ну что, потанцуем?

Кест молча протянул ей тренировочный нож. Рин подбросила его в ладони, покрутила, проверяя баланс. На губах появилась улыбка.

Они сошлись почти сразу, без лишних слов, как двое, кто слишком хорошо знал друг друга. Кест двигался чётко, словно учебник вошёл в его плоть и кровь: глухая защита, размеренный шаг, каждый жест выверен. Но Рин не могла не заметить — его плечо, всё ещё до конца не восстановившееся после последней вылазки, слегка подрагивало в момент удара. Казалось бы, стоит лишь ослабить хватку, и тело предаст. Но он упрямо держался, будто сила воли могла заменить целителя.

Рин, напротив, шла мягко, как кошка. Её движения казались танцем — плавные, лёгкие, но в каждом шаге пряталась угроза. Она будто скользила вокруг него, и каждый её поворот означал давление, как вода, что точит камень. Первый обмен ударами был быстрым: он рубанул диагонально, силой, — она ушла вбок, шагнула почти в обнимку и скользнула кончиком ножа по его больному плечу. Касание, не удар, но точное. Кест хмыкнул, стиснув зубы и не сбавляя обороты.

— А ты не теряешь хватку.

— Это потому, что ты всегда слишком предсказуем, — бросила она в ответ, уходя в разворот. — Ты сначала думаешь, потом действуешь. Удобно на тренировке. Смертельно в бою.

Он попытался прижать её корпусом, ударил локтем, — но Рин нырнула под руку, пружинисто, и резко врезала коленом в бок. Кест качнулся, едва удержав равновесие. Этого хватило. Она оказалась у него за спиной — будто испарилась и возникла снова. Захватила его запястье, выкрутила руку так, что в суставе хрустнуло предупреждением. Кест опустил колено в пыль, признавая момент поражения.

Солдаты вокруг загудели: кто-то громко свистнул, другие аплодировали, прочие одобрительно стучали по деревянным скамьям. Рин отпустила руку Кеста, отступила на шаг, легко перекатывая нож в пальцах, будто это не оружие, а игрушка. На губах вспыхнула быстрая, хищная улыбка.

— Да, детишки, — бросила она, обводя солдат прищуром. — Мамочка снова в деле.

Кест поднялся, потирая запястье, но без злости. Его взгляд был задумчивым.

— Держишься всё так же крепко.

— А когда я была другой?

— Дело не в этом, — тихо ответил он. — Ты стала спокойной. С вами обоими что-то происходит.

Рин резко развернулась, клинок в её пальцах блеснул в утреннем солнце.

— Ты про Тавиана?

— Он отстраняется, — сказал Кест. — А ты делаешь вид, что не замечаешь. Будь осторожна, Рин. Ваше счастье слишком на виду. Здесь такие вещи редко вызывают радость у зрителей.

— Думаешь, нас попытаются столкнуть?

Кест пожал плечами.

— Думаю, что за вами наблюдают. А уж кто — враги или свои... это вскоре прояснится.

Рин нахмурилась, но промолчала. Вместо ответа она сунула нож за пояс и пошла вдоль поля, среди ещё дерущихся пар. Следующие сорок минут она вела себя, как всегда, — присутствием и словом держа строй лучше любого приказа. Ходила между бойцами, смотрела спарринги, комментировала резким голосом. Иногда остро, жёстко, но всегда — по делу.

— Не держи клинок как балалайку. Ты не песню собираешься играть.

— Плечо опустил — вот и нож в селезёнке. И теперь ты орёшь «мама».

— Шаг шире! Сейчас ты выглядишь как журавль, которого обидели и бросили в болото.

Солдаты пытались не улыбаться, но уголки губ всё равно дёргались. Рин знала — их злость на её колкости была правильной злостью. Та, что закаляет. Один из новеньких, переглянувшись с товарищем, осмелился спросить:

— Капитан, а вы... когда-нибудь проигрывали на тренировке?

Она наклонилась ближе, прищурилась так, что парень отшатнулся.

— Один раз. В детстве. Когда поскользнулась на собственной крови.

Поле на секунду притихло, и смех разрядил воздух.

— Эй, Нери! — крикнула Рин, щёлкнув пальцами. — В пару с Домиусом!

— Я? — Нери выпрямилась, глаза расширились. — А... может, позже?

— Сейчас, — твёрдо сказала Рин. — Не прячься за кнут. Он в пятёрке лучших среди желторотиков. Думаю, он получит от тебя урок, который запомнит.

Нери тяжело вздохнула, поправила ремень с кнутом, проверила лук за спиной и шагнула на арену. Движения — плавные, неслышные. Солдаты вокруг переглянулись, кто-то усмехнулся: слишком хрупкая, слишком тихая. Против неё вышел Домиус — коренастый парень лет двадцати, плечистый, с самодовольной ухмылкой. В руках — тяжёлый учебный меч, которым он размахивал так, словно заранее праздновал победу.

— Командир, вы серьёзно? — он повернул голову к Рин, громко, на показ. — Я, конечно, за равенство, но это же девчонка. Хрупкая такая. Если задену — размажу ненароком.

— Меньше слов, — отрезала Рин. — Больше дела. Начали!

Парень хмыкнул, перехватил меч и рванул вперёд, вкладывая в удар всю свою уверенность. Но в тот же миг Нери словно растаяла: её тело мягко сместилось в сторону, почти неслышно, и кнут щёлкнул — громко, сухо. Конец полоснул по его руке.

— Ай! — Домиус дёрнулся, выругался. — Ты издеваешься?!

— Нет, — её голос был холоден, спокоен, чуждый той скромной девчонке, которую они видели пару минут назад. — Тренируюсь.

Щелчок второй — по бедру. Парень рыкнул, замахнулся снова, но не успел. Третий удар хлестнул по запястью, так резко, что пальцы почти выпустили меч. Солдаты вокруг ахнули. Нери двигалась, словно порыв ветра: не убегала — вела, сбивала его с толку и заставляла ошибаться. Она дышала ровно, глаза её были прищурены, как у охотницы. Домиус, разъярённый, взвыл и решил пробиваться силой. Но кнут обвил его меч, дёрнул резко вбок — и клинок вылетел из его руки, зарывшись в песок. Не прошло и мгновения, как петля из кнута обвила его ногу. Рывок — и он рухнул на спину, воздух вырвался из груди обрывистым стоном. Нери не замерла. Развернулась на пятке, коротко, резко. Её рука скользнула за плечо — и из-за спины показался короткий лук. Движение было отточено, как будто она делала это сотни раз. Стрела взвилась и тут же легла ровно на тетиву. Острие застыло напротив лица Домиуса, целилась она прямо между глаз.

— Вжух, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты мёртв.

На миг поле погрузилось в тишину. А потом кто-то присвистнул, и раздался гул — смех, крики, аплодисменты. Нери стояла над поверженным противником, не дрожа, не отводя взгляда. Лишь уголок её губ чуть дрогнул, как у той, кто наконец показал, что умеет больше, чем от неё ожидали.

Солдат всё ещё лежал на спине, распластанный в пыли, глядя снизу вверх с выражением святого потрясения, словно Нери только что опрокинула его с небес на землю.

— Кажись... я влюбился, — выдохнул он сипло, хватая ртом воздух. — Выходи за меня, милашка.

Смех прошёл по рядам, но Нери замерла, будто её ударили чем-то невидимым. Лук опустился, плечи дрогнули, и щеки вспыхнули алым, затопив всю её сдержанность. Она поспешила прочь — быстрыми шагами, будто её ноги сами решили бежать, пока она ещё не потеряла равновесие. Рин кивнула с лёгкой, хищной ухмылкой, провожая её взглядом.

«Молодец, девочка»

Кест рядом коротко хмыкнул. Его лицо оставалось каменным, но пальцы на миг скользнули по щеке — почти улыбка, скрытая ладонью.

— Не дурно, — сказал он сухо, но в голосе сквозило одобрение. — Надо будет добавить ей тренировок. Или выдать ученика.

Рин метнула на него прищуренный взгляд:

— Только не того, кто делает предложение в пыли. Иначе Нери будет ходить на бой с красными щеками, а не с холодной головой.

Он пожал плечами, но уголок губ всё-таки дрогнул. Рин выпрямилась, расправив плечи. На миг задержала взгляд на площадке: пыль, поднимающаяся облаками, запах пота и железа, гул голосов, рваный смех, блеск стали на солнце. Это был её мир, её поле, её хаос. И она всегда была в центре этой кипящей массы — опорой, сердцем, ударом. Но теперь настало время снова натянуть лицо «капитана» и шагнуть туда, где пахнет бумагой, страхом и чужой властью.

— Всё, детишки, — громко бросила она, разворачиваясь. — Мамочке пора на важные разговоры. Кест, душ и на совещание. Пятнадцать минут.

— Командир, а как же разминка для души? — выкрикнул кто-то из задних рядов солдат.

— Прекращайте жрать грязь, — отрезала Рин, даже не оборачиваясь. — В ней, конечно, полно минералов, но в бою вы сдохнете быстрее, чем успеете их усвоить.

Смех прошёл по полю волной, лёгкой, как разрядка после напряжения. Но всё это осталось уже позади. Рин шагала к штабу — уверенно, тяжело, с собранным лицом.

Деревянная дверь скрипнула с натугой — так, словно и сама боялась услышать то, что прозвучит за ней. Рин вошла последней. Комната встретила её густым запахом бумаги, воска и железа — воздух штабных совещаний, где решения пахли не героизмом, а тяжестью. За длинным столом уже сидели Кест, Мияр, Лорас, двое офицеров среднего звена и связной. Пустовало только одно место — рядом с её стулом. Место Тавиана. Он предупредил заранее: вызов по интендантской линии. Но всё равно пустота рядом буквально звенела. Кест кивнул ей и заговорил без вступлений:

— Аномалий на юге за последние трое суток не зафиксировано. Поток стабилен. Внешне — затишье.

Рин присела, облокотившись локтем на стол. Голос её прозвучал жёстко, без лишних витков:

— Культ?

Мияр поднял глаза. Усталость на его лице лежала тенью под глазами, а сосредоточенность тонкими складками у рта.

— Полный радиомолчок, — произнёс он. — Ни одного сигнала на зашифрованных частотах за последние сорок часов. Даже фоновый шум... будто вручную вычищен.

Лорас скрестил руки, глядя на стол, и тихо сказал:

— Затаились. Это хуже, чем если бы кричали. Они что-то готовят.

— Или выжидают, — добавил Кест. Его голос глухо ударил в стены. — Понимают, что каждое движение отслеживается. Значит, теперь используют наземных агентов.

— Есть зацепки? — спросила Рин, выпрямляясь.

Связной развернул карту, шуршащую, как крылья ночной птицы, и ткнул пальцем в красную отметку на краю столицы.

— Один отчёт. Позавчера. В деревне Ларт. Местные заявили о «странной женщине». Описание совпадает с внешностью Селлис.

Рин резко подняла голову. Внутри всё дрогнуло — холодный толчок, будто Поток зашипел у виска.

— Взяли?

— Нет. — Голос связного был ровен, почти пуст. — Когда группа прибыла, следа не было. Хозяйка дома отрицала. Соседи говорили: женщина в капюшоне, молчаливая, глаза — как ледяная вода. Блондинка. Но всё это — только слова.

— Её предупредили, — тихо сказала Рин. — Кто-то внутри до сих пор играет на её стороне.

Тишина повисла, как стянутая петля. Слова не были откровением, но произносить их в этой комнате всё ещё значило идти по острию. Кест продолжил, глухо, как будто каждое слово было камнем:

— Пока нет доказательств — не рвём структуру изнутри. Наблюдаем. Держим уши открыты. Она всплыла один раз — всплывёт снова. И мы будем ждать.

Рин не ответила. Её взгляд снова упал на пустой стул справа. Там не было ни дыхания, ни тени, и всё же именно это отсутствие било в сердце. Она щёлкнула пальцами — коротко, чтобы вернуть всех к делу:

— Работаем по старому протоколу: разведка в три этапа, проверка всех выездных через потоковые фильтры. Без паники. Если они поймают нас на нервах — они уже победили.

Лорас покрутил перо в пальцах, взгляд его был задумчивым, усталым.

— Поддержка из Совета? Получим?

— Не скоро, — хмуро отозвался один из офицеров. — Там считают, что у нас всё «под контролем».

Рин поднялась, руки за спиной сомкнулись в замок. Голос её стал твёрдым, словно камень, на который опираются стены:

— Значит, «под контролем» мы и покажем. Культ может затаиться хоть на год. Мы выстоим. А когда вынырнут — первым делом проклянут тот день, когда решили проснуться.

Мияр коротко кивнул. Кест тоже. Разговор был окончен.

— Расходимся. Ночные дежурства — удвоить. Остальные — готовят проверку каналов Потока. Работать молча. Быстро. Без следов.

Рин наклонилась над таблицей с пометками, но взгляд её всё равно снова и снова ускользал в сторону пустого стула. Там, где должен был быть он. Там, где зияла тишина, громче любого шёпота.

***

Официальный вызов пришёл ещё до тренировки — сухая бумага, выцветший штамп, подпись старого образца, но действительная. Интендантская линия. Повод — сверка реестровых поставок за последнюю вылазку. Формально — отчёт по расходу припасов, несколько строк о ремонте брони. На деле — вязкая бюрократическая рутина, которой Орден кормил своих офицеров десятилетиями. Тавиан поехал без слов, даже Рин не сказал. Зачем? Подобные визиты всегда были одинаковыми: ворох бумаг, три часа ожидания, ссора из-за неправильной формы заявки.

К вечеру, когда он добрался до линии, небо уже темнело, покрывая город длинными холодными тенями. Склады стояли чуть в стороне от главных ворот, между земляных валов. Здесь всегда пахло одинаково: промасленным деревом, ржавым железом и пылью, въевшейся в каждую щель. Он привычно спрыгнул с седла, протянул поводья старшему конюху. Тот даже не поднял глаз. Обыденность, которая только подчёркивала тишину вокруг. Тавиан шагал по узкому ряду складов, ожидая услышать привычное ворчание лейтенанта или писца. Но вместо ругани и шелеста пергамента его встретил пустой закуток. Тишина. Ни караула, ни писцов. Только ветер, играющий в прорехах балок, и настороженный скрип двери, приоткрытой в подсобку. Он замедлил шаг, остановился. В проёме, прямо на пороге, лежал свиток. Без печатей, без охранных символов Ордена. Свёрнут одним витком чёрной нити, чуть влажной от сырости. Слишком явный, слишком нарочитый знак.

Тавиан присел, поднял его. Бумага была теплее, чем должна — будто её только что держали. Размотал. Почерк резкий, вытянутый, уверенный. Человек, привыкший к весу собственных слов. И точно знавший, кому пишет.

«Ты хочешь знать то, чего они не скажут. Орден скрывает больше, чем ты думаешь. Она для них — лишь инструмент, который должен сыграть свою роль в назначенный час. Ты хочешь защитить её, но не знаешь, от чего именно. Я могу показать. Сегодня, после заката. Старая роща. Без оружия. Один.»

Ни подписи, ни печати. Но каждое слово било в цель. В груди медленно поднялась тяжесть — тупая, вязкая тревога. Та самая, которую Поток всегда приносил перед бурей. Тавиан сжал письмо в кулаке. Бумага зашуршала, как сухая трава. Он поднял взгляд. За валами тянулась старая роща: неподвижная, ещё без тумана и звуков, но уже тёмная, будто сама ждала его. Он не чувствовал в послании лжи. И это беспокоило сильнее всего.

Туман цеплялся за нижние ветви, тянулся к земле белыми клочьями, словно дыхание старого зверя, который давно должен был умереть, но всё ещё жил в глубинах рощи. Мох сминался под сапогами, корни вспучивали землю, но каждый шаг всё равно звучал слишком громко в этой вязкой тишине. Даже птицы молчали, будто лес ждал.

Тавиан шёл медленно, плечи прямые, но ладонь то и дело касалась края манжеты — привычка искать опору в оружии, которого здесь не было. Снаружи он оставил всё: контроль, привычный порядок, уверенность. Здесь этого не существовало.

Он не удивился, когда впереди, между двух искривлённых деревьев, увидел фигуру в тёмном плаще. Свет заходящего солнца задел короткие волосы и скользнул по лицу — спокойному, без угрозы и даже без явного интереса. Кориус ждал его так, будто знал наверняка: капитан придёт.

— Рад, что ты всё же пришёл, — произнёс он тихо, когда расстояние сузилось до доверительного разговора. — Хотя я думал, что заставишь меня подождать.

— Я не люблю, когда мне оставляют письма без подписи, — резко ответил Тавиан.

Кориус кивнул — и всё. Никакой обиды, никакой реакции. Словно слова скользнули мимо.

— Ты ищешь ясность. Хорошее качество. Но ясность не всегда приходит сразу. Иногда слова должны отстояться, лечь в трещину, где больно. Тогда и смысл проявится.

— Ты слишком много говоришь для человека, который зовёт меня без оружия, — сухо заметил Тавиан.

— А ты слишком часто хватаешься за оружие, — мягко парировал Кориус. — Даже тогда, когда ранить можно без клинка.

Тавиан прищурился, взглядом обнажая требовательное «к делу». Кориус вздохнул, сложил руки за спиной. Его движения были выверенными, неторопливыми, как у того, кто привык к власти и знал, что его дослушают.

— Ты ведь уже чувствуешь это, капитан Альварис, — заговорил он, и слова легли тяжело, будто падали камнем. — Совет недоговаривает. Орден идёт наощупь, ведомый их тенью. Они не расскажут тебе, кто она на самом деле. Не скажут, что её тело резонирует с Потоком иначе, чем у других. И уж точно они не признаются, что придёт момент, когда придётся выбирать — Рин или всё остальное.

Кориус сделал полшага ближе, и в его голосе стало больше стали:

— И поверь мне: они выберут не её.

— Это всего лишь твоя догадка, — ответил Тавиан тихо, голос его стал грубее. — Не больше.

— Нет, — Кориус отвернулся, и в его тоне не было ни терпения, ни злобы. Лишь холодная уверенность. — Это знание. Ты уже чувствуешь его под кожей, только боишься произнести. Думаешь, Совет пожертвует всем ради неё? Эти люди не пожертвуют даже собственным ногтем. А ты — готов. Вот в чём вся разница, капитан.

Плечи Тавиана напряглись, рука бессознательно сжалась у бедра; жест тот же, что и всегда, — привыкшая к рукояти рука, готовая схватиться за меч. Здесь это было бессмысленно, но привычка — коварная мудрость.

— Я не ради угроз сюда пришёл, — сказал он ровно.

— Я и не угрожаю, — тихо ответил Кориус. — Я прошу. Не за себя прошу. Я прошу быть за неё. Не за Орден, не за пророчество — за женщину, которую ты любишь.

Между ними повисла пауза; туман под корнями шелестел, как будто лес прислушивался. Тавиан смотрел в темнеющее небо, слова Кориуса отбрасывали тени на его лицо, раскрывая складки, о которых он сам ещё не думал.

— И какая тебе от этого выгода? — выплюнул он в конце, как будто вопрос мог смыть настороженность и вернуть мир на место.

Кориус улыбнулся — совсем чуть-чуть, и улыбка эта была не тёплой: она тянулась губами, но не доходила до глаз.

— Ты не в курсе? — сказал он спокойно. — Я был её наставником. Я ковал в ней то, что ты теперь называешь стержнем. Думаешь, я отдал последнюю часть пророчества просто так, по доброте душевной? Мечтай дальше. Я хочу спасти ту, которую вырастил, как дочь. Если хочешь её спасти — придётся врать. Всем. Даже ей.

Тавиан почувствовал, как земля под ногами начинает уходить из под ног. Слова Кориуса звучали как пророчество и как приговор одновременно: здесь выбор не будет чистым, здесь правда придётся играть грязно.

— Если я решу идти этим путём? — спросил он наконец, будто проверяя себя на прочность.

— Найдёшь меня, — ответил Кориус и шагнул назад. — Я не прячусь.

Он развернулся и растворился меж стволов, его плащ скользнул по мху, и туман тут же поглотил силуэт. Шаги удалялись, затем стихли, оставив после себя только шорох листьев и дальнюю глухую жизнь рощи.

Тавиан остался один. Ночь будто сузилась вокруг него, и сердце в груди билось тяжело, как молот по наковальне: выбор был очевиден. Не чёрное и не белое — только Рин и путь, с которого уже не свернёшь назад. Он сделал глубокий вдох, и в этом вдохе услышал собственную твердость: играть по-прежнему нельзя, но и молчать — тоже.