Кали: И вспыхнет пламя

И быть может, самое главное испытание в их жизни подошло к концу. Барон был мёртв. Над Калькуттой наконец-то раскинулось безоблачное небо, в котором больше не чувствовалось приближения очередной бури, не было интриг, лжи, крови и предательства, годами отравлявших город и жизни тех, кто даже не подозревал, что являлся частью чужой игры. Война закончилась, оставив после себя разрушенные дома, опустевшие резиденции, могилы и людей, которым теперь предстояло учиться жить в мире, за который они заплатили слишком высокую цену. Но оставались и те дела, которые необходимо было завершить. Мёртвый Баксли уже не мог ответить за совершённое, зато остались документы, письма, имена, приказы, люди, выполнявшие их, и те, кто пережил эту историю и мог рассказать правду. Английскому парламенту предстояло узнать, что происходило в Калькутте все эти годы, кто действительно стоял за восстанием, каким образом один человек сумел превратить две стороны в непримиримых врагов и сколько смертей потребовалось, прежде чем кто-то наконец увидел всю картину целиком. А потому путь Офелии ещё не закончился.

Она стояла на палубе корабля, что вёз её в Великобританию. Ветер трепал выбившиеся из причёски волосы, заставлял плотнее запахнуть тёмное пальто, однако девушка словно не замечала холода. Она оперлась локтями о перила, приобнимая себя за плечи, и смотрела вниз, туда, где тяжёлый корпус корабля рассекал воду, оставляя за собой длинный белый след. Волны рождались возле борта, расходились в стороны и исчезали где-то далеко позади. Офелия наблюдала за ними уже долго. Она не знала сколько. В последние дни время вообще потеряло для неё привычное значение. На её лице не было ни радости, ни спокойствия. Только печаль. Странная, тихая, почти безжизненная. Она победила. Наверное, именно так следовало назвать произошедшее. Баксли мёртв. Его план разрушен. Калькутта не пала окончательно. Дюжина, пусть и потеряв слишком многих, не исчезла. Правда об Уильяме открылась. Она отомстила человеку, который отправил брата на смерть, обманул её и на протяжении шести лет превращал её скорбь в оружие, направленное против невиновных. Офелия получила всё, чего желала. Так почему же ничего не чувствовала?

Она медленно поднесла сигарету к губам, сделала глубокую затяжку и вновь посмотрела на воду. Дым задержался в лёгких, а затем тонкой серой полосой растворился в морском воздухе. Офелия не боялась своей участи. Не боялась того, что будет ждать её в Великобритании. Суд. Заключение. Ссылка. Возможно, казнь. Последнее даже не пугало. Иногда ей казалось, что казнь стала бы самым простым исходом из всех возможных. Не наказанием, а спасением, потому что Офелия совершенно не представляла, что должна делать, если ей позволят жить дальше. Последние шесть лет она всегда знала ответ на вопрос, зачем просыпается утром. Сначала Уильям. Месть за него. Потом служба Баксли. Приказы. Маска. Тайные встречи. Слежка. Убийства. Дюжина. Рам. Доран. Сомнения. Правда. Каждый новый день имел цель. Пусть чудовищную, пусть ошибочную, пусть построенную на лжи, но цель существовала. Теперь её не было. Баксли умер. Уильям не воскрес. И Офелия осталась. В этом и заключалась самая жестокая часть её победы.

Она выжила. Её руки были по локоть в крови, и никакой суд не мог рассказать ей об этом больше, чем она уже знала сама. Офелия помнила лица людей, которых убила. Некоторых хуже, других слишком хорошо. Помнила собственное равнодушие, с которым выполняла приказы, помнила, как постепенно переставала задаваться вопросом, заслуживал ли человек смерти, если его имя появлялось в очередном письме Баксли. Она сама выбрала этот путь. Это было самым важным. Можно было обвинять барона в обмане, можно было говорить о смерти Уильяма, о горе молодой девушки, которой воспользовался человек значительно старше и опытнее, можно было вспомнить каждую ложь, которой он кормил её на протяжении шести лет, но всё это не отменяло одного. Кинжал держала она. Спусковой крючок нажимала она. Приказы исполняла она. И теперь ей предстояло жить с этим, если английский суд окажется достаточно милосерден, чтобы оставить ей жизнь. Офелия тихо усмехнулась собственным мыслям.

Милосердие. Странно было надеяться на него после всего совершённого. Играть дальше роль идеальной представительницы английской аристократии казалось невозможным. Возвращаться на приёмы, улыбаться людям, обсуждать погоду, политику и очередной лондонский сезон, позволять мужчинам целовать её руку, слушать разговоры женщин о платьях и помолвках, будто под дорогими перчатками не скрывались руки человека, который знал, как быстро перерезать горло, казалось почти издевательством.

Да и существовала ли ещё та Офелия Девушка, танцевавшая Китри в бальном зале семейного поместья. Смеявшаяся над Уильямом. Мечтавшая о Париже. О сцене. О белых розах после выступления. О жизни, которая когда-то казалась бесконечной. Иногда Офелия пыталась найти её внутри себя и не могла. Слишком многое изменилось. Она изменилась. Наверное, невозможно пройти через столько смертей и остаться прежней. Офелия вновь затянулась сигаретой и медленно выдохнула дым. На этот раз ветер сразу унёс его прочь. Она проводила серую дымку взглядом и крепче обняла себя за плечи.

Её не держали в кандалах. После всего произошедшего это казалось почти странным. На корабле находились люди, которые должны были проследить, чтобы она добралась до Великобритании, однако никто не заковал маркизу Добене в железо. Ей позволяли выходить на палубу, позволяли читать, позволяли курить, позволяли оставаться одной. Свободная, но свободной она себя не чувствовала. Умереть ей тоже не позволили. И теперь Офелия чувствовала себя одиноким листиком посреди огромного океана жизни, сорванным с дерева и подхваченным ветром, который нёс его всё дальше, не спрашивая, куда тот желает попасть. Она больше не управляла направлением. Просто плыла туда, куда дул ветер. Не зная, увидит ли впереди сушу. Не зная, найдётся ли место, которое сможет стать ей опорой. Не зная даже, хочет ли она его найти. За спиной осталась Индия. Где-то там, за тысячами миль воды, находилась Калькутта, в которой она потеряла слишком многое и, возможно, впервые за долгие годы нашла что-то настоящее. Впереди была Англия. Дом, который давно перестал быть домом.

Офелия опустила взгляд на воду. Когда-то неизвестность пугала её. Теперь же она казалась единственной честной вещью, оставшейся в её жизни. Впервые за шесть лет никто не говорил ей, куда идти. Никто не отдавал приказов. Никто не вкладывал ей в руку оружие. Никто не называл следующую жертву. Миледи де Винтер больше не существовало. А кем была Офелия Добене без неё, ей только предстояло узнать.

***

Кристиан сидел за столом своей каюты, разбирая бумаги, которые казались ему бесконечными. Одни сменялись другими: свидетельства, отчёты, списки погибших, показания выживших, документы, которые предстояло представить парламенту. Казалось, что вся война теперь умещалась в чернильных строчках, подписях и печатях. И всё же его взгляд нередко отрывался от бумаг и возвращался к небольшому портрету Дивии, стоявшему у края стола. Иногда Кристиан просто смотрел на неё несколько секунд. С надеждой, что сейчас, за тысячи миль отсюда, её сны не ведут за руку кошмары. Что она наконец спит спокойно. Что в Калькутте не раздаются выстрелы, не горят дома и никто больше не приходит к ней с очередной вестью о смерти. Что хотя бы одна ночь в её жизни проходит без войны. Два негромких стука нарушили тишину. Дверь каюты приоткрылась.

— Отвлеку? — спросил Доран, выглядывая из-за двери.

Кристиан молча кивнул. Он отложил перо, поднялся из-за стола, почти беззвучно вышел из каюты и прикрыл за собой дверь.

Они с Дораном поднялись на верхнюю палубу. Вечер был удивительно спокойным. Море едва колыхалось под кораблём, а закатное солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая воду золотом. Ветер здесь был сильнее, чем внизу, трепал волосы и полы одежды, приносил запах соли. Некоторое время мужчины просто стояли рядом. После всего произошедшего молчание между ними больше не казалось неловким.

— Что случилось? — поинтересовался мужчина.

— Знаю, мой вопрос покажется странным, но... — он взял небольшую паузу. — Что ждёт Офелию в Англии?

Кристиан повернул голову.

— Переживаешь? — спросил англичанин, смотря на мужчину.

Доран взглянул на него и увидел, что на его лице не было даже намёка на шутку. Кристиан спрашивал серьёзно. Доран не знал, что ответить. Да и сам не был уверен, хотел ли отвечать. Что именно он чувствовал к Офелии после всего произошедшего? Благодарность за спасённую жизнь? Привязанность? Жалость? Интерес, появившийся задолго до того, как он узнал, кто скрывается под маской? Или нечто значительно более опасное, чему сейчас совершенно не было места? Кристиан не стал допытываться ответа. Он вновь посмотрел на море.

— Хотелось бы мне сказать, что казнь, обвинение в измене, но... скорее всего, ничего. Она является последней кровью маркизов Челмсфорд.

— Как это влияет?

Кристиан тихо, горько усмехнулся.

— Важность сохранения монархии и титулов, но и так же... даже если они захотят заключить её в тюрьму или казнить, то у народа появятся вопросы, на которые они не хотят отвечать. Им было бы выгодно её убить, она слишком многое знает и столько же может рассказать. Но если с ней что-то произойдёт, то им придётся ответить, за что ей вынесли тот или иной приговор.

Он замолчал.

Где-то над ними пронзительно закричала морская птица. Кристиан опустил взгляд на свои руки, словно всё ещё видел на них следы произошедшего.

— Честно говоря... будь я догадливее и не доверяй барону, я бы догадался, что Уильяма убили, а не назначили в другую колонию. Смог бы вычислить то, чем занимается Офелия, и выйти затем на барона, но увы... моя вера меня подвела.

Доран несколько секунд молчал. В этих словах он слышал знакомое чувство. То самое бесконечное «если бы», которое преследовало каждого из них после войны. Если бы раньше заметили. Если бы раньше поняли. Если бы не поверили. Если бы спросили. Если бы остановили. Слишком много жизней теперь существовало только после этих двух слов.

— Жалеешь, что подписал документ на казнь барона? — спросил Доран.

Молодой человек покачал отрицательно головой. На этот раз без раздумий.

— Доран... барон Баксли убил моего отца много лет назад за то, что он не хотел бессмысленной войны в Афганистане.

Доран нахмурился. Имя всплыло в памяти почти сразу.

— Николас де Клер... нападение наёмников на перевале...

— Да. Это организовал барон, потому что счёл моего отца помехой величию нашего королевства...

Кристиан осёкся. Горло словно сжалось, и на мгновение стало трудно говорить. Столько лет он жил с одной версией смерти отца. Столько лет принимал её как трагическую случайность войны, как ещё одну потерю, которую невозможно было изменить. Теперь же за каждой смертью словно обнаруживалась одна и та же рука. Сколько ещё имён можно было поставить рядом с именем Артура Баксли?

Кристиан тяжело сглотнул.

— Поэтому и закрыл меня в Тауэре. Я был помехой, он не хотел устранять меня.

Доран посмотрел на него. В этом и заключалось самое чудовищное противоречие Баксли. Он мог любить человека и одновременно уничтожать его жизнь, если считал, что тот стоит между ним и его представлением о величии страны.

— Камал рассказывал, что они были друзьями...

— Между друзьями и страной он всегда выбирал второе.

Кристиан произнёс это спокойно. Без ненависти. Наверное, ненависти в нём уже просто не осталось. Он слишком долго ненавидел, боялся, сражался и хоронил людей. Теперь оставалась лишь усталость и неприятное понимание того, что человек, которого он когда-то считал почти вторым отцом, разрушал его жизнь значительно дольше, чем Кристиан мог представить.

Он снова посмотрел на закат. Солнце почти скрылось за горизонтом.

— А теперь... я пойду... ещё много дел. — Кристиан уже сделал несколько шагов в сторону лестницы, когда Доран окликнул его:

— Кристиан.

Он остановился и обернулся. Доран хотел спросить ещё кое-что. О том, действительно ли Офелия сможет после всего произошедшего просто вернуться к своей прежней жизни. О том, останется ли она в Англии. О том, позволят ли ей вообще самой решить, кем быть дальше. Но вопрос так и не прозвучал.

— Ничего.

Кристиан несколько секунд смотрел на него. Кажется, понял. Однако ничего не сказал. Лишь едва заметно улыбнулся уголком губ и направился вниз.

Доран остался один. Он положил ладони на деревянные перила и посмотрел туда, где последние лучи солнца исчезали за линией горизонта. Казнь Офелии ему не грозила. Почему же тогда от слов Кристиана ему стало легче?

Доран нахмурился, будто сам был недоволен собственным облегчением. Ответ он знал. Просто пока не хотел произносить его даже самому себе.

Корабль прибыл в Молдон через три дня. Погода встретила их по-английски неприветливо. Низкое серое небо почти сливалось с водой, ветер с реки пробирался под одежду, заставляя плотнее запахивать пальто, а на крышах домов и вдоль дороги лежал снег, ещё не успевший растаять после ночного мороза. У корабля их уже ждали слуги Офелии. Она заранее распорядилась приготовить три кареты: одну для Кристиана и Дорана, вторую для себя и третью — для гроба Реджинальда. Последняя стояла немного в стороне. Чёрная. Закрытая. Лишённая каких-либо украшений, кроме фамильного герба Добене на дверце. Офелия посмотрела на неё всего один раз и сразу отвела взгляд.

Странно было возвращаться домой именно так. Когда-то она представляла своё возвращение совершенно иначе. Возможно, после очередного сезона в Париже. После выступлений. С цветами, подарками, с шумом слуг во дворе и новостями, которые хотелось бы рассказать семье. Теперь рядом с ней возвращался гроб. А сама Офелия чувствовала, что приехала сюда не жить, а закончить ещё несколько дел, которые оставались между ней и прошлым.

Дорога до родового поместья Добене заняла около шести часов. Чем дальше кареты удалялись от Молдона, тем тише становилось вокруг. Городские улицы сменились загородными дорогами, затем полями, укрытыми снегом, редкими деревнями, каменными оградами и бесконечными белыми пространствами, которые казались Офелии почти нереальными после Калькутты.

Никакого дыма. Никаких криков. Никакого огня. Только снег. Тишина. И ровный стук колёс с копытами лошадей.

Она почти всё время смотрела в окно. Иногда взгляд задерживался на знакомых местах, которые постепенно начинали возвращаться из памяти: старая дорога, по которой они с Уильямом когда-то ездили верхом, маленькая церковь вдалеке, лес, где она однажды упала с лошади и потом неделю скрывала синяк от матери. Всё осталось прежним. Изменилась только она.

Когда кареты наконец остановились, перед ними возвышалось большое и изысканное поместье, почти полностью укрытое снегом.

Chelmsford Hall. Родовой дом Добене. Каменный фасад казался светлее обычного на фоне зимнего неба, широкие лестницы вели к массивным дверям, окна отражали белизну сада, а вдоль подъездной дорожки стояли голые деревья, ветви которых покрывал тонкий иней. Офелия первой вышла из кареты.

Несколько секунд просто стояла на месте. Смотрела. Пыталась почувствовать хоть что-нибудь. Радость. Ностальгию. Облегчение. Не получилось. Дом, который когда-то казался ей центром мира, теперь выглядел почти чужим. Красивым. Величественным. Но чужим.

Она тяжело выдохнула.

— Welcome to Chelmsford Hall.. — произнесла офелия, тяжело выдыхая и осматривая то место, которое было для неё домом долгие годы, но теперь казалось совершенно чужим.

Кристиан вышел следом. Он тоже поднял взгляд на здание, и в его лице на мгновение появилось узнавание.

— Давно я здесь не был.. — шепнул кристиан, одевая перчатку.

Доран выбрался из кареты последним и несколько секунд молча осматривал поместье. Затем уголок его губ едва заметно приподнялся.

— А у тебя то поменьше будет, — усмехнулся доран.

Кристиан повернул к нему голову.

— И статус у меня ниже, чем у офелии. — закатил кристиан глаза.

Офелия услышала их разговор, но никак не отреагировала. Раньше подобное сравнение, возможно, заставило бы её усмехнуться. Сейчас ей было почти всё равно. Они медленно прошли за ней к дому. У дверей уже стоял дворецкий.

Пожилой мужчина выпрямился, увидев Офелию, и на мгновение в его лице появилось что-то похожее на настоящее потрясение.

Видимо, он тоже не ожидал увидеть её такой. Не в светлом дорожном платье. Не с улыбкой. Не в сопровождении семьи. А в тёмной одежде, усталой, похудевшей, с лицом человека, который словно вернулся не из путешествия, а из другой жизни.

Офелия остановилась перед ним и сразу перешла к распоряжениям. Она приказала расселить гостей. Подготовить отдельные комнаты для Кристиана и Дорана. Позаботиться о горячей воде, еде и одежде после дороги. Приготовить всё необходимое для посещения графини Корнуольской — её матери. А также начать приготовления к похоронам Реджинальда, которые пройдут через два дня.

Дворецкий слушал молча. Только один раз его взгляд скользнул в сторону третьей кареты. Этого было достаточно. Офелия заметила. Но не стала ничего объяснять. Потом добавила, что слуги должны исполнять любой приказ её гостей, а все вопросы, связанные с официальными делами, поездками, документами или возможными визитами, уточнять у лорда де Клера. Кристиан коротко посмотрел на неё. Она словно заранее передавала ему управление всем тем, чем сама больше не хотела заниматься. Или не могла. Когда последние распоряжения были отданы, Офелия больше ничего не сказала. Не предложила провести гостей по дому. Не пригласила их на ужин. Не спросила, удобно ли им. Она просто поднялась по знакомой лестнице. Прошла по длинному коридору. Открыла дверь своей спальни и скрылась за ней. Щелчок замка прозвучал почти сразу. Дом снова погрузился в тишину. Кристиан остался внизу рядом с Дораном.

Несколько мгновений они смотрели наверх, туда, где исчезла Офелия. Всё было понятно без слов. Она вернулась домой, но домой не вернулась.

Ночью Офелия вышла на балкон своей спальни, снова закуривая сигарету. Она прикрыла дверь за собой и подошла к перилам, опираясь на холодный камень ладонями. Снег продолжал медленно падать на поместье, укрывая дорожки, голые ветви деревьев, крыши хозяйственных построек и семейную часовню вдали тонким белым полотном. В окнах Chelmsford Hall почти не горел свет, лишь несколько комнат прислуги да коридор первого этажа оставались освещёнными, отчего родовой дом казался ещё больше, чем был на самом деле, и пугающе пустым. Когда-то Офелия любила эту тишину. В детстве она тайком выходила сюда после полуночи, когда родители уже спали, а Уильям возвращался неизвестно откуда, карабкаясь по балкону, чтобы дворецкий не доложил отцу о его очередном позднем возвращении. Иногда она сидела здесь со скрипкой, пытаясь повторять за братом мелодии, которые он разучивал неделями, а иногда просто смотрела на сад и представляла счастливое будущее, сцену, тысячи людей перед собой. Теперь же тишина давила. Те же мысли. Те же поиски будущего, которого она совершенно не видела перед собой, и те же воспоминания прошлого, возвращавшиеся всякий раз, когда вокруг становилось достаточно тихо, чтобы ей больше не приходилось думать о выживании. Последний раз она посещала мать около года назад, когда прибыла с делегацией в Лондон, и вот снова. Тогда Офелия уехала, почти убедив себя в том, что состояние матери не ухудшилось, хотя прекрасно понимала: это была ложь, которую она сама позволила себе принять, потому что иначе пришлось бы признать, что постепенно теряет ещё одного человека. Теперь ей предстояло увидеть её снова. И сказать, что Реджинальда больше нет. Офелия затянулась сигаретой и медленно выпустила дым в морозный воздух. Она не знала, как сказать об этом. Боялась усугубить состояние матери, разрушить то немногое спокойствие, которое врачи смогли ей дать за последние годы. Смерть отца. Затем Уильям. Разрушенная репутация дочери, её отъезд, бесконечные слухи, а теперь ещё и Реджинальд. Словно их семья постепенно исчезала, человек за человеком.

За спиной послышался тихий звук. Офелия не обернулась сразу.

— Войду? — в дверях появился силуэт Кристиана. Видимо, она не услышала стук.

— Проходи.

Она сделала последнюю затяжку, потушила сигарету о каменные перила и положила окурок в пепельницу, стоявшую рядом. Несколько секунд ещё смотрела на падающий снег, а затем прошла обратно в комнату, закрывая за собой балконную дверь. Только тогда Офелия заметила в руках лорда поднос. На нём стояли чайник, две чашки и несколько небольших тостов.

Она непонимающе вскинула брови.

— Что это?

— Ты не ужинала.. да и я решил попробовать воплотить те бутерброды, которые мы с Уильямом приносили к тебе в пансионат.

Офелия замерла. Всего на мгновение. Она посмотрела сначала на Кристиана, затем на поднос, и что-то внутри болезненно сжалось, однако на этот раз эта боль оказалась странно тёплой.

В памяти вспыхнуло слишком живое воспоминание: Уильям, совершенно довольный собой, Кристиан рядом с ним, запах еды, которую им запрещалось приносить, тихий смех, страх быть пойманными преподавательницей и то далёкое ощущение, что впереди у них ещё бесконечно много времени.

Офелия растроганно улыбнулась уголками губ. Возможно, впервые за последние дни её улыбка была настоящей.

— Хотел поговорить?

— Да, — честно ответил мужчина, ставя поднос на столик между двумя креслами.

— О чем? — она присела в кресло.

Кристиан устроился напротив. Несколько секунд он молчал, словно слова, с которыми пришёл сюда, по дороге казались значительно проще.

— Хотел попросить прощения.

Офелия нахмурилась.

— За что?

— Уильям был моим другом, а я за пять лет даже не задался вопросом, почему от него нет вестей.

В груди Офелии появилась тяжесть. Она отвела взгляд.

Наверное, когда-то эти слова вызвали бы в ней ярость. Пять лет назад она могла бы обвинить его. Спросить, каким другом он был Уильяму, если настолько легко поверил в его исчезновение. Почему не искал. Почему не задавал вопросов. Почему никто не задал их вовремя. Но теперь Офелия слишком хорошо знала, насколько искусно Баксли умел создавать правду, которой не существовало. Она сама прожила внутри одной из таких правд почти шесть лет.

— Кристиан.. я должна сказать. я не знала, что барон имеет отношение к кончине твоего отца.

Кристиан поднял на неё глаза.

— Откуда ты..

— Вы громко говорили на верхней палубе.. привычка. Ты не думаешь, что он имеет отношение к смерти и моего отца?

На несколько секунд Кристиан задумался, но затем отрицательно покачал головой.

— Я ещё занимаюсь этим вопросом, но я не думаю, что твой отец был для него большой помехой.

Офелия медленно кивнула. Она и сама не знала, какого ответа хотела. Наверное, после того, как правда о Баксли начала раскрываться, ей стало сложно воспринимать хоть одну смерть как случайность. Казалось, если достаточно долго искать, то за каждым несчастьем последних лет обнаружится его след.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в глубину комнаты. На свою кровать. Старый шкаф. Картины. Книжные полки. На всё то, что осталось здесь почти неизменным.

— Я часто вспоминала отца.. не такой судьбы он хотел бы для нас. кажется только вчера этот дом был полон людей, родители.. мы с Уильямом.. Реджинальд. а.. теперь.. Уильям покоится на семейном кладбище вместе с отцом, скоро к ним присоединится Реджинальд, а матушка.. осталась только я.

Последние слова прозвучали тише. Осталась только я. Офелия впервые произнесла это вслух и только теперь поняла, насколько страшно звучала эта простая истина. Последняя Добене. Последняя хозяйка огромного дома, в котором когда-то было столько голосов, что ей приходилось закрываться в спальне, чтобы спокойно заниматься. Кристиан внимательно смотрел на неё.

— Ты же не думаешь, что это конец?

Офелия перевела взгляд на него. Вопрос казался почти наивным.

— Что мне делать дальше, Тиан? Последние годы я жила только желанием отомстить, а теперь..

Она не закончила. Что было после мести? Об этом она никогда не думала. В её представлении существовал только путь к Баксли. Приказы. Убийства. Сведения. Имена. Маска. Очередная цель. Ожидание того дня, когда она наконец сможет отомстить за Уильяма. Она столько лет строила всю свою жизнь вокруг смерти брата, что теперь, когда человек, виновный в ней, был мёртв, вместе с ним словно исчезла и цель её собственного существования.

Офелия перевела взор с глубины комнаты на бутерброды. Такие простые. Почти смешные среди всего, о чём они говорили. И оттого ещё более болезненные.

— Всё бы отдала, чтобы вернуться на восемь лет назад. Насладиться моментом, где всё было хорошо.. не отправлять Уильяма в Калькутту.

Кристиан тяжело выдохнул. Он слишком хорошо понимал желание вернуться туда, где ещё можно было что-то изменить.

— Прошлое, увы, не вернуть. постарайся построить своё настоящее, как ты сделала, когда не захотела выйти замуж.

Офелия тихо усмехнулась, но улыбка быстро исчезла. Тогда всё казалось проще. Тогда самым страшным последствием её решения был общественный позор. Теперь на её руках была кровь.

— Не уверена, что получится. через три дня заседание в парламенте и.. неизвестно какой будет исход.

Впервые она сказала о заседании так, словно действительно допускала собственную смерть. Не боялась её. Наверное, именно это тревожило Кристиана сильнее всего. Он несколько мгновений молчал, затем наклонился вперёд, уперевшись локтями в колени.

— В любом случае, ты помогла тем, кто был мне дорог и я в долгу перед тобой. если будет нужна помощь, то.. я рядом.

Офелия ничего не ответила. Только посмотрела на него. Долго. Когда-то они оба были почти детьми, слишком уверенными, что впереди их ждёт именно та жизнь, которую они себе придумали. Кристиан был другом её брата, раздражающим мальчишкой с ужасной репутацией, а она — девочкой, которая мечтала о Париже и была убеждена, что однажды весь мир будет знать её имя благодаря балету.

Теперь между теми людьми и ими нынешними лежало слишком много могил. Кристиан встал с кресла и направился к выходу из спальни. У самой двери он остановился и обернулся.

— Ешь и пей чай, пока не остыл. — произнес он.

Дверь тихо закрылась. Офелия осталась одна. Несколько секунд она неподвижно смотрела туда, где только что стоял Кристиан, а затем перевела взгляд на поднос. Протянула руку. Взяла один из бутербродов и долго рассматривала его, словно перед ней лежала какая-то драгоценность. Затем откусила маленький кусочек. Вкус оказался не таким. Конечно, не таким. Кристиан, видимо, совершенно не помнил, как именно они готовили их восемь лет назад. Офелия неожиданно тихо рассмеялась. Всего один короткий смешок сорвался с губ, прежде чем она прикрыла рот ладонью. И почти сразу глаза наполнились слезами. Она продолжала жевать, плача и улыбаясь одновременно, потому что вдруг слишком ясно вспомнила Уильяма — живого, молодого, смеющегося, ворчащего на Кристиана за то, что тот снова положил слишком много масла.

Офелия закрыла глаза. Возможно, прошлое действительно нельзя было вернуть, но впервые за долгие годы воспоминание о нём принесло ей не только боль.

На следующий день Доран с Кристианом отправились вместе с Офелией к её матери. Всю дорогу девушка почти не разговаривала. Она сидела у окна кареты, сложив руки на коленях, и смотрела на зимние поля, изредка переводя взгляд на корзину с фруктами, которую слуги приготовили ещё утром. Кристиан несколько раз пытался начать разговор, но, замечая её отсутствующий взгляд, оставлял эту попытку. Доран же вовсе не вмешивался. За последние дни он достаточно хорошо научился понимать, когда Офелии необходимо молчание. Чем дальше они отъезжали от Chelmsford Hall, тем беднее становились окрестности. Исчезли ухоженные поместья, каменные ограды и широкие дороги, снег вдоль обочин смешался с грязью, а вместо величественных домов за голыми деревьями начали появляться небольшие серые здания.

Когда кареты наконец остановились и они вышли, Доран, ожидавший увидеть очередное роскошное поместье, на несколько секунд замер.

Перед ними возвышалось большое, но обветшалое здание. Потемневший от времени камень, узкие окна, часть которых была закрыта решётками, облупившаяся краска на деревянных рамах. Вокруг тянулась высокая ограда, а за ней находился небольшой сад, почти полностью погребённый под снегом. Здесь не было ничего, что напоминало бы место, где могла жить графиня Корнуольская.

Доран нахмурился.

— Что это?

Кристиан посмотрел на здание.

— Дом для душевнобольных.. — тихо произнёс лорд.

Доран перевёл взгляд на Офелию. Она никак не отреагировала. Слуга взял из кареты корзину с фруктами и передал ей. Офелия аккуратно взяла её обеими руками, поправила перчатку и молча направилась вперёд.

Кристиан проводил её взглядом.

— Мы подождём тебя на улице. — произнес Кристиан, но Офелия никак не отреагировала. Возможно, даже не услышала.

Когда девушка отдалилась от них и скрылась за тяжёлой дверью, мужчины направились на небольшую прогулку по территории. Некоторое время они шли молча. Доран несколько раз оглядывался на здание. Теперь многое в Офелии становилось понятнее.

— Графиня тяжело переживала смерть мужа, затем смерть её сына.. она не выдержала. хотела уйти в монастырь при церкви, но ей не позволили из-за статуса. когда пыталась покончить с собой, то закрыли тут.. — рассказывал Кристиан.

Доран остановился.

— Давно?

— Несколько лет.

Кристиан засунул руки глубже в карманы пальто и посмотрел на окна лечебницы. За одним из них на мгновение мелькнул чей-то силуэт.

— После смерти Уильяма всё окончательно рухнуло. Офелия тогда уже почти не была частью семьи. Реджинальд занимался поместьем, её мать оказалась здесь... — Кристиан тяжело выдохнул. — Наверное, поэтому она так легко оставалась в Калькутте. Возвращаться было уже некуда.

Доран ничего не ответил. Он только вновь посмотрел на дверь, за которой несколько минут назад исчезла Офелия.

В это время девушка уже прошла через регистратуру. Её здесь знали. Фамилия не потребовалась, как не потребовалось и объяснять, к кому она приехала. Пожилая женщина за стойкой лишь поздоровалась с ней, после чего позвала служащую, которая должна была проводить леди Добене до нужной палаты. Коридоры здесь были длинными и холодными. Офелия шла медленно, прижимая корзину к себе. Она помнила дорогу. Могла бы пройти её и с закрытыми глазами. Мимо столовой. Затем налево. По лестнице на второй этаж. Через ещё один коридор.Предпоследняя дверь справа.

Каждый раз, приезжая сюда, Офелия убеждала себя, что сегодня всё будет иначе. Мать посмотрит на неё. Узнает. Назовёт по имени. Может быть, даже разозлится. Скажет, что она опозорила семью, что была отвратительной дочерью, что разрушила всё, что родители пытались для неё построить. Офелия согласилась бы даже на это. Лишь бы услышать её голос. Медсестра остановилась перед дверью. Офелия коротко кивнула, давая понять, что дальше справится сама. Она осталась одна.

Несколько секунд просто смотрела на деревянную дверь. Сегодня ей нужно было сказать о Реджинальде. Именно ради этого она приехала. Офелия аккуратно надавила на деревянную дверцу и тихо вошла внутрь. Палата почти не изменилась с прошлого раза.Бетонные стены. Узкое окно. Небольшой стол. Кровать. Никаких семейных портретов. Никаких цветов. Ничего, что могло бы напоминать о том, кем женщина, находившаяся здесь, была когда-то.

На кровати, сгорбившись, сидела её мать и смотрела в одну точку где-то на стене. Офелия остановилась у двери. Каждый раз видеть её такой было одинаково больно. Никаких дорогих платьев. Диадем. Жемчуга. Украшений, которые она когда-то так тщательно подбирала перед каждым приёмом.

На ней было простое чёрное платье, а голова была покрыта платком. Пальцы неподвижно лежали на коленях. Офелия смотрела на неё и пыталась найти в этой женщине ту самую мать, которая когда-то поправляла её осанку, выбирала ей платья, ругала за испачканные после танцев туфли и часами объясняла, как должна вести себя будущая маркиза.

— Матушка.. я пришла к вам.

Никакой реакции. Офелия подошла к небольшому столу у бетонной стены и положила на него корзину с фруктами.

Медленно сняла перчатки.

— Как вы? — тихо поинтересовалась она, садясь на кровать рядом с ней и кладя руку на плечо.

Женщина ничего не ответила. Даже не повернула головы. Сердце Офелии болезненно сжалось.

Она осторожно провела ладонью по её плечу.

— Со мной всё хорошо.. я вернулась и буду посещать вас чаще. если хотите, я вас заберу в наше поместье, вызову лучших врачей.

Она предлагала это каждый раз, когда посещала её. И каждый раз ответом становилось молчание.

Офелия опустила взгляд на свои руки. Она хотела рассказать о Калькутте. Сказать, что всё закончилось. Что Баксли мёртв. Что она наконец узнала правду об Уильяме. Что человек, за которым она шла почти шесть лет, оказался тем, кто и отправил его на смерть. Хотела попросить прощения за то, сколько времени потратила на ненависть. А потом сказать главное. Что Реджинальд тоже умер.

Офелия разомкнула губы.

— Матушка...

Слова не вышли. Она посмотрела на профиль матери и поняла, что не сможет. Не сегодня. Возможно, это было малодушием. Возможно, мать даже не поняла бы сказанного. Возможно, имя Реджинальда уже ничего в ней не пробудило бы. Но Офелия не могла проверить. Не могла своими руками отнять у неё ещё одного ребёнка. Поэтому она сказала совсем другое:

— Я скучаю по вам, матушка.. простите, что не могу быть рядом всегда.. простите, что.. не была такой, как вы хотели..

Вновь молчание. В носу закололо. Офелия прикрыла глаза, не позволяя слезам выйти наружу.

Перед ней неожиданно вспыхнуло далёкое воспоминание. Мать стояла перед зеркалом в Chelmsford Hall и застёгивала на её шее жемчужное ожерелье. Офелии было лет двенадцать, она бесконечно вертелась, желая поскорее убежать к Уильяму, а мать раздражённо просила её постоять спокойно хотя бы одну минуту. Тогда Офелия закатывала глаза. Сейчас она отдала бы многое, чтобы снова услышать это раздражённое:

— «Не вертись».

Она сделала глубокий вдох. Затем медленно поднялась с кровати. Посмотрела на мать последний раз. Хотела попрощаться, но почему-то не смогла произнести и этого.

Офелия развернулась и направилась к двери. Её ладонь уже легла на ручку, когда позади послышался едва различимый шорох. Она остановилась. Несколько секунд ждала. Но ничего больше не произошло. Офелия не обернулась. Вышла из палаты и тихо закрыла за собой дверь.

Только оказавшись в коридоре, она позволила себе выдохнуть. Одна слеза всё же сорвалась. Она быстро утёрла её перчаткой, затем вторую, поправила воротник пальто и заставила себя выпрямиться. Леди Добене, Маркиза Челмсфорд. Миледи де Винтер. Она могла быть кем угодно, лишь бы никто не видел, как ей больно.

Когда Офелия вышла на улицу, Кристиан и Доран уже ждали её неподалёку. Она направилась к ним, сохраняя привычно спокойное выражение лица. Доран заметил покрасневшие глаза. Кристиан тоже. Ни один из них ничего не спросил. И за это Офелия была им благодарна.

На следующий день состоялись похороны Реджинальда.

Утро выдалось холодным и пасмурным. Ночью снова выпал снег, и к рассвету семейное кладбище Добене оказалось укрыто ровным белым полотном, на котором особенно резко выделялись тёмные надгробия и чёрные силуэты голых деревьев. Небо было низким, тяжёлым, почти бесцветным, будто сама природа не желала придавать этому дню ни красоты, ни трагичности. На похоронах присутствовала лишь Офелия. Кристиан и Доран остались в поместье по её просьбе. Она не объяснила почему. Наверное, потому что Реджинальд был последним человеком из её семьи, с которым её связывало слишком много противоречивого, чтобы делить этот момент с кем-то ещё. Они никогда не были близки так, как она была близка с Уильямом. Реджинальд раздражал её, осуждал, считал недостойной титула, который должен был принадлежать ему, а последние годы их отношения и вовсе превратились в странное существование рядом, построенное на тайнах, взаимном недоверии и общем служении одному человеку. И всё же он был её братом. Не родным. Но братом. Частью того дома, в котором она выросла. Частью жизни, которой больше не существовало.

Офелия стояла перед могилой в длинном чёрном платье и траурной вуали, сложив руки перед собой. Она не плакала. Даже когда священник начал молитву. Даже когда произнесли имя Реджинальда. Даже когда гроб медленно опустился в землю. Она оставалась совершенно неподвижной, словно высеченная из того же холодного камня, из которого были сделаны фамильные надгробия. В нескольких шагах от новой могилы покоился её отец. Чуть дальше — Уильям. Теперь Реджинальд присоединился к ним. Офелия медленно переводила взгляд с одного надгробия на другое. Три могилы. Три человека, с которыми когда-то был связан почти весь её мир.

Она вспомнила Chelmsford Hall десять лет назад. Отца в кабинете. Уильяма у рояля. Реджинальда, с которым они могли спорить из-за какой-нибудь совершенно бессмысленной мелочи. Мать, недовольно наблюдавшую за ними и требовавшую хотя бы за ужином вести себя подобающе. Тогда Офелия была уверена, что ненавидит множество вещей в своей семье. Правила. Обязанности. Разговоры о браке. Свой титул. Необходимость соответствовать чужим ожиданиям. Она так отчаянно хотела вырваться из этого дома, что совершенно не задумывалась о том, что однажды сможет вернуться сюда и не найти почти никого.

Когда церемония закончилась, священник оставил её одну. Офелия подошла ближе к могиле. Сняла одну чёрную перчатку и бросила горсть земли на крышку гроба. Глухой стук. Она задержала взгляд.

— Прощай, Реджинальд..

Больше сказать было нечего. Ни прощения. Ни признания в любви, которой между ними никогда не существовало. Ни красивых слов о том, каким человеком он был. Ведь он предал её и её семью. Она надела перчатку и ушла, ни разу не обернувшись.

На третий день поездки они покинули поместье.

Офелия распорядилась закрыть часть комнат, оставить необходимое количество слуг для содержания поместья и продолжать оплачивать лечение матери. Когда дворецкий спросил, когда ожидать её возвращения, она не смогла назвать дату. Возможно, через несколько недель. Возможно, через несколько лет. А возможно, никогда. Всё зависело от того, что решат люди, перед которыми ей предстояло предстать в Лондоне.

Дорога заняла большую часть дня. Чем ближе они подъезжали к столице, тем оживлённее становился мир за окнами. Загородная тишина постепенно исчезала, уступая место экипажам, прохожим, лавкам, голосам, стуку колёс и бесконечному движению огромного города. Лондон жил. И это казалось почти неправильным. После Калькутты Офелии иногда было сложно смотреть на людей, которые спокойно занимались своими делами. Кто-то смеялся. Кто-то спорил. Женщины выходили из магазинов с покупками. Дети бежали за экипажами. Газетчики выкрикивали заголовки. Для них мир не закончился. Они не видели горящей Калькутты. Не слышали криков у Калигхата. Не знали, сколько людей умерло ради планов одного человека, который был уверен, что имеет право решать судьбу целого народа.

И через несколько дней именно здесь, в Лондоне, Офелии предстояло рассказать им обо всём.

Карета свернула на Пикадилли. Офелия смотрела в окно на знакомые улицы, но совершенно не чувствовала возвращения. Англия, которую она когда-то считала своей родиной, после стольких лет казалась ей почти такой же чужой, какой когда-то казалась Индия. Они остановились у дома Кристиана. На время пребывания в Лондоне он предложил остановиться в его пентхаусе на Пикадилли, где было значительно проще обеспечить им спокойствие до заседания парламента и избежать лишнего внимания.

Наступил первый день заседания.

Они прибыли в парламент ранним утром, когда Лондон ещё только начинал просыпаться. Улицы были окутаны холодным туманом, редкие экипажи проезжали по влажной мостовой, а огромное здание парламента возвышалось над городом почти безмолвно. Внутри всё было иначе. Коридоры были наполнены чиновниками, секретарями, военными, представителями министерств. По делу Баксли были собраны десятки папок с документами, показания свидетелей, отчёты из Индии, финансовые ведомости, переписка, приказы, сведения о погибших.

Совет парламента вызывал свидетелей по очереди. Первым вошёл Кристиан. Его показания заняли несколько часов. Он предоставил все бумаги, которые удалось собрать по делу о деяниях барона в Индии: документы о торговле детьми, организации восстания, оплате наёмников, тайном финансировании людей, работавших на Баксли. Помимо этого, Кристиан предоставил отчёты о количестве погибших и раненых, разрушенных домах, сожжённых предприятиях и семьях, которым теперь была необходима государственная компенсация. Отдельная часть документов касалась ущерба, нанесённого колонии в целом. За сухими числами скрывались тысячи человеческих судеб. Количество погибших. Количество сирот. Количество семей, оставшихся без дома. Стоимость восстановления разрушенных кварталов. Ущерб торговле. Последствия пожаров. Каждая цифра превращала произошедшее в Калькутте из далёкой трагедии в политическую катастрофу, которую невозможно было просто вычеркнуть из отчётов.

После Кристиана вызвали Дорана. На его присутствии настоял сам лорд де Клер. Кристиан считал необходимым, чтобы парламент услышал не только английскую сторону произошедшего. Доран выступал перед ними как представитель колонии и член Дюжины — той самой власти, которую Баксли годами методично разрушал изнутри. Он рассказал, как барон влиял на Дюжину и народ Индии. Как сталкивал семьи между собой. Как использовал страхи, старые обиды, желание власти и мести. Как заставлял людей считать собственные решения свободными, хотя на самом деле многие из них уже давно двигались туда, куда их направляли.

Последней в зал заседаний вошла Офелия. Её показания оказались самыми продолжительными. Она ничего не скрывала. Рассказывала о делах барона. О приказах, которые выполняла. О людях, за которыми следила. О тех, кого устраняла. О своей роли посредника. Она рассказала всю историю своего служения барону. Без попытки представить себя его жертвой. Без просьбы о снисхождении. Без оправданий.

Второй день заседания был полностью посвящён участи Офелии. Присутствие Дорана и Кристиана больше не было необходимым, однако оба пришли. Они заняли места на балконе зала заседаний, откуда могли наблюдать за происходящим. Немного позже к ним присоединились Рэйчел и Александр. Каждый из них был напряжён. Кажется, никто из сидевших там не желал Офелии казни. Внизу, перед членами парламента, она стояла совершенно одна.

— Леди Добене, прошлым днём, вы сказали, что у вас есть подозрение на то, что за бароном стоял Его Величество,король.

— Я в этом уверена, премьер-министр. когда Его Величество приезжало в индию, они ехали с бароном вместе на поезде. барон докладывал о делах, касаемо их общего дела. так же, король спонсировал все военные действия в 1880 году и в 1901 году.

В зале стало заметно тише.

— Это серьезное обвинение, но это обсудим позже.

Доран недовольно цыкнул. Кристиан тяжело выдохнул. Именно этого он и ожидал.

Позже. Это слово означало намного больше, чем казалось. Король останется без наказания.

— Кристиан, это правда? — шепотом спросил Александр.

Лорд кивнул. Александр шокированно посмотрел на Рэйчел. Их дядя.

Внизу заседание продолжалось так, словно ничего особенного произнесено не было.

— По вашим показаниям, документам предоставленными лордом де Клером. вы долгие годы поддерживали политику барона против индии и в особенности дюжины. это правда?

— Да. — спокойно ответила она.

— Но.. вы женщина.. да и вели правильный образ жизни в Индии, соответствующий вашему статусу.

— Помимо выполнений приказов, моя работа включала в себя то, что я не должна была привлекать внимания. последние два года, я должна была втираться в доверие дюжины.

— Что входило в ваши обязанности?

— Слежка за членам дюжины, привлечение части людей на нашу сторону, сборка сведений о каждом, донесение приказов для тех, кто согласился помогать барону.

— Они знали кому служат?

— Нет. я выступала связующим звеном между ними. Передавала барону сведений, а им указания.

— И они так просто верили?

— Он знал желания и слабости каждого. Знал куда давить. Эти слабости он знал сам или узнавала я. Помимо этого, в мои обязанности входило устранение свидетелей. посыльных, в основном.

Последние слова она произнесла с той же сдержанностью.

— И скольких вы.. убили?

— Больше сотни. Все они являлись индийцами. Барон никогда не использовал англичан, как расходный материал без необходимости.

На этот раз даже среди министров возникло движение. Кто-то отвёл взгляд к документам. Кто-то что-то записал. Кто-то впервые посмотрел на Офелию иначе.

— Служил ли кто-то еще барону так близко, кроме вас?

— Реджинальд де Вуа.

— Ваш кузен, погибший при восстании от пули солдата.

— Нет.

Кристиан, казавшийся отстранённым после слов о короле, резко изменился в лице. Напряжение мгновенно вернулось. Именно он сообщил, что Реджинальд погиб при сопротивлении. Последняя попытка хотя бы так защитить Офелию от ещё одного обвинения.

— Нет? — спросил министр.

— Когда мы прибыли в парламент.. Реджинальд стал преградой и пропустив господина Басу к барону, я осталась с ним наедине.. В ходе нашего сражения, я совершила выстрел в сердце, убив его.

— Убили свою кровь?

— Да.

На балконе воцарилось молчание. Кристиан запустил пальцы в волосы и посмотрел куда-то наверх. Рэйчел неотрывно смотрела на Офелию. Александр непонимающе перевёл взгляд на Дорана. Доран лишь сжал челюсть. Офелия не стала ничего объяснять. Не рассказала, почему убила Реджинальда. Не рассказала, что произошло между ними.

— Была ли его смерть необходимой?

— Это была личная месть.

— Вы сожалеете?

— Нет.

Ответ прозвучал без колебаний.

— Что побудило вас принять сторону барона?

— Личная месть. Барон Баксли сказал, что причиной кончины моего брата был пожар в горной резиденции и.. нападение одного из членов дюжины. Только недавно я узнала, что в горную резиденцию он отправил Уильяма сам, чтобы избавиться. Не члены дюжины, а наемники нанятые им. Мой брат был ему помехой..

Министр несколько секунд рассматривал лежавшие перед ним бумаги.

— И все же.. Леди Добене, ваша история звучит правдоподобно. Вердикт по вашему делу будет вынесен после собрания.

Офелия кивнула и покинула зал. Кристиан, Доран, Рэйчел и Александр тоже вышли в холл третьего этажа, однако никто из них не спустился к ней. Не потому, что не хотел. Просто сейчас ей было нечего сказать.

Офелия осталась внизу одна. Она не ходила из стороны в сторону. Не молилась. Не пыталась угадать решение. Она просто ждала. Странным образом возможная казнь больше не пугала её. Даже наоборот. Иногда ей казалось, что смертный приговор стал бы самым простым исходом.

Через час двери открылись. Её вызвали вновь. Офелия вернулась в зал и встала за дубовую стойку. На балконе остальные заняли прежние места.

Она подняла голову.

— Решением парламента, маркиза Челмсфорт, Офелия Мария Патриция Добене, обвиняется в содействии предателю короны — барону Артуру Баксли, но с учетом всех приставленных бумаг, показаний свидетелей и ваших, в том числе, палата министров не станет перенаправлять дело в верховный суд Великобритании и выносит свой вердикт: вы будете отбывать срок на домашнем аресте в поместье Челмсфорт. Десять процентов от вашего годового содержания будет отправлено на восстановление индии. это все.

Офелия поджала губы. И всё? Несколько мгновений она просто стояла, ожидая продолжения. Но его не последовало. Домашний арест. Десять процентов содержания. Это было ничто. Даже наказанием назвать подобное было сложно. Она прекрасно понимала, почему парламент поступил именно так. Они знали, что на балконе находится Доран Басу. Представитель той самой Дюжины, против которой годами велась эта война. Они должны были показать ему, что виновные понесли наказание. Показать. Не наказать. Офелия надеялась хотя бы на лишение титула. На конфискацию родового поместь. На лишение её и возможных потомков права наследования титула. На заключение. На что-нибудь, что соответствовало бы количеству крови на её руках. Но ничего этого не произошло. Она оставалась маркизой Челмсфорд. Оставалась хозяйкой огромного состояния. Оставалась представительницей одной из старейших фамилий Великобритании. И просто должна была некоторое время провести в собственном поместье. Офелия медленно подняла глаза на людей, вынесших решение. Впервые она настолько отчётливо поняла одну вещь. Если бы вместо неё здесь стоял человек из колонии — индиец, афганец, кто угодно другой, — после признания в убийстве более сотни человек разговор о домашнем аресте даже не начался бы. Пожизненное заключение или казнь. А она была Офелией Марией Патрицией Добене. Маркизой Челмсфорд. А значит, правила были другими. Король остался безнаказанным. Баксли избежал позора, благодаря казни в Калькутте. Она получила домашний арест. Сотни убитых её рукой превратились в несколько строк парламентского решения. Тысячи погибших в Калькутте — в цифры отчёта о компенсациях. Разрушенные семьи — в сумму, которую предстояло выплатить из казны. Война закончилась, но справедливость так и не наступила.

На третий день Кристиана снова вызвали в парламент. На этот раз заседание оказалось значительно короче. После произошедшего в Калькутте колонии требовался новый генерал-губернатор. Человек, знакомый одновременно с британской политикой и с Дюжиной. Тот, кому хотя бы часть народа ещё могла позволить вернуться. Выбор оказался почти очевидным. Кристиана де Клера вновь назначили генерал-губернатором Индии. Когда он вышел из здания парламента с официальными бумагами в руках, Лондон жил своей обычной жизнью. Экипажи проезжали по улицам. Газетчики выкрикивали новости. Открывались рестораны. Люди торопились на встречи. Над Темзой поднимался привычный туман. Словно ничего не произошло. Словно где-то далеко не сгорели улицы Калькутты. Словно тысячи людей не погибли. Словно десятилетия интриг одного человека не уничтожили семьи, любовь, дружбу и веру целого народа.

Король продолжал править. Парламент продолжал заседать. Аристократы сохранили титулы. Колония осталась колонией. Дюжина потеряла почти всё. Индия получила обещание компенсаций. Офелия — домашний арест. Кристиан — прежнюю должность. И каждый снова занял отведённое ему место. Война прошла почти бесследно для мира, который её породил. Мир не изменился. Изменились только люди, которым пришлось через неё пройти. И каждый продолжал играть по правилам тех, кто стоял выше него.

Тем временем в Индии дела обстояли не лучше.

Война закончилась, но оставила после себя длинный, кровавый шлейф. Калькутта медленно восставала из-под завалов, словно человек, чудом переживший смертельное ранение и теперь заново учившийся дышать. На улицах круглые сутки работали люди. Разбирали обрушенные стены, вытаскивали из домов уцелевшую мебель, расчищали дороги от обломков. Где-то уже вновь открывались торговые лавки, где-то женщины развешивали бельё между почерневшими от огня стенами, а дети осторожно возвращались играть во дворы. Но стоило свернуть с восстановленной улицы в соседний переулок, как война напоминала о себе. Обугленные стены. Разбитые окна. Засохшие пятна крови на камне, которые не смогли смыть ни вода, ни прошедшие дожди. И слишком много домов, в которых больше никто не жил. Город продолжал существовать, но прежней Калькутты больше не было. Через несколько недель Сарасвати, Деви и Эрит отправились встречать поезд, который покинул город за день до сражения. Когда состав медленно появился вдали, Сарасвати почувствовала, как внутри всё сжалось. Айшвария, Индира, Адитья, Аджит, Калидас, Манаш, Архат, Диана. Они возвращались домой. Только дом, который они покидали, больше не существовал.

Выйдя из вагона, дети первое время с любопытством смотрели вокруг, совершенно не понимая, почему взрослые встречают их без улыбок. Почему вокруг так много солдат. Почему часть вокзала разрушена. Почему на улицах стоят повозки с ранеными. Почему Сарасвати, увидев Индиру, вдруг закрыла рот ладонью и отвернулась. Она забрала девочку к себе. Теперь Индира жила в резиденции Басу. Первые недели Сарасвати практически не выпускала племянницу из рук. Кормила её, купала, укладывала спать, часами сидела рядом с колыбелью. Особенно тяжело становилось по ночам. Иногда Сарасвати укладывала Индиру, поправляла лёгкое одеяло и вдруг замечала знакомое движение губ или выражение лица. Радха. На мгновение ей казалось, что сестра снова рядом. Что сейчас откроется дверь, Радха войдёт в комнату и тихо попросит не баловать её дочь. Но дверь оставалась закрытой. Тогда Сарасвати отворачивалась, закрывала лицо ладонями и плакала настолько тихо, насколько могла, чтобы не разбудить Индиру. Она потеряла сестру. Но получила человека, ради которого теперь должна была жить.

Эриту пришлось пережить другой разговор. Несколько недель он подбирал слова до их приезда. Репетировал их про себя. Начинал разговор и каждый раз откладывал его, потому что не представлял, как сказать ребёнку, что родителей больше нет. В тот вечер он всё-таки рассказал Адитье о кончине родителей. И соврал. Сказал, что они погибли смертью храбрых. Что до последнего защищали свой народ. Что сделали всё возможное, чтобы спасти других. Эрит не смог рассказать ему правду. Не смог сказать ребёнку, кем они стали перед смертью. Не смог разрушить его любовь к родителям только потому, что сам больше не мог смотреть на них прежними глазами. Пусть хотя бы Адитья помнит их другими. Ещё долгие месяцы мальчик просыпался среди ночи с криком. Иногда начинал плакать совершенно неожиданно: во время завтрака, занятий, прогулки. Мог несколько часов подряд спрашивать, почему родители не успели попрощаться с ним. Эрит не всегда знал, что отвечать. Поэтому просто оставался рядом. Садился возле его кровати. Обнимал. Позволял плакать столько, сколько ему было необходимо. Потому что теперь он был единственным человеком, который мог дать младшему брату хотя бы подобие той семьи, которую они потеряли. Айшвария, Аджит и Калидас вернулись в резиденцию Шарма. Когда-то величественный дом теперь напоминал раненого зверя. Несколько помещений были уничтожены, часть стен почернела после пожара, окна разбиты, внутренний сад истоптан. Они принялись восстанавливать его вместе. Деви почти не бывала дома. Большую часть времени она проводила в городе, занимаясь восстановлением Калькутты. Закупала провизию, лекарства, строительные материалы, распределяла помощь между районами, решала вопросы с временным жильём для семей, оставшихся без домов. Иногда возвращалась глубокой ночью. Спала несколько часов. А утром снова уезжала.

Диана и Архат тоже практически сразу взялись за восстановление города. Отдыхать никто из них будто не умел. Возможно, потому что стоило остановиться хотя бы на мгновение — появлялось время вспомнить. А вспоминать никто не хотел. Амрита почти перестала выходить из своей комнаты. Она редко ела. Почти ни с кем не разговаривала. Иногда могла часами сидеть возле окна, глядя на город, словно ожидала увидеть среди прохожих знакомый силуэт. Рам старался поддерживать её, насколько мог. Приносил еду. Иногда просто сидел рядом, не заставляя говорить. Он понимал, что никакие слова сейчас не способны помочь. Но сам оставался ненамного сильнее. Когда Рам проходил по пустым коридорам родной резиденции, ему иногда казалось, что из соседней комнаты сейчас выйдет Радж. Что снова раздастся его недовольный голос. Что они поспорят. Что он вновь будет раздражаться на брата, а спустя несколько часов всё равно придёт к нему поговорить. Теперь коридоры отвечали только эхом. Рам несколько раз останавливался посреди них, закрывал глаза и сжимал челюсть, не позволяя слезам выйти наружу. Каким бы человеком Радж ни стал в конце, он оставался его братом. Человеком, рядом с которым прошла почти вся его жизнь. И теперь его тоже не было. Помимо Амриты, Рам взял под своё крыло Санджива Банерджи. Ребёнок остался сиротой. Ещё одна маленькая жизнь, которой предстояло однажды узнать, почему у него нет родителей. Рам хотел хотя бы ему подарить детство, которое война отняла у стольких. Но самым тяжёлым для Рама было другое. Его собственная судьба. Судьба, которую он написал себе сам. Он молчал. Никому не говорил. Ни Сарасвати. Ни Эриту. Ни Амрите. Ни Деви. Только Рэйтан Вайш знал, на что пошёл брахман ради спасения Деви. Через несколько дней после восстания он принял Рама у себя в храме. Там было непривычно тихо. Рам сидел напротив него совершенно спокойно. На его лице не было страха. Не было сомнений. Казалось, он пришёл не узнать собственный приговор, а лишь уточнить время его исполнения.

— Сколько мне осталось, господин Вайш? — Рам выглядел серьезным, ни капли сомнения от своего решения.

Рэйтан долго смотрел на него. Он знал ответ. И именно поэтому не хотел произносить его вслух.

— Не думаю, что больше года.

Рам медленно кивнул. И всё. Ни страха. Ни вопроса о том, можно ли что-нибудь изменить. Ни просьбы найти другой выход. Он уже сделал свой выбор. Путь Рама начался с того, что он пожертвовал собой ради спасения Деви в ночь Дурга-пуджи. Тогда он потерял силу и связь с Махакали. Теперь его путь заканчивался тем же. Жизнь за жизнь.

В ту ночь, в храме, когда Рам увидел текст, подготовленный для ритуала, он сразу понял, что будет делать. Это произошло почти машинально. Он даже не размышлял. Не взвешивал. Не выбирал между собой и остальными. Даже если бы Офелия не оказалась предательницей. Даже если бы он не утратил связь с Тёмной Матерью. Даже если бы Радж был жив. Рам никогда не позволил бы Сарасвати или Эриту принести себя в жертву. Не после всего, через что они прошли. Сарасвати должна была жить ради Индиры. Эрит — ради Адитьи. Деви — ради Калидаса и тех, кто теперь смотрел на неё в ожидании нового будущего. Амрите был нужен кто-то рядом. Сандживу тоже. А он? Рам уже однажды отдал себя ради другого человека. Поэтому второй раз оказался намного проще первого.

Рэйтан смотрел на него долго, будто пытался найти в его лице хотя бы тень сожаления. Не нашёл.

— Ты понимаешь, что произойдёт дальше?

Рам кивнул. Он понимал. Прекрасно. Тело будет слабеть постепенно. Сначала настолько незаметно, что никто ничего не поймёт. Усталость. Головные боли. Слабость после службы. Потом станет сложнее скрывать. Но у него ещё было время. Несколько месяцев. Возможно, пол года. Целый год казался невероятно большим сроком после той ночи, когда каждый из них был уверен, что не увидит следующего рассвета. Рам поднялся. Он не собирался проводить оставшееся время в ожидании смерти. Не собирался считать дни. У него оставались дела. Нужно было помочь Амрите снова захотеть жить. Вырастить Санджива настолько, насколько ему позволят оставшиеся месяцы. Помочь Эриту с Адитьей. Вернуть храму прежнюю жизнь. Помочь Деви восстановить Калькутту. И самое главное — сделать так, чтобы никто не узнал правду раньше времени. Потому что Рам слишком хорошо знал их. Сарасвати станет искать способ отменить ритуал. Эрит обвинит себя. Амрита потеряет ещё одного близкого человека прежде, чем действительно его потеряет. А Деви... Рам даже не хотел представлять её реакцию. Поэтому он решил подарить им несколько месяцев обычной жизни. Без очередного ожидания смерти. Без страха. Без прощаний, начавшихся слишком рано.

Он вышел из храма и остановился на верхней ступени. Перед ним лежала разрушенная Калькутта. Город строился заново. Где-то стучали молотки. По дороге проехала повозка со строительным камнем. На противоположной стороне улицы женщина открывала лавку, стены которой ещё оставались чёрными после пожара. Несколько детей пробежали мимо, смеясь так громко, словно никакой войны никогда не существовало. Рам невольно улыбнулся. Мир продолжался. И, пожалуй, именно этого он хотел больше всего. Он не спас Деви ради того, чтобы она оплакивала его заранее. Не отдал собственную жизнь ради того, чтобы оставшиеся месяцы провести среди чужих слёз. Он хотел увидеть, как Калькутта поднимается из руин.

Рам знал, что будет дальше. Знал собственный конец. Но впервые за долгое время это его не пугало. Потому что теперь между сегодняшним днём и смертью у него оставалась жизнь.

В мае 1902 года Рам Дубей тайно покинул Калькутту. Он выбрал ночь. Не потому, что боялся, что его остановят. Скорее потому, что знал — обязательно попытаются. К тому времени скрывать происходящее становилось всё сложнее. Последние месяцы забирали у него силы быстрее, чем он ожидал. Он похудел, лицо осунулось, под глазами появились тёмные круги. Иногда во время службы ему приходилось на несколько секунд опираться ладонью о колонну, ожидая, пока перестанет кружиться голова. Всё чаще появлялась боль в груди, всё дольше требовалось восстановить дыхание после подъёма по лестнице.

На вопросы он отвечал одинаково. Усталость. Последствия войны. Слишком много работы. Никто не подозревал правды. Только Рэйтан Вайш иногда смотрел на него слишком долго. Рам понимал этот взгляд. Время подходило к концу. Поэтому однажды ночью он собрал несколько вещей. Совсем немного. Несколько комплектов простой одежды, молитвенные принадлежности, старые записи, принадлежавшие его семье, и небольшой портрет близких. Он не взял ничего, что напоминало бы о его положении. Никаких драгоценностей. Никаких дорогих одежд. Потому что из Калькутты уезжал уже не Махарадж. Уезжал брахман.

Перед уходом Рам долго сидел в своей спальне. Рам положил перед собой чистый лист бумаги. Первое письмо оказалось официальным. В нём он передавал Амрите полномочия регента семьи Дубей и исполнение обязанностей Махараджа до совершеннолетия наследников. К тому времени у неё уже родились Вимал и Девдас. Дети, которым однажды предстояло услышать слишком много историй о людях, которых они никогда не знали. Рам доверял Амрите. Возможно, сильнее, чем кому-либо другому. Она слишком многое потеряла, чтобы относиться к власти как к награде. Слишком хорошо знала цену семейной гордости, амбиций и бесконечной борьбы за величие фамилии. И именно поэтому Рам знал, что она не повторит ошибок Раджа. Но после официального документа он долго смотрел на второй чистый лист. Это письмо было намного сложнее. Он несколько раз начинал писать и останавливался. Хотел объяснить. Хотел попросить прощения. Хотел написать Сарасвати, Эриту, Амрите, Деви. Каждому отдельно. Но тогда понял, что не сможет. Если начнёт прощаться с каждым, то, возможно, сам не найдёт в себе сил уйти. Поэтому оставил одно последнее письмо. Не объясняя, где его искать. Не говоря, сколько ему осталось. Он лишь просил не идти за ним. Рам сложил письмо и оставил его рядом с документами. После этого он вышел из своего спальни. Он медленно шёл по её коридорам, стараясь не издать ни звука. Каждый шаг казался прощанием.

Вот лестница, по которой они когда-то с Раджем бегали детьми. Вот зал, в котором собиралась семья. Вот двери комнаты Амриты. Рам остановился возле них. За дверью было тихо. Где-то там спали Вимал и Девдас. Он поднял руку, будто собирался постучать. Остановился. Несколько секунд смотрел на дверь. Если войдёт — не уйдёт. Рам опустил руку. И пошёл дальше. Он не хотел, чтобы Амрита видела его смерть. Не хотел, чтобы Сарасвати сидела возле его постели, считая вдохи. Не хотел видеть страх Эрита каждый раз, когда ему становилось хуже. Не хотел, чтобы Деви узнала цену своей жизни и винила себя за решение, которое принял он сам. Он спас её не ради этого. И потому решил исчезнуть раньше, чем смерть станет очевидной.

За воротами его ждала простая повозка. Без герба Дубей. Без стражи. Без слуг. Рам остановился перед тем, как сесть в неё, и в последний раз посмотрел на родную резиденцию. Он родился здесь. Здесь вырос. Здесь любил. Здесь ненавидел. Здесь потерял родителей. Здесь потерял брата. Здесь закончилась история семьи Дубей такой, какой он её знал. Он думал, что почувствует что-нибудь особенное. Боль. Страх. Желание вернуться. Но внутри было удивительно спокойно. Рам сел в повозку. Через несколько минут она растворилась в ночных улицах Калькутты. Никто не видел, как уехал последний взрослый мужчина семьи Дубей. Никто не провожал его. Именно этого он и хотел.

Его путь лежал в Варанаси. Рам не искал лекарей. Не искал способа обмануть смерть. Он хотел закончить жизнь там, где мог быть просто брахманом. Служить Тёмной Матери. Молиться. Помогать людям. Встречать рассветы над Гангом. И ждать. Не смерти. Он уже давно её не боялся. Скорее завершения пути.

Три года спустя. Октябрь 1904 года. Санкт-Петербург, Российская империя

Петербург встретил их холодом. Не тем беспощадным морозом, который заставлял прятать лицо в воротник и превращал дыхание в белое облако, а первым осенним холодом — влажным, проникающим под одежду, пахнущим Невой, мокрым камнем и приближающейся зимой. Небо над городом с самого утра оставалось тяжёлым и серым. По широким проспектам двигались экипажи, колёса стучали по влажной мостовой, извозчики перекрикивались между собой, торопя лошадей. Прохожие спешили вдоль домов, придерживая шляпы от ветра. Где-то звонили церковные колокола, им отвечал далёкий металлический звон трамвайного вагона. Доран сидел у окна кареты и молча наблюдал за незнакомым городом. Петербург казался ему странным.

Слишком европейским для России, слишком русским для Европы. Величественные фасады тянулись вдоль улиц непрерывной стеной — бледно-жёлтые, голубые, розовые, зелёные. Колонны, лепнина, каменные атланты, позолота куполов, бесконечные мосты и каналы. Иногда между зданиями мелькала Нева — широкая, свинцовая, холодная.

— Мрачно, — наконец заключил Доран.

Сидевший напротив Кристиан оторвался от газеты.

— Тебе не нравится?

— Я ещё не решил.

— Подожди декабря.

— Станет лучше?

— Хуже.

Доран посмотрел на него. Кристиан невозмутимо вернулся к газете.

— Тогда зачем ждать?

Уголок губ англичанина дрогнул. Карета свернула с Невского проспекта к Михайловской улице и вскоре остановилась у гостиницы «Европа». Доран первым вышел наружу. Холодный ветер ударил в лицо. Он поднял взгляд на большое здание отеля, затем перевёл его дальше — туда, где за Михайловским сквером возвышался дворец. Слуги уже снимали багаж.

— Добро пожаловать в Петербург, — произнёс Кристиан, застёгивая пальто.

— Ты говорил это ещё на вокзале.

— Тогда я был не уверен, что мы доедем.

— Из-за снега?

— Из-за русского извозчика.

Доран усмехнулся. Внутри гостиницы было совершенно иначе. После холодной улицы их встретили тепло, мягкий свет ламп, ковры, зеркала, полированное дерево и негромкий гул голосов. В воздухе смешивались запахи кофе, табака и дорогих духов.

Кристиан занимался оформлением номеров, пока Доран стоял несколько в стороне. Он почти не слушал разговор. Через несколько часов они увидят Офелию. От одной этой мысли внутри появлялось неприятное напряжение. Три года. За эти три года он видел её всего несколько раз.

Иногда ему казалось, что это неправильно. У него была Савитри. Женщина, которую он ценил. Женщина, которая заслуживала совершенно другую жизнь. Он помнил её лицо. Голос. Помнил последние дни. Помнил боль. И каждый раз, когда мысли об Офелии становились слишком тёплыми, внутри появлялось ощущение предательства. Будто позволить себе полюбить снова означало признать, что Савитри можно заменить. Но разве он заменял её? Доран не знал. Война научила его убивать, выживать, принимать решения за несколько мгновений. Но никто не объяснил ему, как жить после неё.

— Ты опять думаешь слишком громко.

Доран поднял голову. Перед ним стоял Кристиан.

— Что?

— У тебя лицо такое, будто сейчас объявишь войну Российской империи.

— Я размышляю.

— Об Офелии?

Доран посмотрел на него с раздражением. Кристиан удовлетворённо улыбнулся.

— Значит, об Офелии.

— Де Клер.

— Что?

— Замолчи.

— Три года прошло, Доран.

— И?

— И ничего.

Кристиан забрал у служащего ключ. Они направились к лестнице.

— Иногда мне кажется, что если я позволю этому случиться, то предам Савитри, — неожиданно произнёс Доран.

Кристиан остановился. Насмешка исчезла с его лица. Несколько секунд он молчал.

— Ты любил её?

— Да. Только поздно осознал.

— Тогда почему считаешь, что новая любовь способна отменить старую?

Доран нахмурился.

— Потому что однажды я обещал ей жизнь.

— Которой у вас не случилось.

Жестоко, но правдиво.

Кристиан продолжил:

— Савитри была частью твоей жизни. Офелия не обязана занимать её место. У неё может быть своё.

Доран ничего не ответил.

— И вообще, — добавил Кристиан уже легче, — насколько я знаю Савитри по твоим рассказам, она бы первой ударила тебя чем-нибудь тяжёлым за то, что ты решил провести остаток жизни в трауре.

Доран невольно усмехнулся.

— Возможно.

— Определённо. Д

Вечером они отправились в театр. Доран всю дорогу держал на коленях огромный букет белых роз. Кристиан несколько раз косился на него.

— Что?

— Ничего.

— Ты уже пять минут смотришь на цветы.

— Просто пытаюсь представить, сколько раз ты выбирал девушкам идеальный букет.

— Кристиан.

— Молчу.

После прибытия Доран собирался оставить цветы служащему.

— Передайте леди Добене после спектакля.

— Нет, — вмешался Кристиан.

Доран повернулся к нему.

— Что?

— Вручишь лично после балета.

Через два часа, когда закончилось выступление и Офелия вышла на последний поклон, они прошли за кулисы. Доран чувствовал себя совершенно нелепо. Он прошёл войны. Пережил пытки. Стоял перед десятками вооружённых людей. Убивал тех, кого другие боялись даже назвать. Но сейчас отчего-то нервничал сильнее, чем перед сражением.

Кристиан остановился возле одной из дверей. Постучал.

— Войдите, — донёсся женский голос.

Кристиан открыл дверь. Офелия сидела перед большим зеркалом, окружённым лампами. На столике стояли цветы, коробки, театральная косметика и две хрустальные фигурки. Белый и чёрный лебедь.

Она снимала серьгу, когда увидела в зеркале вошедших. Рука замерла. Офелия медленно повернулась.

Её взгляд сначала остановился на Кристиане. Потом на Доране. Несколько секунд она просто смотрела.

— Доран?..

Он вдруг забыл все слова, которые придумывал последние несколько недель. Поэтому просто протянул ей букет.

— Ты всё-таки снова стала примой.

Офелия посмотрела на белые розы, потом на него и улыбнулась. Не той светской улыбкой, которую он столько раз видел в Калькутте. Настоящей.

— А ты всё-таки приехал.

— Обещал.

Кристиан перевёл взгляд с одного на другого.

— Что ж.

Он направился к двери.

— Куда ты? — спросил Доран.

— Исчезаю.

— Кристиан.

— Я три года ждал возможности это сделать.

— Тиан.

Но дверь уже закрылась. Офелия тихо рассмеялась. Доран покачал головой.

— Он не изменился.

— Это единственное стабильное явление в нашей жизни.

Через час они вышли из театра вдвоём. Петербург уже погрузился в ночь. Фонари отражались в мокрой мостовой. Ветер гнал по улицам опавшие листья. Экипажи проносились мимо, оставляя после себя цокот копыт. Офелия подняла воротник пальто.

— Замёрз?

— Нет.

— Врёшь.

— Я вырос не в Англии.

— Именно поэтому ты должен замёрзнуть первым.

Они пошли вдоль улицы. Сначала говорили осторожно. О пустяках. О театре. О впечатлениях Дорана. О Петербурге. О том, как Офелия снова привыкала к ежедневным репетициям. Потом разговор постепенно стал легче. Они зашли в небольшой ресторан неподалёку. Сели возле окна. Офелия заказала чай. Доран — что-то, название чего не смог правильно произнести, чем вызвал её смех.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Смеёшься.

— Совсем немного.

Доран смотрел на неё и впервые за долгое время видел не Миледи. Не убийцу. Не маркизу Челмсфорд. Не женщину, которая стояла рядом с ним среди горящей Калькутты. Просто Офелию.

— Ты счастлива? — неожиданно спросил он.

Она перестала улыбаться. Посмотрела в чашку.

— Иногда.

Честный ответ.

— А ты?

Доран задумался.

— Иногда.

Она подняла на него взгляд. Они оба усмехнулись. Наверное, большего от людей вроде них ожидать пока не следовало.

— Мне всё ещё снятся кошмары, — призналась Офелия. — Иногда Уильям. Иногда Реджинальд. Иногда люди, которых я убила. Бывают ночи, когда просыпаюсь и несколько секунд не понимаю, где нахожусь.

— Мне тоже.

— Савитри?

Он кивнул. Офелия не стала спрашивать дальше.

— Иногда мне кажется, что мы так и остались там, — продолжил Доран. — В Калькутте.

— А всё происходящее сейчас просто сон?

— Скорее будто это чужая жизнь.

Офелия медленно провела пальцем по краю чашки.

— Наверное, потому что мы слишком долго жили ради войны. А потом она закончилась, и оказалось, что никто не объяснил нам, что делать дальше.

Доран посмотрел на неё. Именно об этом он думал последние три года.

— Ты нашла ответ?

— Нет.

Она улыбнулась.

— Но перестала его искать

***

Когда они вышли из ресторана, было уже далеко за полночь. Город почти опустел. Офелия рассказывала ему какую-то историю о первой поездке в Петербург, о том, как однажды после репетиции вышла к замёрзшей Неве в костюме Одетты и решила танцевать прямо на льду.

— Ты сумасшедшая.

— Мне было двадцать.

— Это ничего не объясняет.

— Тогда мне казалось романтичным.

— А сейчас?

Офелия задумалась.

— Сейчас тоже.

Доран рассмеялся. Они дошли до дома на мойке, где жила Офелия. Офелия остановилась возле входа.

— Спасибо за вечер. Признаюсь, было неожиданно вас увидеть, но крайне приятно.

— Тебе спасибо.

Она собиралась , но Доран произнёс.

— Офелия.

Она обернулась. Он молчал. Все слова снова куда-то исчезли. Странно. Смерти он никогда так не боялся.

— Что?

Доран медленно подошёл ближе.

— Я много думал последние годы.

— Опасное занятие.

— Не перебивай.

Она тихо усмехнулась. Доран посмотрел ей в глаза.

— Мы оба потеряли людей, с которыми представляли свою жизнь. Ты потеряла Уильяма. Я — Савитри. Потом была война. И иногда мне кажется, что всё, что осталось после неё, мы пытаемся построить из обломков.

Офелия молча слушала.

— Я не хочу заменить тебе кого-либо. И не хочу, чтобы ты заменяла мне её.

Её улыбка исчезла.

— Но я хочу спросить тебя об одном.

Он остановился. Офелия ждала.

— Можно мне остаться в твоей новой жизни?

Она не ответила сразу. Отвела взгляд в сторону, будто этот вопрос застал её совершенно неподготовленной. Доран не торопил. Через несколько секунд уголки её губ дрогнули.

Она тихо усмехнулась. Потом снова посмотрела на него.

— Думаю, я не против.

И этого оказалось достаточно.

В Петербурге Доран Басу посещал каждое выступление Офелии Добене. Постепенно он стал её постоянным спутником. Париж. Вена. Петербург. Берлин. Если Офелии предстояло отправиться в другую страну, Доран находил причину оказаться там же. Если после выступления она искала его взглядом среди сотен людей, он всегда был на своём месте. Если ночью её посещали призраки прошлого, Доран оставался рядом до рассвета. Они оба знали, что их чувства друг к другу неправильны. По крайней мере, именно так они привыкли думать.

Доран любил Савитри. Офелия слишком долго считала, что после всего совершённого не имеет права на любовь вообще. Они пытались держать расстояние, но тщетные попытки погасить чувства рушились одна за другой — вместе со стенами, которые они столько лет возводили между собой.

Главной преградой оказалась даже не вина. Время. Они познакомились на войне. На войне научились доверять друг другу. На войне впервые увидели друг в друге не врагов. И теперь им предстояло узнать совершенно других себя. Кем был Доран Басу, если ему больше не требовалось быть Палачом? Кем была Офелия Добене, если Незнакомки больше не существовало? Они не знали. Их жизни навсегда разделились на «до» и «после». А «после» оказалось пугающе неизвестным. Им приходилось учиться самым простым вещам. Разговаривать не о смерти. Встречаться не ради общего врага. Касаться друг друга без страха, что завтра один из них погибнет. Строить планы дальше нескольких дней. Они чувствовали нить, связывавшую их ещё с Калькутты, но обоим приходилось перебарывать себя, чтобы однажды позволить ей стать чем-то большим. Через два года Офелия Добене и Доран Басу обвенчались в англиканской церкви Святого Андрея в столице Империи. Без огромного светского торжества. Без сотен гостей. Без желания превратить их брак в событие для газет.

Офелия хотела только одного — чтобы рядом находились люди, которые знали, какой путь им пришлось пройти, чтобы оказаться перед алтарём.

Через год у них родился первенец. Офелия назвала его Уильямом. Когда она впервые произнесла имя сына, держа его на руках, Доран ничего не сказал. Только поцеловал её в висок. Он понимал. Позже у них родилась дочь. Её назвали Видией. Прошлое больше не было цепью. Оно стало памятью.

Через девять лет умерла мать Офелии. После похорон семья вернулась в Великобританию. К тому времени страна уже была другой. Не настолько, насколько хотелось бы Дорану. Не настолько, насколько заслуживала Индия. Но другой. Сменился монарх. Менялось общество. Медленно расширялось пространство для индийцев внутри имперской системы, хотя предрассудки никуда не исчезли. И тогда перед британской аристократией возник вопрос, который ещё несколько лет назад показался бы невозможным. Офелия оставалась последней представительницей основной линии маркизов Челмсфорд. Лишиться рода, его земель, истории и места в аристократической системе оказалось для Короны куда страшнее, чем признать человека, которого ещё недавно большая часть высшего общества отказалась бы считать себе равным. Компромисс оказался унизительным для одних. Историческим для других. И почти забавным для Офелии. Доран Басу вошёл в семью маркизов Челмсфорд и получил право носить связанный с ней титул. Газеты спорили. Аристократы возмущались. Кто-то отказывался приезжать на приёмы. Кто-то демонстративно покидал зал в которой они приходили. И постепенно сопротивление превращалось лишь в раздражённый шёпот за закрытыми дверями. Потому что на официальных приёмах существовал протокол. И однажды те самые люди, которые ещё недавно назвали бы Дорана дикарём из колонии, были вынуждены склонять перед ним головы. Офелия каждый раз замечала выражение его лица. И едва сдерживала улыбку. Он ненавидел эти церемонии, но терпел для неё. Она находила их невероятно забавными. Но вечером они возвращались в Челмсфорд-холл. Туда, где не существовало маркизы и Палача. Иногда Офелия играла на скрипке Уильяма. Иногда Доран сидел неподалёку с книгой, которую давно перестал читать, просто слушая её. По коридорам бегали дети. В комнатах снова звучал смех. Дом, который однажды стал для Офелии огромным мавзолеем её семьи, снова становился живым. Прошлое никуда не исчезло. По ночам ей всё ещё иногда снилась Калькутта. Дорану снилась Савитри. Офелии — Уильям. Им обоим снились люди, которых они не сумели спасти. Но теперь, просыпаясь среди ночи, никто из них не оставался один. Наверное, именно это и стало их победой. Не титул. Не прощение. Не возможность забыть. Они ничего не забыли. Просто однажды два человека, которые были уверены, что их истории закончились среди огня и крови Калькутты, позволили себе написать продолжение. И впервые это продолжение было не о войне.

В 1902 году Амрита Рай стала главой рода Дубей, приняв пост регента до совершеннолетия своих детей. В апреле того же года у неё родились двое сыновей — Вимал и Девдас. Казалось, рождение детей должно было хоть немного вернуть её к жизни, наполнить резиденцию Дубей тем теплом, которого она лишилась после смерти Камала, Раджа и исчезновения Рама, но этого не произошло. Амрита любила сыновей. Любила глубоко, почти болезненно, словно боялась, что и их однажды у неё отнимут так же легко, как отнимали всех остальных. Она могла часами сидеть возле их колыбелей, следить за дыханием, поправлять одеяла, брать их на руки посреди ночи, если слышала малейший плач, но даже рядом с ними счастье редко касалось её лица. Она стала закрытой. Спокойной. Почти безмолвной. Иногда встречалась с Дивией за ладу, говорила с ней о делах семей, о восстановлении города, о будущем детей Дюжины, но прежняя Амрита, способная смеяться, спорить, влюбляться, злиться и мечтать, будто осталась в другой жизни. До войны. До Камала. До Раджа. До Иллиаса. До той ночи, которая отняла у неё почти всё.

Эрит Тхакур после исчезновения Рама в марте 1902 года направил сотни людей на его поиски. Искали в Калькутте. В деревнях. На дорогах. У храмов. Проверяли поезда, порты, монастыри, разговаривали с брахманами, торговцами, паломниками. Ничего. Будто Рам просто растворился. Эрит долго не мог принять это. Сначала был уверен, что тот ранен и скрывается. Потом — что отправился выполнить какое-то последнее поручение. Позже начал понимать: если Рам не хотел, чтобы его нашли, значит, на то существовала причина, но даже тогда не перестал ждать. Параллельно Эрит принял на себя пост главного брахмана Западной Бенгалии. Не потому, что мечтал о нём. Не потому, что считал себя достойнее остальных. Просто больше некому было. Как и почти со всеми новыми правителями Дюжины, его место определила не воля Махакали, не древние пророчества, не рождение и даже не человеческое желание. Война. Сарасвати приняла пост Махарани. Она вела дела достойно памяти своих предков, но с самого начала знала, что власть не должна принадлежать ей навсегда. Она лишь сохраняла место для тех, кто однажды вырастет и сможет самостоятельно решить, какой должна стать новая Дюжина. Они заняли пустые места тех, кого забрала война. Места родителей. Братьев. Сестёр. Тех истинных наследников, которые должны были однажды сесть во главе собственных семей, но так и не дожили до этого дня. И потому власть для нового поколения перестала быть наградой. Она стала обязанностью.

Амрита, Сарасвати, Эрит и остальные делали всё возможное, чтобы сохранить семьи Дюжины до тех пор, пока дети не станут достаточно взрослыми, чтобы принять собственные решения. Они не пытались воспитать новых правителей. Не учили детей слепо поклоняться фамилиям. Не внушали, что величие рода стоит выше человеческой жизни. Наоборот. Они слишком хорошо знали, к чему однажды привела подобная вера.

Индира Басу стала главой своей семьи и Махарани в двадцать один год, после брака с Адитьей Тхакуром. Сарасвати передала ей власть спокойно. Для неё этот день стал не потерей статуса, а исполнением обещания, которое она дала самой себе ещё тогда, когда впервые взяла маленькую Индиру на руки после смерти Радхи. Девдас Дубей стал Махараджем и главой семьи в восемнадцать лет. К тому времени он уже достаточно хорошо знал историю собственной семьи. Не красивую версию. Не ту, которую принято было записывать в семейные хроники. Настоящую. Он знал о Радже. О Видии. О Раме. О том, какой ценой фамилия Дубей вообще пережила ту войну. Амрита никогда не позволяла сыновьям считать себя выше других только потому, что они родились в этой семье. Возможно, именно поэтому Девдас оказался тем Махараджем, которого Дубей давно заслуживали. По крайней мере, так было до одной поры.

Кайрас Шарма занял пост Деви в пятнадцать лет. Дивия передала ему обязанности, но ещё несколько лет оставалась рядом, помогая принимать первые решения и постоянно напоминая сыну, что народ не принадлежит правителю. Это правитель принадлежит народу. Пост главы семьи Прасад заняла дальняя родственница Мохана, одна из немногих оставшихся представительниц рода, согласившихся приехать в Калькутту и сохранить фамилию. Санджив Банерджи воспитывался Амритой. После смерти его родителей она могла позволить семье Банерджи исчезнуть. Наверное, многие даже сочли бы это естественным исходом войны. Но Амрита отказалась. Она слишком хорошо понимала, что исчезновение каждой семьи Дюжины означало бы ещё одну победу Баксли даже спустя годы после его смерти. Поэтому Санджив вырос в резиденции Дубей рядом с Вималом и Девдасом. Не как чужой ребёнок. Как часть семьи. Амрита дала ему образование, рассказала правду о родителях, позволила самому решить, каким человеком он хочет стать. После шестнадцати лет он занял пост главы рода Банерджи. И Дюжина сохранилась. Но уже другой. Не той, что существовала до войны.

Что же стало с теми, кто удерживал эти места до совершеннолетия наследников? Сарасвати осталась в резиденции Басу. Она помогала Индире в делах, иногда вмешивалась слишком часто, за что племянница могла раздражённо просить её хотя бы один день не быть Махарани, но в итоге всё равно обращалась именно к ней, когда не знала, какое решение принять. Однако жизнь Сарасвати больше не ограничивалась Дюжиной. Благодаря Кристиану она стала главой музея в Калькутте и первым делом после вступления в должность распорядилась подготовить отдельный зал. Там она представила картину, работу над которой начала много лет назад, ещё в Клифаграми.

Савитри. Доран. Радха. Она сама. И маленькая Индира на руках. Когда Сарасвати впервые увидела готовое полотно на стене музея, то долго стояла перед ним одна. Не плакала. Просто смотрела. На людей, которых война разделила, но которых краски смогли снова оставить рядом. Картина стала одной из самых дорогих для неё вещей. Не потому, что была написана хорошо. Потому что на ней существовал мир, которого больше никогда не будет.

Эрит все эти годы оставался рядом с Сарасвати. Он поддерживал её в те ночи, когда она просыпалась после кошмаров, снова и снова переживая смерть Радхи, Савитри, матери. Иногда Сарасвати просыпалась с криком и несколько секунд не понимала, где находится. Эрит ничего не спрашивал. Просто садился рядом. Держал за руку. Ждал, пока дыхание успокоится. Они оба пережили слишком многое, чтобы требовать друг от друга объяснений.

Амрита же со временем почти окончательно перестала покидать резиденцию Дубей. Она появлялась на официальных мероприятиях только тогда, когда этого невозможно было избежать, редко посещала праздники и почти никогда не задерживалась на них дольше необходимого, но когда появились внуки, что-то в ней изменилось. Не полностью. Прежняя Амрита так и не вернулась. Однако рядом с детьми она снова научилась улыбаться. Сначала редко. Потом чаще. Она отдавала внукам всю любовь, которую так долго не знала, куда деть. Рассказывала им сказки. Учила читать. Водила по саду. Позволяла делать то, за что когда-то ругали её саму и постепенно огромная резиденция Дубей, которая после войны казалась почти мавзолеем погибшей семьи, снова наполнилась детскими голосами.

Кристиан де Клер, Каталина де Клер и Дивия Шарма покинули Калькутту через двенадцать лет, в 1915 году. Кристиан все эти годы оставался генерал-губернатором. Его правление не стало идеальным. Он совершал ошибки. Спорил с парламентом. Спорил с Дюжиной. Иногда возвращался домой глубокой ночью, злой настолько, что Дивия сразу понимала: сегодня лучше не спрашивать, кто именно довёл его до этого состояния. Но за двенадцать лет ему удалось сделать главное. Калькутта больше не вернулась к той войне. Когда Калидас вырос и окончательно принял на себя обязанности семьи Шарма, Дивия впервые позволила себе подумать не о городе, не о Дюжине, не о том, кого ещё нужно защитить. О себе. О семье. К тому времени Кристиану предложили место в парламенте, и они решили переехать в Англию. У них уже было трое детей.

Первенец — Кайрас Шарма де Клер. Второй родилась девочка — Лиливати Шарма де Клер. Третьим — Николас Шарма де Клер. Имя отца Кристиана. Так в их детях соединились две жизни. Два народа. Две семьи. Люди, которых они потеряли. И будущее, которое сумели сохранить. Дивия и Кристиан старались отдавать детям всё свободное время. Не потому, что были идеальными родителями. Потому что слишком хорошо знали, насколько быстро жизнь способна отнять возможность сказать человеку, что ты его любишь.

29 марта 1902 года.

♫ 89 Спальня Деви впервые за долгое время не напоминала комнату человека, живущего между приказами, тревожными письмами и бессонными ночами. С самого утра она была наполнена светом. Высокие окна стояли распахнутыми, впуская внутрь прохладный мартовский воздух, который едва заметно шевелил лёгкие занавеси и подхватывал аромат свежих цветов, расставленных почти повсюду. Белые жасмины лежали на столе рядом с украшениями, лепестки роз были рассыпаны по небольшим серебряным подносам, у зеркала стояли флаконы с маслами и духами, а на спинке кресла висела тонкая ткань фаты, которая ещё несколько часов назад казалась Деви чем-то совершенно невозможным. Слуги с самого утра входили и выходили из спальни, приносили коробки, украшения, цветы, поправляли складки ткани, проверяли причёску, а потом наконец оставили госпожу одну хотя бы на несколько минут. Теперь в комнате стало тихо. Дивия находилась у большого зеркала своей резиденции и смотрела на собственное отражение так долго, будто пыталась убедиться, что видит именно себя. На ней было свадебное платье. То самое. Когда-то его сшил для неё Иллиас. Платье чудом уцелело во время войны. Его нашли в мастерской среди вещей, которые не успели уничтожить огонь, мародёры и время. Ткань немного пострадала, часть вышивки пришлось восстанавливать, но Деви отказалась даже рассматривать другие варианты, хотя ей привозили десятки платьев, созданных специально к свадьбе. Она хотела именно это. Не потому, что оно было красивее остальных. Не потому, что его когда-то выбрала сама. А потому, что оно хранило руки человека, которого сегодня не будет среди гостей. Иллиас мог отказаться от этой войны. Мог уехать. Мог оставить Дюжину погибать в собственных ошибках, как когда-то и хотел, но не сделал этого. Остался ради них. И стал ещё одной жертвой той войны, которая забрала слишком многих.

Сегодня Деви хотела, чтобы хотя бы память о нём присутствовала рядом. Платье сидело идеально. Светлая ткань мягко облегала фигуру, ниспадая тяжёлыми складками к полу, тонкая вышивка ловила солнечные лучи, а фата закрывала волосы лёгкой полупрозрачной дымкой. Украшений было немного. Деви сама попросила не превращать её в драгоценную статую, какой обычно старались сделать женщин Дюжины в день свадьбы. Она хотела выглядеть собой. Просто счастливой версией себя. Деви провела пальцами по вышивке на рукаве.

В дверь тихо постучали. Она обернулась. В комнату вошла Сарасвати. Остановилась сразу после порога. На несколько мгновений её лицо стало совершенно неподвижным, будто даже она не ожидала увидеть Деви именно такой. Не в боевой одежде. Не с кровью на руках. Не со сжатыми зубами. Невестой.

— Выглядишь прекрасно. — она улыбнулась, закрывая за собой дверь. — Нервничаешь?

Деви посмотрела на неё через зеркало.

— Безумно. — честно ответила Деви. — Не верю, что мы это все прошли и.. это стало правдой. Шли к этому почти семь лет.

Сарасвати мягко улыбнулась.

— Ты права.. — Сарасвати подошла к ней и обняла со спины. — Каждый раз когда происходит что-то хорошее, я не могу в это поверить.. Это кажется сном. Ты такая красивая..

Дивия смущенно улыбнулась. Это чувство было ей непривычно. Смущение. Не страх. Не тревога. Не ожидание очередной беды. Она позволила себе на мгновение расслабиться в объятиях Сары и положила ладони поверх её рук.

— Спасибо. Как там Рам и Эрит?

— Собираются.

Деви кивнула. И почти сразу снова посмотрела в зеркало. Ей всё ещё хотелось убедиться, что ничего не исчезло. Платье. Фата. Сара за её спиной. Всё настоящее. Дверь вновь открылась.

— Не опоздала? — в спальню зашла Амрита, она слабо улыбнулась.

Деви резко обернулась. Её лицо сразу изменилось. Она действительно боялась, что Амрита не придёт. Последние месяцы та почти не покидала резиденцию, редко появлялась даже на собраниях и почти всегда находила причину отказаться от любого праздника. Деви не давила. После всего пережитого каждый из них имел право справляться с болью так, как умел. Но увидеть её сегодня оказалось важнее, чем Деви ожидала.

— Ты пришла.. — она обняла девушку.

Амрита ответила на объятие. На мгновение крепче, чем обычно.

— Не могла оставить тебя в этот день. — она обняла её в ответ.

Деви отстранилась, внимательно посмотрела на неё. Амрита всё ещё была бледной, взгляд оставался усталым, а улыбка появлялась редко и будто через усилие. Но она была здесь. Этого было достаточно.

Деви опустила взгляд на её живот.

— Как проходит беременность?

— Лекари говорят, что скоро роды. — она вновь слабо улыбнулась, отстраняясь.

Деви осторожно коснулась её руки. Хотела сказать что-нибудь обнадёживающее, но не стала. Слишком многое в их жизни показало, насколько пустыми иногда бывают красивые слова о будущем. Вместо этого она просто улыбнулась ей.

— Где Доран?

Сарасвати тихо рассмеялась.

— Скоро приедет. Поверь, он переживает. Не торопи его.

— Будто он выходит замуж. — Амрита закатила глаза.

— Деви забрала у него лорда, сжалься над ним Амрита.

Амрита впервые тихо засмеялась. Звук был коротким. Почти робким. Но и Сарасвати, и Деви одновременно посмотрели на неё.

Амрита сразу заметила.

— Что?

Сара лишь улыбнулась шире. Деви ничего не сказала. Ей вдруг стало тепло от одного этого звука. Наверное, несколько месяцев назад она отдала бы многое просто ради того, чтобы снова услышать смех Амриты.

— Они правда проводили много времени вместе последние месяцы.

Деви вновь подошла к зеркалу. В комнате всё ещё пахло цветами. За окнами слышались далёкие голоса слуг, спешащих закончить последние приготовления. Где-то во внутреннем дворе остановилась очередная карета. Звенела посуда, хлопали двери, звучали шаги.

Поместье Шарма оживало, но Деви почти ничего этого не слышала. Она смотрела только на себя. Свадебное платье. Фата. Светлая ткань. Лицо, которое впервые за долгие годы не выглядело уставшим. Всё это казалось чудесным сном. Настолько красивым, настолько удачным в своей правдоподобности, что Деви почти боялась сделать слишком глубокий вдох. А вдруг проснётся? Вновь окажется в своей кровати посреди ночи. Услышит крики. Увидит кровь. Получит очередное письмо о чьей-то смерти. И поймёт, что никакой свадьбы нет. Что Кристиан мертв. Что война продолжается. Она медленно провела пальцами по краю фаты. В эти несколько мгновений перед глазами вспыхнул весь их путь. Первая встреча. Раздражение. Недоверие. Его насмешки. Её злость. Первые моменты, когда она неожиданно для самой себя начала искать его взгляд среди остальных. Потом страх. Предательства. Расставания. Смерти. Каждый раз между ними появлялось что-то, что должно было навсегда развести их в разные стороны. И всё же каким-то образом они снова находили друг друга.

Через семь лет. Через бесконечные ошибки. Через столько боли, что иногда Деви сама не понимала, как в них вообще осталось место для любви. И вот день, который казался невозможным, всё-таки наступил. Она стояла перед зеркалом в свадебном платье. Кристиан находился где-то совсем рядом. Не за океаном. Не в Англии. Не в Тауэре. Не между жизнью и смертью. Рядом. Сегодня ей не нужно было его спасать. Не нужно было выбирать между ним и Дюжиной. Не нужно было отталкивать, боясь, что любовь станет ещё одной слабостью, которую кто-нибудь обязательно использует против неё.

Сегодня ей нужно было только дойти до него. Деви вдруг почувствовала, как глаза начинают наполняться слезами.

Она быстро моргнула.

— Только не сейчас, — тихо пробормотала она самой себе.

Сарасвати посмотрела на неё через зеркало.

— Плачешь?

— Нет.

— Конечно. — Амрита едва заметно улыбнулась.

Деви тихо рассмеялась сквозь подступившие слёзы.

— Я просто не могу поверить.

Сара подошла ближе и поправила край её фаты.

— Тогда поверь сегодня.

Деви посмотрела на неё, а потом снова на собственное отражение.

Наверное, Сара была права. Она слишком долго ждала очередной трагедии после каждого счастливого момента. Слишком долго боялась, что за любовью обязательно последует потеря. Сегодня можно было хотя бы попробовать иначе. Просто позволить хорошему случиться.

Деви сделала глубокий вдох. Выпрямила плечи. И впервые посмотрела на своё отражение не с недоверием. А с осторожной, ещё непривычной радостью. Она действительно дожила до этого дня.

Поместье де Клер.

Кристиан так же стоял перед большим зеркалом своей спальни, внимательно рассматривая собственное отражение, словно пытался узнать в нём того человека, который через несколько часов должен был стоять перед алтарём рядом с Дивией. На нём был праздничный мундир, подготовленный специально к церемонии. Тёмная ткань сидела безупречно, воротник был застёгнут до последней пуговицы, ордена и знаки отличия уже заняли свои места, сапоги были начищены до блеска. Слуги несколько раз заходили в комнату, уточняя последние детали, но Кристиан почти не слышал их. Он отвечал коротко, рассеянно, после чего вновь оставался перед зеркалом, поправляя то, что и без того лежало идеально. Он был серьёзен. Слишком серьёзен даже для самого себя. Кристиан тяжело выдохнул и опустил взгляд на руки, машинально поправляя запонки. Когда дверь спальни тихо открылась, он не сразу обернулся.

— Нервничаешь так же, как и отец в день нашей свадьбы. — произнесла Каталина, проходя в спальню к сыну.

Её голос мгновенно заставил напряжение в плечах немного ослабнуть. Кристиан повернулся. Для Каталины этот день, пожалуй, был одним из самых счастливых за последние годы. Она приехала в Калькутту несколько дней назад вместе с Александром и Рэйчел, и с самого прибытия почти не скрывала радости, словно боялась, что если позволит себе хотя бы на мгновение поверить в происходящее не полностью, то оно может исчезнуть.

— Мама.. — Кристиан нежно ей улыбнулся, оборачиваясь.

— Сынок. — она раскрыла руки, обнимая его.

Он сразу шагнул к ней. Кристиан обнял мать крепко, почти по-детски, на несколько секунд прижавшись щекой к её волосам. В последние годы он слишком часто думал о том, что мог не увидеть её снова, что Тауэр мог стать последним местом его жизни, что все их разговоры, письма, редкие встречи могли закончиться совершенно иначе. Но Каталина была здесь.

Она первой отстранилась, но ладони ещё некоторое время оставались на его руках.

— У меня есть для тебя подарок.

Каталина повернула голову в сторону дверного проёма и кивнула слуге. Мужчина вошёл почти бесшумно, держа небольшой бархатный короб, передал его женщине и сразу же удалился, закрывая дверь за собой. Кристиан посмотрел на короб. Потом на мать. Что-то в её лице мгновенно изменилось. Радость никуда не исчезла, но к ней примешалась знакомая печаль, которая всегда появлялась в глазах Каталины, когда речь заходила о Николасе.

Она провела пальцами по крышке.

— Твоего отца, уже.. нет с нами. — она тяжело выдохнула, стараясь сдержать слезы, — Но я знаю, что он был бы очень рад тебя увидеть в этот день. Он бы гордился тем, какой ты вырос. Кем ты стал. Наверное.. — она тихо засмеялась, — Нервничал бы больше, чем я. И к сожалению, не может поддержать в этот важный для тебя день, но мне бы хотелось, чтобы частичка Николаса была с тобой в этот день.

Кристиан перестал улыбаться. Не от грусти. Просто сердце болезненно сжалось. Каталина открыла короб. Внутри лежали запонки его отца. Небольшие, сдержанные, знакомые Кристиану ещё с детства. Он помнил их на руках Николаса во время приёмов, ужинов, официальных встреч. Помнил, как однажды ещё мальчиком пытался примерить их сам и уронил одну под письменный стол, после чего отец почти час делал вид, что невероятно разгневан, хотя в конце всё равно рассмеялся.

Каталина сохранила их. Все эти годы. Для него.

— Я так боялась, что не доживу до этого дня, что не смогу тебе передать это, но.. волей Бога и судьбы.. я здесь. Прими мой первый подарок для тебя.

— Мама..

Слов оказалось недостаточно. Кристиан только улыбнулся, и в этой улыбке было слишком много всего сразу: благодарность, боль, любовь, воспоминание об отце и почти детское счастье от того, что хотя бы мать действительно дожила до этого дня. Он вновь обнял её. Аккуратно взял запонки из коробки и снял свои. На несколько секунд пальцы дрогнули. Кристиан медленно закрепил отцовские на манжетах. Одна. Затем вторая. И вдруг присутствие Николаса стало почти ощутимым. Словно отец действительно каким-то образом оказался рядом. Каталина смотрела на сына. Потом осторожно положила ладонь ему на щеку и провела большим пальцем по коже. Слёзы всё-таки сорвались из уголков её глаз. — Как же ты на него похож. Кристиан прикрыл глаза на мгновение.

— Спасибо..

Он вновь обнял её. На этот раз так крепко, как мог, словно одним этим движением хотел выразить всё то, что слишком редко говорил словами. Спасибо за жизнь. За то, что не оставила. За то, что боролась. За то, что однажды, когда он сам не видел в Индии ничего, кроме ссылки, именно она попросила отправить его туда. В дверном проёме появились улыбчивые Александр и Рэйчел.

Рэйчел остановилась первой, не желая сразу разрушать эту семейную картину.

— Леди Каталина, нам пора. — произнесла Рэйчел с улыбкой наблюдая за этой семейной картиной.

Каталина отстранилась от сына, быстро вытирая слёзы.

— Да, милая. Ты права. — она отпрянула от сына и бросив ему на последок улыбку, ушла вместе с Рэйчел.

Кристиан проводил мать взглядом. В комнату прошёл Александр. Несколько секунд он молча рассматривал друга.

— Нервничаешь?

— Немного. — ответил Тиан, смотря в сторону задумчивым взглядом.

Александр усмехнулся.

— Честно говоря, я лет восемь назад уже похоронил надежду побывать шафером на твоей свадьбе. До сих пор не понимаю, что Дивия в тебе нашла.

Кристиан даже не повернул головы.

— Я тоже.. — тот же задумчивый взгляд.

Александр замолчал. Подождал. Потом нахмурился.

— Ты должен был ответить шуткой на мою.

— Прости..

Теперь Александр уже окончательно перестал улыбаться.

— Никогда не видел тебя таким сосредоточенным..

Кристиан медленно поднял взгляд к зеркалу. Перед ним стоял мужчина, которого он действительно почти не узнавал по сравнению с тем человеком, каким был несколько лет назад.

— Просто не верю, что это правда. Помню себя семь лет назад. Самоуверенный, глупый, даже не хотел думать о том, чтобы заключить себя союзом с кем-то, а сейчас..

Он замолчал. Александр прислонился плечом к краю шкафа.

— Ты действительно изменился и в лучшую сторону. Вчера с Рэйчел вспоминали прошлого тебя и каким ты стал.

Кристиан бросил взгляд в дверной проём. Слова друга задержались в голове. Прошлый он. Кристиан прекрасно его помнил. Молодой человек, который восемь лет назад воспринимал назначение генерал-губернатором прежде всего как новую ступень собственной жизни. Новое достижение. Новый титул. Новая власть. И одновременно ссылку.тИндия тогда казалась ему местом, куда его отправляют подальше от Лондона, от привычной жизни, от друзей и всего, что он действительно считал важным. Он помнил собственное раздражение. Гордость. Уверенность, что понимает мир значительно лучше большинства людей вокруг. Женщины были развлечением. Любовь — красивой слабостью, существующей в романах и у людей, которым нечем больше заняться. Брак — клеткой. Ответственность — чем-то, что всегда можно отложить на потом. А пост генерал-губернатора — ещё одним доказательством того, что ему позволено больше, чем другим. Теперь всё это казалось жизнью другого человека.

И всё же именно Каталина однажды попросила королеву Викторию дать сыну этот пост. Тогда Кристиан не понял её решения. Иногда даже злился. Считал, что мать просто хочет отправить его подальше от Англии, чтобы он наконец перестал создавать проблемы семье. Только спустя годы понял. Она спасла его. Не от конкретного человека. Не от одного события. От того Кристиана, которым он мог стать. Он не знал, как сложилась бы его жизнь без Индии. Наверное, продолжал бы прожигать годы среди приёмов, женщин, клубов, поездок и людей, которых называл друзьями только потому, что с ними было весело. Возможно, однажды женился бы на подходящей женщине. Не любил бы её. Завёл наследников. Стал ещё одним английским аристократом, который прожил вполне достойную и совершенно пустую жизнь. Но случилась Индия. Дивия. Калькутта. Ответственность. Любовь. Страх. Впервые Кристиан узнал, что значит бояться потерять не себя. Что значит смотреть на человека и понимать, что отдал бы собственную жизнь, лишь бы тот продолжал дышать. Что значит не просто желать женщину, а хотеть знать, как прошёл её день, что её тревожит, почему она молчит, чего боится, что заставляет её улыбаться. Что значит видеть рядом с собой будущее и впервые не воспринимать его как ограничение свободы.

Он узнал правду о Баксли. О человеке, которого считал почти отцом. Узнал правду о собственном отце. Увидел, насколько легко любовь к государству, власти и идее величия может превратить человека в чудовище, если тот однажды решит, что человеческие жизни — приемлемая цена.

И сам Кристиан изменился. Не только как генерал-губернатор. Как человек. Он посмотрел на запонки отца. Всё началось с желания одной женщины спасти своего сына. Каталина отправила его в Индию, надеясь, что ответственность наконец заставит его повзрослеть. Она даже не могла представить, насколько сильно этот выбор изменит его судьбу. Кристиан встретил Дивию. А Дивия заставила его впервые захотеть стать человеком, достойным того, чтобы она выбрала именно его. Он тихо выдохнул. Две женщины. Каталина дала ему жизнь. И, возможно, спасла её второй раз, отправив в Индию. Дивия же научила его этой жизнью дорожить. Кристиан тогда и Кристиан сейчас были совершенно разными людьми. И всё благодаря двум женщинам в его жизни.

Александр некоторое время молча наблюдал за ним. Потом посмотрел на часы.

— Если продолжишь размышлять о смысле жизни, то мы опоздаем на твою собственную свадьбу.

Кристиан наконец усмехнулся. Первый раз за последние несколько минут по-настоящему.

— Тогда пойдём.

Он поправил манжету с отцовской запонкой. Ещё раз посмотрел на себя в зеркало. И на этот раз увидел не того человека, которым был семь лет назад. И не генерал-губернатора. Не лорда де Клера. Просто мужчину, который через несколько часов женится на женщине, ради которой однажды был готов умереть. Странным образом эта мысль больше не пугала.

Кристиан развернулся к двери. Сегодня ему оставалось только дойти до неё. ♫

Час спустя.

♫90 Калькутта праздновала. Казалось, впервые за долгое время город позволил себе забыть о том, сколько боли видел совсем недавно. Улицы вокруг собора Святого Павла заполнились людьми задолго до начала церемонии. Кто-то пришёл из любопытства, кто-то — чтобы своими глазами увидеть свадьбу генерал-губернатора и Деви, о которой последние недели говорила едва ли не вся Бенгалия. Дорогу к собору украсили цветами и светлыми лентами. У ворот дежурили солдаты, но даже их присутствие сегодня не казалось угрожающим. Между ними протискивались дети, женщины поднимались на ступени соседних зданий, мужчины пытались занять места повыше, чтобы хотя бы мельком увидеть прибывающих гостей. Одна за другой к собору подъезжали кареты. Первой среди самых ожидаемых гостей появилась Рэйчел Саксен-Кобург-Готская вместе с Каталиной де Клер. Рэйчел помогла женщине выйти из кареты, после чего они скрылись за высокими дверями собора. Следом прибыли Сарасвати Басу и Эрит Тхакур. Затем Рам Дубей вместе с Амритой Дубей. Амрита двигалась осторожнее обычного из-за беременности, и Рам придерживал её за руку, помогая подняться по ступеням. Аджит Капур приехал вместе с Айшварией. Прибывали члены парламента Британской Индии, представители старых индийских семей, английские чиновники, военные. Были среди приглашённых и те, кто специально проделал долгий путь из самой Англии. Сегодня под сводами одного собора собирались люди, которые ещё совсем недавно едва ли могли представить себя рядом. Англичане. Индийцы. Представители Дюжины. Члены колониальной администрации. Люди, которых война когда-то поставила по разные стороны. Теперь же они занимали места на одних скамьях. Через двадцать минут у собора остановилась карета жениха. Стоило Кристиану показаться на улице, как толпа встретила его громкими возгласами. Он улыбнулся. Поднял руку в коротком приветствии. Со стороны могло показаться, что лорд де Клер совершенно спокоен, но стоило ему переступить порог собора, как улыбка исчезла.

Кристиан шёл к алтарю рядом с Александром молча. Шаг. Ещё один. Взгляды сотен людей устремились на него, но он почти никого не замечал. Сердце билось слишком быстро. Он продолжал нервничать. Причём с каждой минутой всё сильнее. А если она не придёт?

Мысль была настолько нелепой, что Кристиан попытался сразу же от неё избавиться.

Дивия придёт. Конечно, придёт. Они говорили вчера. Она улыбалась ему. Всё было хорошо. И всё же... А если передумала? Он едва заметно сглотнул. Нет. Не передумала. Тогда почему её ещё нет? Кристиан дошёл до алтаря и повернулся лицом к собравшимся. Взгляд почти машинально скользнул к главным дверям. Закрыты. В груди неприятно кольнуло. Воспоминания сами подбрасывали причины одну страшнее другой. Опасность. Нападение. Похищение. Оставшиеся последователи Баксли. Месть. Он прекрасно знал, сколько людей потеряли влияние, деньги и власть после смерти барона. Знал и то, сколько врагов приобрёл сам, подписав приказ о его казни.

А если решили отомстить именно так? Не ему. Ей. Убить Дивию в день их свадьбы, заставив его всю оставшуюся жизнь помнить, что именно его решения стали причиной её смерти.

Кристиан сжал челюсть. Нет. Он сам проверил охрану. Несколько раз. Люди были расставлены вдоль всего пути от резиденции Шарма до собора. Но ведь и раньше они считали себя защищёнными. И раньше думали, что всё предусмотрели. А потом погибали люди.

После всего пережитого Кристиан словно разучился верить в то, что счастье может просто случиться.

Ему казалось, что все видят его переживания. Что каждый человек в соборе замечает, как он постоянно смотрит на двери. Как постукивает большим пальцем по указательному. Как слишком глубоко вдыхает. Как едва заметно хмурится каждый раз, когда снаружи слышится какой-нибудь шум.

Александр наклонился к нему.

— Она придет, не переживай. Невесту всегда нужно ждать.

Кристиан бросил на него короткий взгляд.

— Стараюсь, но.. до сих пор не могу поверить в свое счастье.

Это было правдой. Наверное, именно поэтому он так боялся. Счастье всё ещё казалось ему чем-то временным. Хрупким. Тем, что нужно держать обеими руками, потому что стоит ослабить хватку — и оно исчезнет. Прошла ещё минута. Кристиан снова посмотрел на двери. Ничего. Он уже хотел подозвать одного из служащих и попросить узнать, где находится карета Деви, когда с улицы неожиданно донёсся шум. Сначала далёкий. Затем всё громче. Радостные возгласы. Аплодисменты. Свист. Крики людей. Толпа перед собором будто ожила разом. Внутри Кристиана что-то оборвалось. А затем, наоборот, встало на место. Все тревожные мысли исчезли настолько быстро, словно их никогда и не было. Сердце пропустило удар.

— Деви.. — промелькнуло в его мыслях.

Кристиан обернулся назад. Не думая о правилах. Не думая о том, что жених должен спокойно ждать у алтаря. Не думая о сотнях глаз, наблюдающих за каждым его движением. Он просто смотрел на вход. На огромные закрытые двери собора, за которыми становились всё громче голоса людей.

Александр рядом тихо усмехнулся. Кристиан даже не услышал. Сейчас для него исчез весь собор. Исчезли гости. Остались только двери. И несколько мучительно долгих секунд до того момента, когда они наконец откроются. Кристиан задержал дыхание. Она пришла.

Деви вышла из кареты. Едва её туфли коснулись земли, к ней тут же подбежали Калидас и Адитья. Оба сегодня выглядели непривычно серьёзными, будто им доверили важнейшую обязанность в жизни. Мальчики осторожно подхватили длинный шлейф её платья, стараясь не помять ткань и не испачкать её о дорогу. Следом из кареты вышел Доран. Он поправил воротник праздничной одежды, бросил короткий взгляд на собор и протянул Деви руку, пока та расправляла пышную юбку.

— Не думал, что когда-нибудь побываю сопровождающим на английской свадьбе.

Деви посмотрела на него и сразу заметила то, что он пытался скрыть за привычной невозмутимостью.

— Почему так нервничаешь?

Доран усмехнулся, однако улыбка быстро исчезла с его лица.

— Понимаю, что на этом месте должен был быть твой отец. Твой брат. Камал... — он ненадолго замолчал. — Но пришлось выбрать меня.

Улыбка Деви стала мягче.

— Это не так, и ты это знаешь. Кого-то другого я выбрать не могла. Доран, ты часть моей семьи.

Он отвёл взгляд. Несколько мгновений смотрел на собравшуюся возле собора толпу, словно именно сейчас особенно остро ощутил отсутствие тех, кто должен был стоять здесь вместе с ними.

— Были бы живы Камал с Кайрасом, точно бы расплакались на твоей свадьбе, — наконец произнёс он. — Отдают свою любимую девочку.

Деви тихо засмеялась.

— Кто бы говорил. Сам готов расплакаться.

Доран хотел ответить очередной колкостью, но вместо этого посмотрел на неё.

— Деви.

Одного изменения его голоса оказалось достаточно, чтобы улыбка на её лице стала слабее. Доран редко говорил с ней таким тоном. Серьёзно. Почти по-братски.

— Пожалуйста, будь счастлива, — произнёс он. — После всего, что было... просто будь счастлива. Я не прощу де Клера, если это будет не так.

Несколько секунд Деви смотрела на него. А затем нежно улыбнулась.

— Обязательно.

Доран кивнул. Будто именно этот ответ ему и требовался.

— Идём?

Деви посмотрела на высокие двери собора.

— Уверена? — переспросил он.

Она глубоко вдохнула и кивнула.

— Уверена.

Перед тем как подняться по лестнице, Деви обернулась. За ограждениями стояли тысячи людей. Некоторые махали ей, кто-то выкрикивал поздравления, женщины бросали к дороге цветочные лепестки. Ещё совсем недавно на этих улицах звучали другие крики. Горели дома. Люди убивали друг друга. На камнях оставалась кровь. Сегодня здесь были цветы. Деви подняла ладонь и помахала собравшимся. Толпа ответила радостным гулом. Она улыбнулась. После всего пережитого ей всё ещё было непривычно слышать столько голосов и не искать в них угрозу.

Деви крепче взяла Дорана под руку.

— Теперь идём.

Они начали подниматься по ступеням. Калидас и Адитья осторожно несли за ней шлейф. Перед самыми дверями Деви остановилась всего на мгновение. Последний вдох. Последний взгляд назад. Последние несколько секунд жизни, в которой она ещё не была женой Кристиана де Клера.

Двери распахнулись. Под высокими сводами собора зазвучала торжественная музыка Вагнера, подхваченная органом и хором. Гости один за другим поднялись со своих мест. Деви сделала первый шаг. Потом второй. Она видела людей по обе стороны прохода, но почти не различала их лиц.

Каталина уже не пыталась скрывать слёз. Рэйчел улыбалась ей. Александр стоял возле своего друга. Сарасвати смотрела на неё с той особенной нежностью, которая появилась в ней после войны. Рядом находился Эрит. Чуть дальше — Рам и Амрита. Столько людей. Столько взглядов. Но Деви искала только один. И нашла его почти сразу. Кристиан стоял у алтаря.

Все страхи, преследовавшие его последние полчаса, исчезли в ту секунду, когда он увидел её. Она пришла. Была здесь и шла к нему.

Кристиан смотрел на неё так, будто впервые за долгие годы позволил себе поверить, что впереди действительно может существовать жизнь, в которой ему не придётся постоянно кого-то терять.

Деви почувствовала, как сердце забилось быстрее. Ей хотелось улыбнуться ему, но она боялась, что тогда не сможет сдержать слёз. Поэтому просто смотрела. Только на него.

В её руках был небольшой букет из плюмерий. Шлейф свадебного платья скользил по проходу, поддерживаемый Адитьей и Калидасом. Доран чувствовал, как Деви всё крепче держится за его руку. Он ничего не сказал. Лишь продолжал идти рядом. Шаг за шагом. Пока расстояние между Деви и Кристианом становилось всё меньше. Наконец они остановились перед алтарём. Доран посмотрел на Кристиана. Тот ответил ему таким же взглядом. Несколько секунд между мужчинами происходил безмолвный разговор, понятный, наверное, только им двоим. Доран осторожно взял руку Деви.

— Береги её, — тихо произнёс он.

На этот раз Кристиан не улыбнулся.

— Всегда.

Доран вложил её ладонь в его руку. Пальцы Кристиана сразу сомкнулись вокруг пальцев Деви. Тепло его ладони заставило её окончательно осознать происходящее. Это правда. Не сон. Не очередная короткая передышка между войнами. Она действительно стояла здесь. Рядом с ним. Доран отпустил её и направился к своему месту. Деви проводила его коротким взглядом, после чего слегка наклонилась к Калидасу и передала ему букет.

— Подержишь?

Мальчик важно кивнул, принимая цветы. Калидас и Адитья заняли свои места. Теперь перед алтарём остались только они. Деви и Кристиан. Она подняла глаза. Кристиан уже смотрел на неё. И только сейчас Деви заметила в его глазах те же переживания, которые ещё совсем недавно мучили её саму. Страх. Неверие. Счастье, которому оба пока не научились доверять. Кристиан чуть сильнее сжал её ладонь. Деви ответила тем же. Перед алтарём воцарилась благоговейная тишина. Последние звуки органа растаяли под сводами собора. Шорох одежды стих. Даже многочисленные гости словно одновременно перестали двигаться.

Священник встретил жениха и невесту лёгким поклоном головы. Затем медленно перевёл взгляд с Кристиана на Деви. Его голос прозвучал спокойно, торжественно и тепло.

— Возлюбленные дети, сегодня мы собрались перед лицом Господа и в присутствии ваших родных и близких, чтобы соединить две судьбы в таинстве брака. С этого мгновения ваши жизни перестают идти разными дорогами. Отныне они становятся одной. Вы приходите к этому алтарю не только с любовью, но и с готовностью разделить друг с другом радость и скорбь, достаток и лишения, здоровье и болезнь, надежды и страхи. Истинный брак рождается не из счастливых дней, а из верности, которая остается непоколебимой даже тогда, когда мир вокруг меняется. Если кто-либо знает законную причину, по которой эти двое не могут быть соединены узами брака, пусть скажет об этом сейчас или впредь хранит молчание.

Пауза тишины. Затем архиепископ обратился к жениху.

— Возьмешь ли ты эту женщину в законные жены, чтобы жить с ней в святом браке? Будешь ли любить ее, утешать, почитать и хранить, в болезни и здравии, оставив всех других, сохраняя верность ей одной, пока смерть не разлучит вас?

— Да, возьму.

Священник повернулся к невесте.

— Возьмешь ли ты этого мужчину в законные мужья, чтобы жить с ним в святом браке? Будешь ли любить его, утешать, почитать и хранить, в болезни и здравии, оставив всех других, сохраняя верность ему одному, пока смерть не разлучит вас?

Она едва заметно вдохнула. Волнение сковывало грудь, но, встретившись взглядом с женихом, почувствовала, как тревога уступает место спокойствию.

— Да, возьму.

Священник кивнул.

— Тогда обменяйтесь своими обетами.

Кристиан осторожно взял ее за правую руку. Его пальцы были теплыми, но едва заметно дрожали. Все вокруг — своды храма, музыка, гости — исчезло. Перед ним была только она.

— Я принимаю тебя в жены. Отныне и навеки обещаю быть рядом с тобой — в лучшие дни и в самые трудные, в богатстве и бедности, в болезни и здравии. Я буду любить тебя, дорожить тобой и хранить тебе верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Перед Богом я даю тебе это обещание.

Его голос на последних словах стал тише, почти сорвался. Он улыбнулся ей так, словно весь мир сузился до одного человека.

Невеста сжала его руку крепче. Сердце билось так сильно, что ей казалось, этот звук слышит весь собор. На глазах выступили слезы, но в них не было печали — только счастье, смешанное с благоговением перед этим мгновением.

Она подняла на него взгляд.

— Я принимаю тебя в мужья. Отныне и навеки обещаю быть рядом с тобой — в лучшие дни и в самые трудные, в богатстве и бедности, в болезни и здравии. Я буду любить тебя, дорожить тобой и хранить тебе верность до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Перед Богом я даю тебе это обещание.

Ее голос дрогнул лишь однажды. Одинокая слеза медленно скатилась по щеке, но на губах сияла спокойная улыбка. Жених бережно вытер слезу большим пальцем, не отрывая от нее взгляда.

Священник принял из рук церковного служителя небольшую бархатную подушечку с двумя кольцами и в эту секунду Дивия заметила, что кольцо, предназначенное ей было кольцом Каталины. Она посмотрела на неё и та кивнула, словно давая свое благословение.

На мгновение в соборе воцарилась такая тишина, что было слышно лишь потрескивание свечей и далекое эхо органа под высокими сводами.

Он поднял взгляд.

— Эти кольца — знак бесконечности союза, который вы заключаете сегодня. Пусть они всегда напоминают вам о клятвах, сказанных здесь.

Кристиан осторожно взял кольцо. Металл показался неожиданно холодным. Он повернулся к Дивии и бережно взял ее левую руку. Ее пальцы были холоднее золота, хотя лицо оставалось совершенно спокойным. Лишь едва заметное дрожание ресниц выдавало волнение. Надевая кольцо на ее безымянный палец, он произнес ровным, но глубоким голосом.

— Этим кольцом я сочетаюсь с тобой; телом моим я почитаю тебя, всем достоянием моим делюсь с тобой. Аминь.

Невеста опустила взгляд на кольцо. Тонкий золотой ободок лег на палец так естественно, словно всегда принадлежал ему. Теперь настала ее очередь.

Она приняла второе кольцо. На краткое мгновение ей показалось, что собственное сердце звучит громче органа. Сделав медленный вдох, она подняла глаза на жениха.

Он смотрел только на нее. Она осторожно надела кольцо на его руку.

— Этим кольцом я сочетаюсь с тобой; телом моим я почитаю тебя, всем достоянием моим делюсь с тобой. Аминь.

Ее голос прозвучал удивительно спокойно, хотя внутри все дрожало. Она ощущала, как под пальцами бьется его пульс — быстрый, почти такой же, как ее собственный.

Священник сомкнул ладони.

— Соединив ваши руки, обменявшись обетами и кольцами перед Богом и этим собранием, вы стали мужем и женой.

Он медленно возложил ладонь поверх их соединенных рук.

— Кого Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Молодые не подняли глаз друг на друга сразу. Они продолжали стоять молча, словно стараясь осознать, что несколько произнесенных слов изменили всю их жизнь. Священник распростер руки над супругами.

— Господь, благословивший союз Исаака и Ревекки, да благословит и вас. Да дарует Он вам долгие годы согласия, взаимного уважения и мира. Да укрепит ваши сердца в любви, да сохранит вас в верности и да приведет вместе к вечной жизни. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

— Аминь, — тихо откликнулся собор.

Орган мягко начал вступление торжественного гимна.

Священник улыбнулся — едва заметно, как того требовал церковный этикет, — и произнес:

— Леди и джентльмены... Господа и госпожи. Имею честь представить вам мужа и жену.

По собору пронесся шелест одежды. Гости поднялись со своих мест.

Кристиан наконец позволил себе посмотреть на супругу. Теперь это был уже не украдкой брошенный взгляд, а спокойный и открытый взгляд человека, которому она принадлежала по праву, а он — ей.

Дивия ответила ему едва заметной улыбкой. Впервые за все время церемонии. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Будто всё ещё не верили. Будто каждый из них ждал, что сейчас кто-нибудь ворвётся в собор, принесёт очередную страшную новость, позовёт Кристиана на войну, Деви — к Дюжине, заставит их снова разойтись в разные стороны, как происходило столько раз прежде. Но ничего не случилось. Никто не пришёл. Не раздалось выстрелов. Не послышалось криков. Перед ними был только этот день.

Кристиан медленно поднял руку и коснулся пальцами её щеки, словно всё ещё хотел убедиться, что она действительно стоит перед ним. Деви прикрыла глаза на короткое мгновение. А затем улыбнулась. Уже не едва заметно. По-настоящему. Кристиан тихо рассмеялся, совершенно забыв обо всех правилах церковного этикета, и наклонился к ней. И когда их губы встретились, собор наполнился аплодисментами. Не сдержанными. Не теми, которые полагались двум представителям высшего общества. Громкими. Живыми. Каталина прижала ладонь к губам, не скрывая слёз. Рэйчел обняла Александра за руку. Сарасвати улыбалась сквозь выступившие на глазах слёзы, и, возможно, в этот момент рядом с Деви ей особенно сильно не хватало тех, кто должен был стоять здесь вместе с ними. Кайраса. Камала. Иллиаса. Савитри. Радхи. Стольких людей.

Рам стоял неподвижно, но его взгляд был тёплым. Амрита рядом с ним впервые за долгое время улыбалась без усилия. Доран смотрел на молодожёнов со своего места и тихо выдохнул. Вот и всё. Он действительно отдал её.

Орган зазвучал громче.

Кристиан отстранился от Деви совсем немного, всё ещё удерживая её руку в своей.

— Госпожа Шарма де Клер, — тихо произнёс он, только для неё.

Она вскинула бровь.

— Даже не начинай.

— Мне нравится.

— А мне нет.

— Привыкнешь.

Деви тихо рассмеялась.

— Самоуверенный.

— Семь лет ничего не изменили.

— К сожалению.

Он снова улыбнулся. И именно этот короткий разговор, совершенно обычный, почти детский после всего, что им пришлось пережить, неожиданно оказался важнее любых слов священника. Потому что они снова могли позволить себе быть такими. Не Деви. Не генерал-губернатором. Не людьми, от решений которых зависели тысячи. Просто Дивией и Кристианом. Они повернулись к выходу. Калидас вернул сестре букет, а Адитья снова подхватил край длинного шлейфа. Кристиан предложил супруге руку. Деви посмотрела на неё. На мгновение в памяти вспыхнуло слишком многое. Его рука, протянутая ей когда-то совсем иначе. Их первая встреча. Споры. Ненависть. Первое доверие. Первый страх потерять. Разлуки. Возвращения. Она столько раз отказывалась от этой руки. Из гордости. Из страха. Из чувства долга. Из уверенности, что их любовь обязательно разрушит кого-нибудь из них. Сегодня она взяла её без сомнений. Они медленно направились к выходу из собора. Гости расступались. Тысячи лиц. Люди разных семей, верований и сословий. Когда-то само присутствие всех этих людей под одной крышей казалось невозможным. Сегодня никто не спорил, кому принадлежит эта церемония. Англии? Индии? Церкви? Дюжине? Она принадлежала только им. Когда массивные двери собора распахнулись, наружу ворвался яркий дневной свет. И почти сразу послышались крики. Но на этот раз Деви не вздрогнула. Она уже знала, что означают эти голоса.Люди приветствовали их. Сотни рук поднялись вверх. В воздух полетели цветы. Белые лепестки закружились над ступенями собора, цеплялись за одежду, волосы, падали на дорогу. Деви остановилась. Перед ней была Калькутта. Та самая. Но уже другая. Некоторые здания всё ещё хранили следы пожаров. Где-то новые стены отличались от старых более светлым камнем. На улицах оставались места, которые невозможно было восстановить так, чтобы никто не заметил прошлого. Но город жил. Торговцы снова открывали лавки. Дети бегали между взрослыми. Женщины держали на руках младенцев. Звучала музыка. Цвели гирлянды. Люди улыбались. Калькутта пережила. Деви почувствовала, как пальцы Кристиана крепче сомкнулись вокруг её руки. Он тоже смотрел на город. Наверное, думал о том же. Обо всех, кто не увидел этого дня. О людях, чья жизнь оборвалась до того, как закончилась война. Потери не обрели смысл только потому, что наступил счастливый день. Их смерть не стала справедливой. Она не стала необходимой. Но живые всё ещё могли сделать так, чтобы после них осталось не только горе. Деви посмотрела на свой букет. На светлые цветы. Потом на Кристиана.

— Тиан..

— Мм?

Она хотела сказать многое. Что любит его. Что благодарна ему. Что боялась никогда не дожить до этого дня. Что ещё совсем недавно была уверена, что их история закончится смертью одного из них. Но ни одно предложение не казалось достаточно большим.

Поэтому Деви произнесла только:

— Я тебя люблю. Потерять тебя оказалось самым страшным.

Кристиан смотрел на неё несколько секунд. Его улыбка стала мягче.

— Не потеряешь.

Деви тихо усмехнулась.

Он наклонился и поцеловал её в висок. Они начали спускаться по ступеням. Народ становился всё громче. Колокола собора Святого Павла зазвонили над Калькуттой. И этот звук понёсся над улицами, над восстановленными домами, над храмами, рекой, резиденциями Дюжины и теми местами, где ещё недавно лежали тела погибших. Когда-то колокола возвещали о смерти. О войне. О прибытии тех, кого боялись. Сегодня они возвещали о жизни. О том, что старый мир действительно закончился. Не так, как хотел Баксли. Не с уничтожением народа. Не с окончательным падением Дюжины. Он закончился потому, что люди, которые выросли внутри него, наконец поняли, что больше не хотят жить по его правилам. Дюжина изменилась. Англия изменилась. Индии изменилась. Они сами изменились. Впереди всё ещё будут ошибки. Споры. Потери. Ни один мир не становится идеальным только потому, что закончилась одна война. Но теперь у них был шанс. Шанс построить что-то новое. Не на страхе. Не на крови. Не на величии фамилий. Не на ненависти к тем, кто родился по другую сторону.

Деви остановилась у кареты и ещё раз посмотрела на собор. На ступенях стояли их близкие. Сарасвати рядом с Эритом. Рам и Амрита. Доран. Каталина. Рэйчел и Александр. Калидас и Адитья. Те, кто остался. И в эту секунду Деви показалось, что между ними стоят и другие.Те, кого уже нельзя было увидеть. Камал улыбался бы ей. Кайрас наверняка пытался бы скрыть слёзы. Иллиас обязательно нашёл бы повод сказать, что платье всё-таки получилось прекрасным. Радха держала бы маленькую Индиру. Савитри смеялась бы над Дораном. Уильям стоял бы рядом с Александром и подшучивал над Кристианом. Всего на одно мгновение Деви почти поверила, что они действительно здесь. Не как призраки. Как часть каждого человека, дошедшего до этого дня. Она прикрыла глаза. А когда открыла вновь, на ступенях были только живые. И этого было достаточно. Кристиан помог ей сесть в карету и устроился рядом. Дверца закрылась. Снаружи продолжали звучать колокола и радостные голоса. Деви опустила голову ему на плечо. Кристиан переплёл их пальцы. Кольца коснулись друг друга. Они ехали вперёд. И впервые за семь лет ни один из них не знал, что ждёт дальше. Не было плана. Пророчества. Врага. Чужой руки, передвигающей фигуры по доске. Только неизвестность. Но теперь она не пугала. Потому что они входили в неё вместе. Падение в пропасть действительно могло казаться бесконечным, но рано или поздно конец падению наступает. И тогда остаётся только решить, что делать после. Они решили жить.

Такова была история «Кали: И вспыхнет пламя».