Часть 13. Малик
Во второй день Солнцестоя отсутствию принцессы на торжественном обеде победителей никто особенно не удивился. Слух о событиях на Пальцах Вдовы уже пронесся по всему Зирану – и к тому времени, когда вернулся к их первопричине, то есть к Малику, – уже обрел фантастические черты великой битвы Жизни со Смертью. Рассказывали, как Карина висела над пропастью, зацепившись за ограду одним пальцем, как «бродяги в кустах» отрывали от ее ног целые куски мяса... Сам юноша, с одной стороны, испытывал некоторое облегчение от того, что не пришлось столкнуться лицом к лицу с потенциальной жертвой так скоро после неудачного покушения, а с другой, более важной, – все сильнее нервничал и дергался.
Тем более что принцесса не явилась не только на обед, но и на поэтический концерт в университете, и на бега звероящеров. А теперь вот ее нет и на официальном ужине с победителями и высшими сановниками, хотя во дворце клятвенно обещали: будет. Сочувствие к юной принцессе при дворе стремительно сменялось подозрениями и скепсисом. Повсюду слышались разговоры:
– Помните, как Хаисса Сарахель заседала с нами прямо с утра на следующий день после смерти своих родителей? А эта? Мелкий несчастный случай – уже повод пренебречь всеми обязанностями!
– Ставлю десять дайров, что напилась и валяется без чувств где-нибудь на конюшне.
– А я – пятнадцать, что в темной подворотне!
И так далее и тому подобное.
Вельможи зубоскалили, кривили рты, хихикали, и от всего этого съеденная пища буквально рвалась наружу из Маликова желудка. И чем эта принцесса перед ними провинилась, что они так исходят желчью? Он сам и его земляки – другое дело, у них есть причина ненавидеть Карину, но придворным-то полагается быть на ее стороне! Или нет? В подводных течениях зиранской политики парень разбирался, мягко говоря, слабо, и мысленно распутывать всю эту паутину – кто тут с кем, против кого и почему «дружит» – ему с каждым часом становилось все труднее.
Не в силах больше прислушиваться к грубым шуткам и насмешкам придворных, Малик сосредоточил внимание на танцовщице, которая в ярком сплетении шейных платков легко, без видимых усилий кружилась внутри целой гирлянды обручей, свисавших с потолка. Дело происходило в парадном зале Лазурного сада, где победители вместе с сановниками вкушали изысканные блюда и смотрели акробатическую реконструкцию по мотивам оджубайской истории.
Исполнители скользили по центру зала с изумительной грацией, умудряясь выразительно подавать свои реплики, вертеться, прыгать и совершать разнообразные кульбиты одновременно. Начали они с подробного изображения жизни и нравов пустыни до взлета Кеннуанской империи. Эта часть особенно увлекла Малика – в свое время Кеннуа так основательно покорила и перемолола первобытные племена Оджубая, что от их быта и культуры почти ничего не сохранилось.
Однако главным героем представления выступил все-таки Царь Без Лица. Следуя незыблемой вековой традиции никогда не представлять публике его подлинного облика, артист, игравший эту роль, был в маске, изображавшей какую-то дикую помесь домового с исключительно уродливой свиньей. Наконец наступил черед сцены, где Баия Алахари узнаёт, что ворота Зирана перед фараоновым войском открыл не кто иной, как ее собственный муж.
– Но почему, любовь моя? – вскричала Баия. Слезы потекли по ее лицу, что не помешало ей выполнить весьма впечатляющее обратное сальто. – Как мог ты предать меня столь жестоко?
– О, никогда тебя я не любил. Люблю я только... ВЛАСТЬ! – Царь Без Лица вскинул руки к небу, и с потолка заструилась какая-то черная пелена, а барабаны выдали оглушительную дробь.
Даже пафос постановки не мог перекрыть трогательности истории о Баие и Царе Без Лица – одного из любимых преданий Малика.
Видела бы все это Надя. Наверняка она упросила бы артистов позволить ей попрыгать по брусьям и полазать по канатам. Иное дело, что он сам бы ее ни за что не пустил туда.
– Эта легенда никогда не устареет, верно? – заметил придворный, стоявший поблизости.
Малик коротко кивнул, не решаясь взглянуть спросившему в глаза. Победителей рассадили за отдельные столы, а прочие приглашенные свободно подсаживались то туда, то сюда, чтобы иметь возможность пообщаться со всеми пятерыми. Сразу бросалась в глаза нехватка на ужине представителей Лунного и Земного знаков – впрочем, неудивительно, учитывая, что обе Сизигии выбыли из соревнований. «Раны» у болельщиков еще не успели затянуться...
А явное большинство гостей составляли рожденные под эгидой Солнца – все они вились, как пчелы над цветами, вокруг Дрисса и его почетного места. Все – кроме его матери, Мвани Зохры, которая уселась отчего-то за стол Малика и за все время трапезы не сдвинулась с места.
– Ну, разве не прелестно? – пропела она, захлопав в ладоши, когда представление подошло к концу.
Малик опять робко кивнул и уставился в свою тарелку с фасолевым супом, не переставая внутренне ужасаться дикости собственных манер. В такие моменты ему казалось: все люди в Сонанде получают при рождении какое-то руководство, как налаживать общение с себе подобными, и только его экземпляр где-то затерялся.
Вероятно, проклятый ужин было бы легче пережить, если б он знал, где теперь Лейла. Однако, вопреки обещанию, данному накануне, старшая сестрица до сих пор не явилась к нему в Лазурный сад, и от переполнявшего душу волнения Малик едва мог нормально разговаривать.
– Держу пари, вам не терпится улизнуть отсюда поскорее и погрузиться в подготовку ко второму испытанию, – не унималась Мвани Зохра. – Поговаривают, что рядом со стадионом идет какая-то крупная стройка... По два испытания подряд на выносливость, с бегом, обычно не устраивают – к несчастью для моего дорогого Дрисса, ведь он как раз в них силен. А вот вас, я уверена, это радует.
Что это, комплимент или оскорбление? Малик так и не решил, а почтенная продолжала болтать:
– Как жаль, что никто из ваших родных не смог прийти на ужин и вволю попировать вместе с нами. Напомните, чем они у вас занимаются?
– Торгуют пряностями! – выпалил юноша. – То есть торговали. При жизни. А сейчас уже нет. Потому что все умерли. Поэтому уже... конечно, не могут торговать... пряностями.
Мысленно Малик буквально взвыл. В любую секунду он запросто может сболтнуть такую глупость, что его за один идиотизм из Лазурного сада вышвырнут.
– ...О, понимаю. Пряностями. – Мвани Зохра изящным жестом подняла заварочный чайник, и в Маликову чашку безупречно тонкой, непрерывной струей потек ароматный мятный чай. – А к каким знакам они принадлежали?
– Мать – к Водному, а отец – к Огенному. – Хоть об этом можно было не лгать. Наверное...
– Огонь и Вода? Какое необычное сочетание!
Необычное, да. Пожалуй, взаимоотношения его родителей можно охарактеризовать этим словом. Лейла до сих пор часто удивлялась вслух: что мама, такая спокойная и рассудительная, нашла в порывистом и дерзком отце, а Малик давно решил, что это – частный случай пресловутого притяжения противоположностей, и на том успокоился. Такой вывод давал ему надежду, что в один прекрасный день и сам он встретит кого-то, кто уравновесит собой все худшее в нем. Хотя... с годами подобная возможность казалась ему все более призрачной.
– Наверняка они были замечательные люди, раз вырастили такого прекрасного молодого человека, поистине достойного оказанной ему чести божественного выбора, – лила елей Мвани Зохра. – Не сомневаюсь, ныне они с гордостью взирают на вас с небес.
С гордостью? Да уж, есть кем гордиться – сыном, который позволил злому духу похитить беззащитную младшую сестренку и с треском провалил единственную попытку освободить ее своим жалким колдовством. Да и раньше никогда не давал он родителям поводов для гордости, не радовал их, и от этого огорчительного, но непреложного факта у Малика сдавило грудь.
Он резко поднялся. По лицу Мвани Зохры пробежала тень недовольства.
– Что случилось, победитель Адиль?
Если прежде он еще мог сомневаться, что мать Дрисса задумала припугнуть его, заставить усомниться в себе, то теперь откровенное презрение в голосе выдало ее с головой. И что самое унизительное – ей это удалось: он чувствовал, что если еще хоть минуту просидит перед ней в раздумьях о собственном ничтожестве, то просто разрыдается на глазах у всех.
– Мне нужно... Я должен... Прошу прощения.
Малик опрометью выскочил из зала, не обращая внимания на внутренний голос, кричавший ему: «Вернись! Там может найтись что-то полезное для Нади!»
Так он бегом, не останавливаясь, домчался до внутреннего двора Лазурного сада, где, наткнувшись на одного из павлинов-альбиносов, чуть не растянулся под старинной лестницей, которая вела к нескольким молельням. Здесь, глубоко вдохнув и набравшись смелости, он приблизился к стражнику у ворот.
– Мне неловко вас снова беспокоить, но моя сестра... еще не появлялась? – едва ли не шепотом спросил Малик.
– Нет, не появлялась. Как я вам уже говорил, победитель Адиль, как только она придет, вам немедленно сообщат.
Страж произнес все это безукоризненно вежливо, но в его тоне сквозило отчетливое раздражение. Малик поспешил горячо – даже, пожалуй, чрезмерно горячо – поблагодарить своего собеседника, прежде чем тот, не ровен час, скажет еще что-нибудь неопределенно обидное. Вчера Лейла обещала поспеть в Лазурный сад до заката. Солнце уже село, а сестры – нет как нет. И где ее носит?
Малик медленно взобрался по лестнице на крышу Лазурного сада, где располагалась терраса. Порыв холодного ночного ветра обжег ему лицо. И здесь, конечно, – никаких признаков Лейлы. Он прошелся по террасе из конца в конец. Потом еще и еще раз. Сейчас, пока все в парадном зале, есть, пожалуй, реальный шанс улизнуть отсюда, пробраться во дворец и разнюхать, где покои принцессы Карины.
Но Лейла... что, если она в беде? Малик остановился у верхней ступеньки лестницы. Что, если Дозорные прознали: она не та, за кого себя выдает, и теперь под пытками стараются заставить ее выдать неизвестные ей сведения? Надо срочно найти ее.
Желчь подступила к горлу юноши. Хорошо, предположим, он бросится на поиски – с чего их начинать в таком огромном городе, как Зиран? А сестра ведь не дура... Только благодаря ее смекалке и стойкости они втроем продержались несколько месяцев в пустыне. Может о себе позаботиться.
Но вдруг она ранена? И одна истекает кровью где-то на улице, где никто не спасет ее? Может быть, обеим сестрам сейчас отчаянно нужна его помощь, а он стоит тут и ничего не способен сделать ни для одной, ни для другой?
Малик сделал попытку двинуться вперед, но ноги не слушались. Дыхание снова перехватило. Окружающий мир с огромной скоростью и силой словно сдавливал его.
Дышать. А он сейчас дышит? Рот открыт, губы шевелятся, но легкие, по ощущениям, воздухом не наполняются! Надо, чтобы с Лейлой было все хорошо. Иначе он себя не простит и жить не сможет.
Ощущать момент. Его Малик ощущает очень твердо, но насчет «твердо стоять на земле»... Вот Лазурный сад – тот стоит твердо. А Малик – на его террасе ищет Лейлу. Нужно... Где же, где, во имя Великой Матери, теперь его дорожная сума? Он потянулся за ней, но нащупал – в который раз – лишь собственное плечо. Ногти впились в мягкую плоть, и боль на какое-то мгновение вернула его к реальности, но от вида собственной крови у Малика закружилась голова, он стал куда-то проваливаться, лететь...
И упал с глухим стуком. Видимо, споткнулся обо что-то. И вот, лежа на спине, беспомощно болтает руками и ногами в воздухе, как перевернутая черепашка. Со стороны зрелище, наверное, очень забавное. Юноша расхохотался – смеяться ведь не так больно, как плакать. Хохот вырывался из него громкими раскатами, от которых по лицу текли слезы и сопли.
Видимо, этот его невыносимый психический изъян укоренился так глубоко, что его не изгонишь, даже если восстановится способность колдовать. Рано или поздно стража начнет его искать, и какую же картину она обнаружит? Победитель знака Жизни в истерике, в панике и... лишенный сестер. Да ведь и победитель он липовый, ненастоящий, а просто кекки. Кекки в истерике, в панике – потерявший сестер.
Плечи расцарапаны, из них сочится кровь, приступы смеха никак не прекращаются, в горле першит и жжет, хотя образ черепашки уже не кажется таким уморительным, и где же, где, во имя Великой Матери, сейчас Лейла, и...
– Адиль! Это... какого рожна...
В несколько прыжков Водный победитель Адетунде оказался рядом с Маликом и, встряхнув, поставил его на ноги. У Малика еще оставалось достаточно здравого смысла, чтобы понять: его не должны видеть в таком состоянии, никто не должен, особенно соперник – другой победитель, но сил не было, и он, почти без сопротивления, позволил Адетунде препроводить себя в спальню. Краешком мерцающего сознания Малик чувствовал, как что-то говорит, лепечет, но что именно – одни боги знают. Адетунде, впрочем, сочувственно кивал в ответ. Потом нежданный спаситель куда-то удалился, и мир опять завертелся вихрем перед глазами. Потом Водный победитель вернулся, на сей раз – с серебряным кувшином, ломтем лепешки и... полоской резины?
– Ты почти ни к чему не притронулся за ужином. На, поешь, станет легче, – предложил «коллега», сунув ломоть Малику в руки.
Тот не ощущал голода, но заставил себя проглотить несколько кусков. Глотал он быстро, судорожно и, конечно, подавился. Закашлялся. Адетунде несколько раз стукнул его по спине.
– Все нормально, видишь, уже лучше. Теперь попей воды.
Сколько времени заняла эта сцена, Малик толком не понял – минуты, а может, целые часы? Адетунде неотлучно находился рядом с ним, болтая беззаботно обо всем и ни о чем. Мало-помалу сердце Малика стало биться спокойнее, способность к ориентации в пространстве вернулась. Щупальца паники отпустили, но вместо них юношу одновременно охватили апатия и замешательство, а вслед за ними – горячее желание немедленно провалиться сквозь землю.
– Зачем? – хрипло каркнул он, глядя в лицо победителю Водной Сигизии.
Адетунде осклабился и произнес нараспев:
– Что – зачем? Зачем я так убийственно неотразим?
– Зачем ты принес резину?
– Ах это! В следующий раз, как захочешь что-то такое над собой сотворить, – Адетунде кивком указал на свежие порезы поперек Маликовых плеч, – лучше делай так. – Он свил кусок резины в кольцо, набросил на запястье «больного», затянул, и тот дернулся от внезапной боли. Кожа, однако, не лопнула и не порвалась – все-таки лучше, чем перед падением...
– Мне этот фокус всегда помогает. Уже много лет.
Малик, получается, делал что-то подобное с ремешком своей сумы – сильно сжимал его, чтобы избавиться от невыносимого внутреннего напряжения прежде, чем оно накроет его с головой. Вообразить себе, что Адетунде тоже когда-то вынужден был научиться подавлять подобные состояния, юноше было трудно, но факт оставался фактом: тот подобрал нужные средства и вернул Малика к нормальному состоянию. И в его взгляде не сквозило ни тени осуждения или жалости, от каковых бедному Жизненному победителю сделалось бы только хуже, – только понимание и сочувствие.
– Спасибо тебе... Адетунде, да?
– Сойдет просто Тунде. Полным именем меня зовет только мать, когда злится, и младший брат, если хочет затеять ссору.
– Спасибо, Тунде.
– И никому ни слова о том, что произошло. Я тоже ни гугу. Если кто поинтересуется, скажем: на террасе ты отключился, потрясенный внезапным божественным видением, а также вином. Со мной случилось то же самое на дне рождения брата, когда ему исполнилось восемь. Кстати, я тебя искал.
– Меня? Зачем?
– Ну, придворные большей частью разошлись по домам ночевать, а я подумал: никому ведь не дано знать, чем завтра кончится второе испытание, так почему бы в свободную ночь нам, победителям, не познакомиться друг с другом поближе, пока есть возможность? – Тунде подался вперед. Речь его текла свободно и легко, словно они с Маликом были знакомы сто лет. – Тебе ведь уже лучше? Тогда присоединяйся! «Танцующий Тюлень» предлагает сегодня тому, кто явится в самом «натуральном» костюме победителя, эквивалент его живого веса в пальмовом вине бесплатно. И я серьезно намерен поймать их на слове.
Тунде болтал так беззаботно, словно Солнцестой – это какой-то озорной мальчишник, большая вечеринка для школьных друзей, а не эпохальное соревнование, призванное решить судьбу Зирана на ближайшие пятьдесят лет. Может, это такая хитрая тактика? Подольститься к остальным победителям, втереться в доверие, прикинуться простодушным, своим в доску парнем, чтобы его не воспринимали как соперника всерьез?
– Не знаю. Потом скажу. Дам тебе знать. – Малик был достаточно воспитан, чтобы прямо не признаться: он предпочел бы ночь в стае «бродяг в кустах» общению с едва знакомыми веселыми выпивохами.
Тунде снова открыл рот – видимо, чтобы продолжить уговоры, но его неожиданно прервала Лейла, вбежавшая в комнату с целой горой книг, манускриптов и свитков в руках. Победитель Воды вскочил на ноги.
– О, возвращение блудной сестры! – усмехнулся конкурент. – Что ж, если передумаешь, ты знаешь, где меня найти.
Тунде ушел, а Малик остался, продолжая пожирать глазами Лейлу.
– Где тебя носило?! – вскричал он.
Ее вид – абсолютно невредимой – принес ему облегчение, но и раздражение одновременно. Впрочем, нет, даже не просто невредимой – торжествующей! Она сияла как медный таз и улыбалась так широко, как крайне редко улыбалась и в иные, более спокойные времена.
– Из библиотеки! Я же вчера сказала: сегодня весь день буду копаться в архивах, пока ты исполняешь свои «победительские» обязанности.
Малик залился румянцем и натянул рукав пониже – до самого запястья. Ну, вот, опять он распсиховался безо всякой причины.
– Ты обещала явиться до заката.
– Ну, потеряла счет времени. Не за всеми, знаешь, бегают слуги и напоминают, что пора заняться то одним, то другим.
Лейла картинно закатила глаза, и Малику уже в который раз подумалось: не родись они в одной семье, вряд ли понравились бы друг другу или подружились.
– Короче, слушай. – Она выудила из своей кипы один свиток и зачитала: – «Кеннуанцы верили, что мощь священной реки Гоньямы напрямую связана со здоровьем и благоденствием фараона. Сохранились свидетельства, что ближние советники правителя приносили реке человеческие жертвы. Принесенные в жертву люди как бы «делились» своими телами, физическими оболочками с потусторонними силами, а те, в награду, обеспечивали процветание и продолжение фараонова рода».
– И как все это связано с Идиром? – Малик на всякий случай понизил голос. Вдруг их подслушивают?
– Сейчас объясню! Вот, смотри: «Дух реки воплощало в себе существо, известное под именем Ауа. В кеннуанском искусстве и мифологии изображалось во множестве образов, но чаще всего – в виде страшного призрака или змея».
Лейла положила свиток на кровать между собой и братом. У того в жилах будто застыла кровь. С пожелтевшего пергамента ему прямо в глаза злобно светила она. Метка. Юноша мысленно приказал подлинной метке – той, что внутри него, перетечь на ладонь. Как у него это получалось, он не понимал. Похожим способом подзывают собаку, что ли... В общем, мистическая «наколка» повиновалась, и Малик внимательно сравнил ее с изображением на манускрипте – совпадение полное. Теперь, когда появился повод рассмотреть метку, он заметил, что она не сплошная, как показалось Малику поначалу, а состоит из тысяч крохотных переплетенных между собой символов, отдаленно напоминающих древние кеннуанские графемы.
– Значит, Идир и есть Ауа?
– Тогда все сходится, понимаешь? Ауа был духом реки Гоньямы. Баия Алахари осушила ее, чтобы построить свой город. Естественно, он хочет отомстить ее потомкам!
Лейлины глаза лихорадочно сверкали. В известном смысле Малик радовался, что она снова стала похожа на саму себя в детстве, на девочку, хорошо ему знакомую по тем временем, когда она училась у прорицателей в Обуре. Причем специально занималась именно толкованием преданий и текстов. На прорицателей, или ясновидцев, издавна возлагались функции врачевателей, наставников и хранителей народной мудрости. В каждой эшранской деревне имелись такие люди, и Лейла часто возвращалась от них домой с целым ворохом историй, столь лакомых для младшего брата, – обо всяких интересных исторических событиях или, к примеру, о новых методах перевязки, ею освоенных. В то время они с ним были неразлейвода.
А потом ушел папа. Девочка бросила учебу и стала помогать на ферме. С тех пор она даже не заговаривала о прорицателях. Малик ни разу не слышал от нее ни единой жалобы на судьбу – вот, мол, пришлось бросить такие увлекательные, перспективные занятия ради забот о семье, но... сестра стала другой. Прежняя Лейла исчезла навсегда.
– Все равно непонятно, почему для этого он выбрал меня.
Никакие древние дрязги и распри между Алахари и кошмарным духом вроде бы не касались Малика и его родных. Если Идир ждал случая расквитаться с обидчиками целую тысячу лет, то что такого особенного теперь нашел он именно в этом несчастном парне, чтобы так загореться идеей свершить свое дело его руками? Неужели за много веков не появлялось никого более подходящего?
– Ну, кто знает? Главное, чем больше сведений мы соберем об этом Идире, или Ауа, тем скорее сможем просчитать варианты действий. Нам, возможно, понадобится запасной план.
Ясно как день, куда клонит Лейла: сомневается, что у Малика получится убить принцессу Карину. От этого недоверия и горько, и обидно, но она права. Чем детальнее они разберутся в подноготной Идира, тем лучше.
– Что ты еще накопала? – поинтересовался Малик.
– Почти ничего. Только еще немного о том, как связывать духов... Теперь все зависит от завтрашнего испытания. Посмотрим, может, мне удастся потихоньку ускользнуть и раскопать еще что-нибудь. Я надеюсь, ты подготовился, да? В народе говорят, будет что-то более... удобное для зрителей, чем на первом. Для лицезрения от начала до конца, так сказать.
– Ну, а сейчас чем займемся?
– Тунде же вроде сказал, что все победители собираются в Нижний город?
Малик поежился:
– По-моему, мне лучше остаться.
– Что? Нет! Тебе надо пойти! – горячо возразила Лейла. – Они все с рождения живут в Зиране, наверняка ты сумеешь выудить из них массу полезных сведений!
– Но можно ведь попробовать найти принцессу прямо сегодня. Вечер удобный: соревнований нет, все расслабились...
– Удобный вечер? Прямо на следующий день после переполоха на Пальцах Вдовы? – Сестра покачала головой. – Бьюсь об заклад, подле нее сейчас дежурит человек двадцать Дозорных.
Малик с виноватым видом опустил глаза. Лейла подозрительно прищурилась:
– Что означает этот взгляд?
Малик, захлебываясь, в общих чертах рассказал ей о подлинных деталях происшествия. По крайней мере о тех, которые знал сам.
– Ну почему, почему ты меня никогда не слушаешь? – простонала сестра. – Ну, значит, вот именно поэтому тебе и нельзя сегодня рыскать тут в поисках принцессы. А то опять, не ровен час, напорешься на эту неведомую силу. Ни ты, ни я не ведаем, откуда она исходит и кем направляется! И еще – думаю, тебе не стоит больше применять магическую силу.
– Что? Почему?!
– Да по той же причине: мы не знаем, как в точности она действует и где ты ее берешь. Самое разумное теперь – кропотливо собирать информацию. Этому и нужно посвятить остаток вечера. Я еще пороюсь в книгах. А ты отправляйся выуживать из победителей все, что только возможно, о нравах и распорядке жизни двора. Так мы проведем время с максимальной пользой.
Малик потеребил резинку, которую Тунде затянул вокруг его запястья. Вот бы хоть раз – один раз за всю жизнь – Лейла ошиблась. Не сумела найти «самое разумное» решение.
– Знаю я эту твою гримасу. Это гримаса испуга. Да-да, ты ее корчишь, когда боишься. – Лейла в недоумении тряхнула головой. – Неужели ты трусишь всего лишь пойти в трактир с Тунде и остальными?
– Нет, – солгал Малик.
На самом деле ему меньше всего на свете хотелось проводить в обществе победителей хоть минуту лишнюю сверх необходимого. Они все своего успеха добились честно. Он – отнюдь нет. Стоит им познакомиться с Маликом поближе, и каждому это станет ясно как день.
Лейла фыркнула:
– Что, страх сильнее желания помочь бедной сестренке?
Юноша словно удар под дых получил. Он резко сжал свой новообретенный «браслет» и не ослаблял хватки, пока боль не утихла.
А собственно... что его так расстроило и разозлило? Лейла совершенно права, и ее только благодарить нужно за новые данные об Идире. Даже если они никуда не приведут.
Но в голове Малика почему-то упорно крутилась только одна, казалось бы, совершенно «лишняя» мысль: ну почему она, сестра, не могла прийти ему на помощь там, на крыше? Она, а не Адетунде?
Но обвинять ее в этом несправедливо. Лейла не прохлаждалась, Лейла в поте лица трудилась ради общей цели, ради Нади – как умела. И ему следует брать с нее пример.
– Я пойду с Тунде. – Он опять потеребил полоску резины.
Большая часть второго дня Солнцестоя и так ушла впустую. Остается надеяться, что информация, собранная в «Тюлене», будет стоить той муки, которой Малику предстоит там подвергнуться.