сборник "Кухонные философы"

I

— Одного юношу я недавно встретил, — начал как-то Юрий Писарев в один из ноябрьских вечеров в кругу литераторов, приглашённых им к нему на кухню, овеянную кофейным паром из турки и морозным воздухом, выходившим из приоткрытого окна, открывавшего вид на занесённые мелким снегом в палисаднике клёны и берёзы и горевший фонарь.

— Я шёл домой с Большого театра после водевильчика. Иду я, значит, уже по направлению к метро и слышу такой статный стук каблуков по мостовой; и всё ближе и ближе становится ко мне этот звук; и вижу краешком глаза фигуру молодого человека, верно, за двадцать, блестящую такую, всю в чёрном, и средь черноты этой, как ослепительный луч, светит воротник белоснежной рубашки. Не шляпа у него, а целый цилиндр! Таких джентльменов просто чудо увидеть в нашем то современном веке; и башмаки начищенные и блестящие, особенно при сумерках заметно — так и слепит от блеска. Подходит уже ко мне, причём достаточно близко, снимает шляпу в знак приветствия — думаю, боже мой, ну просто выходец из 19 века! И говорит:

— Месье, извольте спросить... — тут он замешкался, смешался, потупился, какое-то странное выражение стыда выразилось на его лице, — вы тоже любите театр, верно?

— Да, люблю, только что с него иду.

— Знаю, видел вас впереди меня на пятом ряду... А что вы больше предпочитаете: трагедии или комедии?

— Водевили по душе.

— Ах, водевили... точно. Я думаю, что вы могли бы посоветовать мне хороший театр, в какой можно сходить, но не... — тут он опять запнулся и застыдился, — не такой дорогой как Большой или Малый.

— Но позвольте, — начал я уже входить в его слог, — Как может такой элегантный мужчина как вы не позволять себе ходить в достойные театры? Не могу поверить.

Тут он как-то нахмурился, посмотрел на меня жалобно, пробормотал что-то невнятное, сказал вроде того, что ему пора и исчез неизвестно куда...

II

Тот, кого описывал Юрий Писарев, звали Павлом Пасьоновым, и он, уже неделю спустя после встречи с Юрием Писаревым, выйдя из метро, идя совсем другой дорогой нежели он ходил обычно, шагал по тротуару к себе на съёмную комнату, находившейся на Селезневской улице, и думал над тем, где бы найти театр для культурного времяпровождения подешевле.

На его пути по правую руку попадались кофейни, различные восточные и западные рестораны, забегаловки, а невдалеке было видно достаточно огромное здание в форме звезды с колоннами и античным барельефом над крышей, напоминавшее театр... Театр! Пасьонов переехал в свою нынешнюю комнату полгода назад и только сейчас, пойдя другой дорогой, заметил его. Он тотчас же взял себе на заметку сходить и посмотреть афишу и стоимость билетов. Он не был готов платить за театр большие деньги, впрочем этого не позволял его заработок, но очень хотелось всё-таки сходить на какой-нибудь спектакль.

Он работал в газете «Литературная правда» журналистом, но получал, конечно, пока что меньше среднего. Работа известная каждому — писать статьи новостные, на заданные темы в срок; но волей-неволей приходится отказываться от художественного стиля, к которому так и тянутся сами пальцы, печатая снова и снова метафоры, эпитеты, совершенно недооценённые потом редактором; писать сухо, газетным слогом — что частенько заставляло Пасьонова проклинать свою работу, совершенно не испытывать к ней сердечный интерес. А в юности он с такою страстью определял для себя принцип: выбирать работу и заниматься ею только по зову души, считая что судьба людей, трудящихся только ради денег и ненавидящих свою деятельность, совершенно несчастна. Но он не задумывался о смене профессии, ибо до сих пор считал, что ему просто не хватает опыта и сноровки, а в неудачах на работе он обвинял свою лень и неумение сконцентрироваться.

— О, Паша, добрый вечер, опять небось в театр шастал! Ишь какой наряженный... — сказала немного восторженно и с восхищением его хозяйка Елизавета Петровна лет 50-ти, простая, маленькая, ласковая, но строгая в случаях, когда человек перегибает палку.

Он снимал одну единственную комнату из трёх имевшихся у бездетных супругов и платил им по 15 тысяч рублей в месяц, что составляло половину его заработка. Жизнь у них для него казалась почти раем — никто не шумел, не ругался, хозяева были добрыми и снисходительными, много раз прощали своего квартиранта за неоплаченную вовремя комнату, и один раз точно на неделе Лизавета Петровна по доброй воле наливала ему тарелку супа. Пасьонов в свою очередь, хоть и иногда просрочивал плату за комнату, всегда платил всю сумму и по хозяйским вопросам не имел существенных промахов.

— Доброго... — сказал Пасьонов с добрым вздохом, снимая с себя чёрный фрак и расслабляя галстук.

— Что да как у вас? Когда за комнатку то заплатите? Давно уж пора — говорила она тихим, ласковым, но несколько строгим голосом.

— Скоро, — сказал Пасьонов сдержанно и ушёл к себе, совсем не желая ни с кем разговаривать.

Через час супруг Лизаветы, Аркадий Семеныч, строгий и любящий порядок человек средних лет не выдержал стонов классической музыки в 10 часов вечера и пошёл жаловаться своему соседу за ночную творческую жизнь. Стучавши в дверь, он долго ещё не мог вызволить Пасьонова из музыкального транса, и как только тревожная, полная скрипок и виолончелей неоклассическая оркестровая музыка прекратила свой концерт — только тогда дверь открылась, и из неё появилась фигура в засаленных бежевых штанах, в растянутой рубахе, с тёмно-русыми бакенбардами, издалека которые виднелись статными и густыми, а вблизи были заметны проплешины. Таким он показывался перед сожителями — несколько уютным и «домашним», но скрытным и немногословным, хотя и исполняющий просьбы. Если бы Аркадий присматривался к мелочам, он бы заметил напряжённость Пасьонова и то, что его руки тряслись и сам его стан немного покачивался. Всё это могло сказать Семенычу, что Павел Пасьонов — большой ценитель музыки, он чувствует её до такой степени, что закрывает глаза и тело его повинуется переливанию мелодии скрипок, сердцебиение учащается, руки начинают дирижировать и он улетает в недра звука, в глубины космоса...

— Паш, не могли бы потише, а? — попросил строго, но тихо Аркадий.

— Ах, да, простите... — ответил Пасьонов, — доброй ночи.

Дверь случайно захлопнулась прям перед носом Аркадия и он немного подумав на месте, мирно отправился восвояси.

А Пасьонов остался в своей комнате, достаточно маленькой, но минималистически уютной: Сама квартира его хозяев была ещё наследством дедушки Аркадия с культовыми коврами на стенах и старинными кожаными креслами и коричневыми шкафами и бюро, довоенными пейзажными картинами, и ремонт не был сделан ещё с его времён, а что-то менять 50-летние супруги вовсе не имели желания и сил. Но они разрешили Пасьонову за свой счёт сделать косметический ремонт в своей комнате. И теперь его комнату населило новое поколение мебели: синенькое маленькое креслице, в котором он любит читать по вечерам после работы, письменный стол, заваленный книгами и черновыми работами произведений, которые он хотел наконец отправить в какое-нибудь издательство, но из-за основной работы к этому он так и не приступает на протяжении двух месяцев; окно со шторами и несколько незначительных незаметных картин масляными красками, купленные на рынке чисто по порыву души. Никогда в его комнате не было телевизора или радио. Он не переносил его, как аллергики не переносят кошек или пыль. Он считал, что телевизор — несортированная помойка всякой ненужной информации, создающая шум и беспорядок в голове. Ему в сто раз приятнее было узнавать о новостях в тех же газетах, выбирать интересующие его места и статьи в тишине, а не слушать и смотреть то, что запрограммируют телережиссёры.

Но в последнее время Пасьонов не читал. Он усердно бился над следующим, седьмым изданием газеты «Литературная правда» и её статьями. В этой газете, помимо новостей литературы обозревается и общественно-политическая деятельность страны, что иногда приводит Пасьонова в тупик. Когда ему задают написать статьи о политике, он, пытаясь написать хоть что-то, толком ничего и не пишет, впоследствии отказывается от этого ввиду своей аполитичности, из-за чего теряет, хоть и не большую, но всё же долю своей заработной платы.

Во время написания статей он проявлял ко всей своей работе ужасающую апатию и негодование. Эти смешанные чувства, в особенности проявляющиеся ночью при усталости, манящей скорее закрыть глаза и забыться от этой жестокой и требовательной работы, не дают ему покоя. Его душа требовала создания художественной литературы, художественных очерков или даже стихотворений, но его профессия подразумевала писать в публицистическом стиле, загоняющем Пасьонова в рамки, и извещать невинных читателей — как он считал — о никому не нужных новостях, только засоряющих разум. К тому же каждый Божий день, занимался ли он написанием материала для газеты или вовсе находился не дома, ему звонили и писали из редакции и постоянно спрашивали о готовности статей и процессе работы, что порядком начинало ему надоедать и сводить с ума. Но сколько бы он не проявлял ненависти к работе, сколько бы не проклинал её, он всё равно осознавал и терзался тем, что это единственный источник его заработка и если не сделать заданные статьи, не на что будет жить...

III

«Дорогой Павел, я всё конечно понимаю, творческая работа, но такие же творческие люди сейчас могут остаться без новостей о нашем творчестве, и понимаете ли, только из-за вас. Так что уж давайте, посерьёзней к этому отнеситесь, если хотите в этом месяце надбавку... Вы поняли, Павел Маратович? Павел? Павел!»

— Паша! Выруби ты свой будильник, встаёшь ни свет не заря, спать мешаешь! — услышал он за стенкой рёв сонного Аркадия и, вскочив, выключил звонок. Оказывается, выпускающий редактор только снился...

На будильнике 7 часов утра. 20 мая. Взяв, по обыкновению, свёрток районной газеты, он вернулся в комнату, не предвещая ничего интересного...

Как вдруг. На втором листе газеты достаточно большим жирным шрифтом было написано в правой части небольшой колонкой, обведённой в зелёную рамку:

В театре на Суворовской площади 20 мая в 19:00 пройдёт показ начинающих актёров театральной студии им. Рыжёва. Будут разыгрываться отрывки из пьес Шекспира, Гоголя и Чехова. Вход свободный.

«О! Надо обязательно сходить. Уже сегодня!», — сказал аж вслух Пасьонов. Ему просто необходимо было куда-то вновь уйти, развлечься, несмотря на обилие работы. «Насыщусь художественным мастерством и актёрским искусством, вернусь домой и всё докончу», — решил Пасьонов.

IV

Выйдя из дому при всём параде, как подобает литератору, подражателю великим людям из величайших, вновь во фраке и белой манишке, размахивая полами по майскому ветру, Пасьонов с лёгкой походкой устремился в театр. Оставалось уже полчаса до начала.

Смеркалось. Подчас он чувствовал себя как-то скованно и неуютно в этом строгом костюме. Он постоянно смотрел на себя в отражении витрин, думал над тем, что не сегодня так завтра какой-нибудь прохожий в нетрезвом виде отзовётся о его прикиде не очень культурно...

Подойдя к театру, он увидел афишу с фотографиями актёров из того самого кружка имени Рыжёва и прочёл их подписанные фамилии: «Корпатова А., Светляков П. Укилов В., Антулова М. и другие». «Хм! Антулова... красивая фамилия. Но лица так и не разглядишь здесь...», -подумал он и прошёл внутрь театра.

Как только он вошёл, его вдруг сразу охватила духота до такой степени, что он стал за секунду красным как светофор; люди толпились и старались вместить обилие плащей и лёгких ветровок на две скудненькие напольные вешалки, но иногда у них это не получалось, и одежда вынуждена была падать и лежать на холодном полу, никак, причём, не пачкаясь, так как полы мыли в этом театре отлично, да и дороги в тот вечер были сухими.

Пасьонов почуял себя, как говорится, в своей тарелке, в своём кругу людей, чей дух — дух своих людей, ценящих искусство, может быть также и музыку, и литературу, и актёрское мастерство, стремящихся к возвышенным ценностям и высшему смыслу жизни — этот дух наполнял всё пространство театра. И его одеяние не так стесняло уже его, и галстук не душил, как это было на улице. Он всем своим нутром погрузился в общество почитающих творческую деятельность и уже ничто не могло его смутить или испугать. Он нашёл себя и с подлинным «я» идёт дальше.

Вот, он уже прошёл основной зал. Старомодные угловые светильники на стенах коридора приятно извлекали нежный уютный свет, отражаясь на бежевых стенах, красная ковровая дорожка вела в зал поменьше. Там и будет происходить показ.

Прозвенел третий колокольчик. Свет в достаточно маленьком зрительном зале примерно на 70 мест погас. «Отрывок из комедии Чехова „Чайка". В ролях: Анна Потаповна, Борис Закоряев, Иван Новиков. Поддержим артистов!» — выкрикнул режиссёр театральных групп сидя с листочком на первых рядах и весь зал заполнился волной аплодисментов. Красный махровый занавес медленно-медленно раскрывался, всё больше и больше показывая сцену в ослепительно белом фоне.

«в ролях: Анна Валяева, Ульяна Свинович, Василий Укилов, явление первое, «Ревизор», — слышалось вновь знакомым порядочным голосом.

«в ролях: Ксения Верницкая, Дмитрий Васильев, Мария Антулова...»

«Антулова! Сейчас увидим, кто такая Антулова.», — подумал Пасьонов, устремив всё внимание на сцену.

Из-за кулис вышла миловидная девушка в бархатном розовом платье. Он сразу вспомнил знакомые черты, что были на афише. Что-то в ней было такое, что сразу поразило Пасьонова до глубины души. На протяжении всего явления она играла роль возмущённой негодующей барышни, звонко стуча каблуками о сцену. В Пасьонове что-то ёкнуло при втором явлении, когда вновь назвали её мелодичную фамилию. Вот, она вновь появляется на сцене, но уже в другом одеянии — в чёрном платье — и играет женщину, дом которой продали её родственники и она, мало того, ещё и приехала из другого города овдовевшей. На третьем и четвёртом появлении её на сцене она играла разные, совершенно противоположные чувства — буквально в пять минут по сценарию сменялось настроение героини несколько раз за 5 минут от плача до смеха, и хоть и видна была её напряжённость от нелёгкой задачи, нехваток опыта в актёрском мастерстве, всё равно она поражала сердца истинных ценителей искусства и в особенности Пасьонова. Он смотрел на её, будто бы совсем искренние страдания и переживания, смех и веселье, и всё гадал без перерыва, положив руку на подбородок и нахмурив брови, кто же она на самом деле? Кем она может явиться ему в жизни: той ли негодующей и одновременно восторженной девицей в розовом платьице или устоявшейся опытной барышней в чёрном, беспокойно скорбящая о погибшем муже? Это было также неизвестно, как если бы он переписывался бы с человеком, которого никогда не видал в живую.

Загадочность Антуловой ещё больше завлекала и манила к себе душу Пасьонова. Он во что бы то не стало решил дать ей о себе знать...

V

Театральный показ уже подходил к концу. Всех актёров вызвали на сцену показаться перед зрителями и искупаться в бурных аплодисментах и мужских грубых выкриках «Браво!».

Прямиком к чёрным туфлям Антуловой тёмный силуэт бросил завёрнутый несколько раз клочок бумаги с запиской, удостоверился, что она заметила и сразу исчез.

«Приветствую тебя, Мария! Ты вовсе не знаешь меня, но я уже успел с тобой познакомится сегодняшним вечером. Я восхищён твоей игрой, ни одна актриса так сильно не заинтересовывала меня. И я, как человек ценящий искусство и творческую деятельность, как человек, который тоже живёт искусством, питаю чисто человеческое уважение к тебе, Мария...

Твой поклонник

Твой доброжелатель,

с ул. Селезнёвской д. 4 кв. 218,

Пасьонов П.»

Мария не знала что и думать. Впервые за столько лет актёрства в кружке она ни разу не получала ни единой записки с признаньем. Это её завлекало и в то же время настораживало... Она шла в гримерную и перечитывала письмо, всматриваясь в почерк, в каждую завитушку буковок, в каждый кружок, и они чем-то отличались от обычного почерка. Чернила были чёрными, манера письма резкая и отточенная, что могло дать понять Антуловой, что писали перьевой ручкой. «Редкий случай...» — сорвалось у неё с уст. В верхнем углу записки была нарисована обведённая в круг веточка терновника, на котором были чётко видны его острые шипы. Антулова совершенно потерялась и смешалась, вовсе не поняла, как кто-то может ею интересоваться и восхищаться... Она положила записку в сумку свою, никому не показывая, и благодарила Бога за то, что каким-то чудом никто не заметил из её подруг эту записку — ни на сцене, ни в гримерной.

Дома она раз за разом прочитывала эту записку вдумчиво и наблюдательно, смотря на каждое слово, пытаясь найти какой-то скрытый смысл, и даже пытаясь разглядеть в поклоннике своём черты его характера. «Наверняка он зачеркнул «твой поклонник», но оставил так, чтоб можно было прочесть, чтобы я что-нибудь поняла в нём. Но что?

Наверное, чтобы я не сильно обольщалась и не видела в нём такого уж ярого «поклонника»! Так и есть. Что же это? Он оставил адрес. Наверное, он надеется на мой ответ. Так и есть. Что ж... Ну если он такой же творческий человек, как и я, то почему бы и не написать, а? ну всё, решила», — размышляла таким образом Мария. Но в глубине души сидело какое-то гложущее беспокойство. «Неужели он мне так доверяет, что готов с первого же взгляда доверить мне свой адрес, свои данные? Ну ладно, значит добродушный и открытый человек...»

Пасьонов пришёл домой необычайно поздно, нежели в прошлый день. Он растягивал дорогу до квартиры, наслаждаясь июньским свежим воздухом Москвы, необычайным веселящим блеском улицы после прошедшего майского ливня, пока она был в театре; смотрел на тёплый свет фонарей, под которым виднелся лёгкий молочный туманец, и был полон энергии и радости, а перед глазами всплывали театральные сцены; голос Антуловой, то серьёзный и требующий, то нежный и трогательный, завлекал всё больше и больше всё существо Пасьонова, подчиняя его себе. Он питал большую надежду, что на этот раз у него всё получится, что она обязательно ответит на его записку и они уже буквально через два дня встретятся и хоть она и не влюбится в него, для него уже было чрезвычайным счастьем просто любить...

До Антуловой у него было не так много дам сердца, а к последней он испытывал нежные чувства аж целый год назад, после чего он не мог совершенно смотреть на девушек, как на возлюбленных. Он, бывало, засмотрится на какую-нибудь восхитительную девчонку, будь то на улице или в заведениях, но его сердце ничего не почувствует, ничего не скажет в ответ, оно холодно отвернётся от девушки, и Пасьонову придётся тоже покорно отвести взгляд и думать уже совершенно о другом. Сердце его отказывалось работать в этом направлении и целый год он провёл в одиночестве со своей лишь любимой литературой и привычной компанией друзей из бывшего колледжа. И вот, спустя этот длительный период он вновь эмоционально воскрес, в его пасмурное нутро проник луч солнца и осветил его мрачную келью. Он был счастлив уже только из-за возможности чувствовать что-то светлое и приятное, нежели безразличие и апатию, как это бывало частенько на протяжении всего года затишья.

Теперь, дойдя наконец до квартиры и закрывшись в комнате в 11 часов вечера, он ещё долго не мог заснуть. Пасьонов сел в кресло, взял как ни в чём не бывало в руки книгу, прочёл несколько абзацев, ничего не понял, ибо состояние его уже не предвещало какой-то умственной деятельности, и через несколько минут он задремал — счастливый и беззаботный...

А пока Пасьонов дремал и вливался в крепкий сон, Антулова уже писала ему письмо. Она думала, что Пасьонов — большая находка среди циничных и алчных людей, ни ценящих искусство ни на грамм. Все кто её окружал, так или иначе забыли, например, что такое настоящая музыка — музыка, которая не состоит из одного сквернословия, пошлостей и банальной брехни, музыка, которая возвышает человека над животным, музыка, которую можно назвать искусством; они забыли вообще что такое настоящее искусство. Некоторые из её знакомых имеют на уме лишь бутылку коньяка и веселье в пьяном угаре, кто-то вовсе ничего не имеет на уме и живёт по общественным стандартам, вливаясь в серое общество. Смотришь на этого человека и создаётся ощущение пустоты на месте этого человека — ничего живого и интересного, берущего хоть капельку за душу. Типичный человек — и больше ничего...

Так вот Пасьонов был особенным. С первых строк, с первого появления в жизни Марии он показал себя интересной неиспорченной личностью, а главное творческой.

«Будь что будет!» — подсознательно решила она.

VI

Ранним вечером следующего дня Пасьонов пришёл домой из редакции «Литературной правды» весь разбитый, напряжённый и уставший. Голова не справлялась с наплывшими проблемами и защищалась знакомой ему ненавистью ко всему; голос начальника звучал поминутно тут и там. Он всё вспоминал сегодняшний скандал и перед ним, как на экране, всплывала картина.

— Павел Маратович, добрый день, вас вызывают к главному редактору, — сказал один из работников, как только Пасьонов вошёл в редакцию.

— Да, а по какому вопросу? — спросил Пасьонов, как ни в чём не бывало.

— Пройдёмте.

Его привели в знакомое каждому в этой компании место, в котором сейчас он побывает в первый раз, не считая дня приёма на работу. Кабинет выпускающего редактора наводил какую-то несуразную панику среди рабочих, которую никогда не понимал Пасьонов. Он никого не боялся, как и не боялся проблем, ибо считал их просто-напросто частью жизни, одним из составляющих судьбы. Именно в страданиях и проблемах растёт душа — считал он. К тому же, чем больше страданий познает писатель, тем больше он может воплотить сюжетов в свои произведения. Но он придерживался таким умозаключениям лишь в теории, никогда ещё он не видел и не проходил реальных проблем и лишений.

Только сейчас он вспомнил, что вчера вечером так и не сделал заданные статьи, а сегодня уже был день сдачи материалов газеты в печать. Холодный пот прошёл по его лбу, внутри сделалось дурно. Такое состояние испытывает совестливый человек, когда полностью осознаёт свою оплошность, но, увы, уже ничего не может с нею поделать или как-то исправить. «Чёрт возьми!» — прошептал неосознанно Пасьонов, как только подошёл к двери, открывающей дорогу к настоящим испытаниям ещё не совсем ответственных юных работников. Стыд за халатность свою быстро сменился ненавистью и апатией ко всему делу журналистики, где заставляют на половину творческую работу совершать в кратчайшие сроки.

— Ну-с, здравствуйте, Пасьонов. — заговорил с некоторой злорадной насмешкой и грустным вздохом выпускающий редактор Николай Федорович Войченко при входе Пасьонова в его довольно просторный светлый кабинет, где кроме стола, стоящего вдоль стены и одного шкафа напротив ничего не было.

— Вы понимаете, зачем я вас привёл сюда?

— Понимаю...

— Так вот, скажите мне, как нам с вами быть. Вы вообще понимаете, что вы подводите коллектив!? — повышал он голос на Пасьонова, говоря скороговоркой, — Вы понимаете, юноша, тут вам не журнал «Мурзилка»! Каждую неделю, в понедельник необходим готовый материал, чтобы сдать в печать, почему вы так на нас плюёте? Почему вы — тут он закашлял, — почему вы... Не отвечаете на звонки и сообщения!? Почему, я спрашиваю!? Почему. Вы. Не написали те статьи, которые вам велели сделать? Отвечайте!

— Я... — собираясь с мыслями и набирая воздух, начал Пасьонов, — Вы почему на меня так орёте? Я что, так не заменим? Я более чем уверен, что вы отдали материал в печать, за меня сделали мою работу другие журналисты. Но, да. Говорю не о том. А дело вот в чём. Я...

— Да уж, постарайтесь говорить о том! — немного поспокойнее, даже жалобно, перебил редактор Войченко.

— Я не могу делать эту работу в срок. Вы слишком защемляете мои способности! Я мог бы вам статей сто начеркать, если ваши работники или вы сами мне не звонили каждый час. Да и в принципе! Я не публицист! Я понял, что это не моё дело. Душа требует настоящего искусства, а не ваших паршивых, никому не нужных новостей!

— То есть как это... — немного смутился редактор, нахмурив брови, молниеносно встал и выговорил страшно:

— Тогда что вы здесь делаете вообще, Пасьонов! Убирайтесь от сюда! Вы уволены! — зарычал он.

— И пойду! И буду счастлив уйти от вас, зверя неотёсанного, — прошипел с едкой злостью и быстро вышел, захлопнув дверь так, что штукатурка над ней осыпалась. Бешено выйдя из здания редакции, он шагнул на улицу с каким-то пугающим облегчением и предвидением больших сложностей дальнейшего жизни.

Пасьонов понял на всю жизнь свою, что ему не суждено вернуться в журналистику. До нынешнего дня он работал в ней уже больше года, и только сейчас сосуд терпения и душевных страданий лопнул. Он понял, что его жизнь принадлежит исключительно художественной литературе и искусству слова, а все прежние попытки и рвения идти в ногу с миром и быть полезным средствам массовой информации оказались вредны ему самому. Нынешние СМИ казались ему грязными и забросанными всякой дрянью и враньём, тысячами мнений, от которых толку — как он всецело считал — круглый нуль.

Он подражал своим кумирам литературной деятельности из золотого и серебряного века поэзии и прозы, желал такой же жизни, жизни в которой всю свою энергию, всю душевную силу и мощь он будет отдавать на благо одной литературы, в которой обязательно найдёт единомышленников и будет жить хоть и в бедности, зато счастливо, занимаясь делом всей жизни и наплюёт на то, что половина населения страны вообще не берёт книг в руки.

Он всю дорогу до дома строил планы на нынешнее и будущее. Ему представлялись как на яву походы в разные издательства, разговоры с редактором о его написанных произведениях, собрания в союзе писателей, обсуждение новых романов и критика на новоиспечённых писателей, только что прибывших на эту непростую стезю... Он был одержим литературой, настолько, что описывая это, автору сего произведения становится уже немного не по себе... Он даже думал над смертью своей, предполагая скончаться как-нибудь по-геройски за возлюбленную музу или за честь и справедливость...

Зайдя мимолётом в прессу, посмотреть журналы, в которые можно будет отправить свои рукописи, Пасьонов ещё раз доказал себе засорённость и излишнее изложение новостей нынешних СМИ.

«Капитан полиции из С — ного района в свой выходной задержал грабителя». — И что? Похвастались, называется... — думал он.

«В городе и в округе отметили День Победы» — а я что, в танке сижу? — возражал про себя Пасьонов.

«И так на каждом шагу... Ерунда, да и только», — думал Пасьонов и решил во что бы то ни стало не возвращаться туда, где пишут всякий вздор и думают, что это действительно кому-нибудь будет интересно и полезно.

VII

На следующее пасмурное утро, свободный от работы Пасьонов, заглянув в почтовый ящик, кроме ежедневной пресловутой районной газеты, от которой откровенно говоря его уже маленько подташнивало, увидел скромный белый конвертик на его имя... В верхнем углу его был подписан адресант:

«От: Антуловой Марии»

«Антулова!» — воскликнул он; перед ним быстренько пробежал её миленький образ в розовом бархатном платье, что-то опустилось в его груди, и он взволнованно побежал в свою комнату, скорее раскрыть письмо.

«Что ж, зачёркнутый мой поклонник, здравствуй! Ты такой интересный. Начиная даже с того, что записка твоя была написана перьевой ручкой и заканчивая какой-то колючей веточкой, обведённой в кружок в её уголке... Всё это меня, честно говоря, заинтриговало. А тот факт, что ты тоже любишь искусство и такой же творческий человек как я, сразил меня наповал! Сам же понимаешь, таких людей всё меньше и меньше...

Расскажи о себе подробней, чтобы я могла быть уверена, что ту записку написал не мошенник для дальнейшего сбора информации обо мне, а настоящий человек, которого зовут Пасьонов... да и как же тебя по имени? Буду ждать твоего ответа. До скорого!

P.S. — и если не сложно вложи свою фотографию, чтобы я хоть как-то имела представление о том, к кому пишу письма.

Антулова М.»

Он с благодатью на сердце вновь вспоминал сцены театра, где она, то ли сердитая и требовательная, то ли меланхоличная и ранимая, вживалась в свои роли, вспомнил, как гадал, кем она является на самом деле, в жизни. Как только он прочитал письмо, в его голове начал по маленьким кусочкам собираться пазл образа Антуловой, но одного письма и театра было недостаточно — и так, совсем немного отдавшись чувству, он сразу же сел за ответное письмо. Он не думал ровным счётом ни о чём: ни о том, как заворожить ещё больше Марию, ни о том, как бы подобрать по приличней и интересней слова — его душа взялась за эту работу, она открывалась постепенно на распашку, да так, что письмо было написано на одном дыхании, без единого исправления.

«Здравствуй, Мария! Как же я несказанно рад, что ты не проигнорировала мою записку в театре, что ты отозвалась и нашла время написать мне ответное письмо! Теперь, после того, как я расскажу о себе во всех подробностях и отправлю фотографию, всецело надеюсь, что переписка наша продолжится и мы будем друг другу, так сказать, своеобразными друзьями по переписке!

Меня зовут Павлом, мне 20 лет, родился я в Петербурге, но в 16 лет переехал в Москву обучаться журналистике. Живу по сей день здесь, никуда не переезжая, и с уверенностью могу сказать о том, что город сей мне ужасно надоел. А всё потому, что тянет с каждым годом всё больше и больше в Петербург — родной культурный город, где живут родственники и овдовевшая мать... О Петербург! Великое же ты творение Петра! Какие колонны, величавые дома 19 века, а чего стоит твой Невский проспект! Но что-то я не о том... Мне было 15 лет, когда отца не стало. Понимая, что на одну зарплату мамы мы вместе с моей младшей 7-летней сестрёнкой не проживём долгое время, я поставил себе цель — во что бы то ни стало поступить на бюджетную основу в колледж, чтобы не обременять свою семью.

Оставалось 2 месяца до экзаменов, я проводил все дни за учебниками и книгами, учил находу, пока шёл из школы домой и обратно. Видя мои старания, мама моя однажды, сев со мною рядом, сказала: «С твоими стараньями и до Москвы недалеко! Смотри, Паш, если сдашь экзамены на отлично, отправлю тебя в Москву... Эх, только на тебя одного надежда осталась, Паша!» — с горькими слезами и гордостью за меня прошептала она и обняла меня... После этого я стал готовиться ещё сильнее. Просиживал в мрачной маленькой комнате за столом целыми ночами. Иногда нервы не выдерживали и я однажды даже отрубился в очереди на кассе...

Я сдал экзамены. На отлично. Так сильно я ещё никогда не ощущал себя счастливым. Меня отправили в Москву в самый лучший колледж журналистики учиться бесплатно. Помимо колледжа я работал в кофейне по выходным и вечерам, подрабатывал корректором в районной газете, и жил в общем-то не плохо на 30 тысяч в месяц, за общежитие платя копейки, и отправлял матери треть заработка. На оставшиеся деньги мне кроме пищи ничего и не было нужно...

Теперь, проучившись в колледже 4 года, я целых полгода работал до вчерашнего дня в газете «Литературная правда». И вот вчера моя карьера журналиста обвалилась в пух и прах, меня уволили из-за несделанных статей, а я и не жалею теперь. Работать в газете — это сплошная нервотрёпка для меня и я осознал только буквально вчера, что я вовсе не журналист, хоть и платят там на ровне с начинающим юристом... Да не в деньгах дело! Какая-то пелена слетела с моих глаз... Зато я писатель. Я художественный писатель и я вижу в этом моё истинное призвание. Библиотекарь, знакомый мне, ещё в Петербурге говорил, что мне нужно развиваться в этой сфере, что у меня есть явный талант. И я, во что бы то не стало буду развиваться в этом, ибо это приносит мне действительное счастье...

Я надеюсь, что ты, Мария, примешь меня за настоящего человека и не будешь бояться писать мне.

Твой доброжелатель,

Пасьонов П.»

VIII

Тем временем Пасьонов решился просмотреть, собрать и отредактировать свои произведения, чтобы потом отправить их в разные издательства.

Резвый стук клавиатуры наполнял всю его комнату. Он постоянно представлял как редактор будет читать его рукописи, какие ошибки он мог бы найти, к чему бы мог придраться его редакторский пафос и получалось у Пасьонова это довольно неплохо — так, что он тщательно просматривал каждое словцо, каждое предложение и очень часто дополнял или заменял фрагменты текста.

Иногда он даже удивлялся гробовой тишиной, царящей в его комнате, что никто его не донимал и не звонил каждые два часа. Он открыл окно настежь и вдыхал дождливый свежий воздух, который давно не залетал в его мрачную комнату.

Работа была закончена в одиннадцатом часу вечера. Все его три произведения на 150, 200 и 50 страниц с лишком были отшлифованы и откорректированы до запятой. Пасьонов изнутри заискрился знакомой всем писателям и деятелям искусства радостью творчества и облегченностью после законченной работы. Хоть и спина его болела от долгого сидения, душа его была довольна и сыта созданию художественной литературой, которая подвластна только его авторской мысли и воображению, какому, если постараться, не было и никогда не будет границ; никакие газетные слоги и злые выпускающие редакторы уже не станут следить за стилистикой текста, никто не будет ругать его за излишнее описание или несоответствие заданного сюжета статей...

Тем временем Антулова уже заглянула в свой почтовый ящик и нашла долгожданное письмо от своего неизвестного поклонника. Она читала с большим интересом, снова всматриваясь в каждое словцо, в особенности почерка и особенностью речи адресанта, которая отличалась от повседневной, своей будто бы наигранной красотой, чрезвычайным сентиментализмом и чувственностью. Она не знала что именно являлось таким резким отличием, но ясно определила для себя это их завлекающее её действие.

«Так вот ты какой! Да ещё и красивый, солидный... Ух, неужели всё то, о чём я мечтала! И творчество, и литература! Боже мой... Мечты всё таки время от времени сбываются!» — беспамятно воскликнула она себе самой в своей одинокой комнате и сразу насторожилась, прикрыв свой милый ротик нежной рукой. — «Не услышали ль родители?»

«Что ж, напишем и о себе что-нибудь», — подумала она и начала аккуратно писать о своей жизни.

IX

Мария и Пасьонов жили в двенадцати станциях метро друг от друга, поэтому уже в следующий полдень за обедом он читал второе письмо своей возлюбленной.

«Приветствую тебя, Павел. Ты такой замечательный! Узнав о тебе хоть и не всё, но хотя бы часть, я уже могу считать, что нашла наконец единомышленника. Я вот тоже сочиняю стихи, и если я найду их в своём откровенном беспорядке, я вышлю тебе их сразу же. Будет очень интересно прочитать твоё мнение о них. Теперь обо мне.

Мне 18 лет, я, как ты уже знаешь, занимаюсь в театральном кружке им. Рыжёва, (Рыжёв Анатолий — это наш режиссёр, ты его видел, он выкрикивал наши имена и названия постановок), учусь в театральном институте, живу пока что в доме родителей, но это для меня наоборот хорошо. И да, я московская мадама! Но всё равно я тоже безума от Питера! Я была там наверное раз шесть, если не вру. Я давно мечтала о друге, который будет разделять мои интересы и стремления к творчеству, и, кажется, моё чутьё подсказывает мне, что я нашла своего идеала!.. Конечно, мы не видели друг друга с глазу на глаз, ты хоть и видел меня со сцены, но я то узрела лишь твой силуэт в толпе зрителей да одну лишь фотографию и поэтому ещё рано делать поспешные выводы. Но ты...

Что ж, а что насчёт твоих работ? Пришлёшь мне парочку своих произведений? Очень хочется прочесть их, может быть мне откроется потайная дверь твоей души и я буду спать спокойно! Но сейчас одолевает меня какая-то тревога... Не понимаю себя.

Но главное, что я считаю самым удивительным, мы всё ещё с тобой переписываемся по бумажным письмам и не переходим на телефон! Для кого-то может это показаться странным и глупым... Но я за! Не думала, что когда-нибудь буду иметь практику писать кому-то такие письма, век технологий всё-таки... Но мне нравится!

Ладно, друг мой, мне пора спать, жду твоих работ и напиши, что тебе ещё нравится и чем ты занимаешься помимо литературы?

Антулова М.»

«Я ей понравился», — крутилось в голове у Пасьонова. Полное погружение в художественную литературу в последние дни за счёт увольнения из газеты, влюблённость в Антулову — всё это делало из Пасьонова сентиментального романтика с каждым днём всё сильней и сильней. Он даже начал писать стихи, но не те ругательства под рифму, какие были написаны с полуживым рассудком в три часа ночи во время работы над статьями, а стихи светлые и переполненные любовной негой; произошло существенное изменение его стиля: если раньше он писал в стиле реализма, утрируя свои трудности в журналистике и относительной бедности из-за маленькой зарплаты, описывая свою жизнь в судьбах своих героев-страдальцев, подражая тем самым Достоевскому, теперь он стремится изображать самые светлые и высшие чувства самыми лиричными словами, на какие хватало словарного запаса, подражая самому Пушкину.

Пасьонов видел в своей влюблённости лишь счастье и ни малейшей тревоги или сомнений не вызвалось у него в душе — он не представлял и даже не задумывался о том, что всё может порушиться в один миг, для него такого развития событий попросту не существовало. Он наивно верил всем словам своей возлюбленной, верил тому, что он понравился ей, заинтересовал её. Но, что все эти слова могли быть лишь мимолётным видением, лучом солнца в пасмурную погоду, солнечным зайчиком прыгнувшим внезапно на стену и также проворно ускользнувшим за мгновение — что все эти слова могли быть сказанными просто из-за порыва юношеских эмоций — он не воспринимал этого. Его влюблённому разуму этот факт казался непостижимым... Он был просто по-детски счастлив.

X

Пасьонов решился отправить запрос на приём к литературному консультанту и, когда запрос был принят, он незамедлительно отправил по почте рукописи и стал ждать звонка на приём. Его предчувствия о предстоящем разговоре с консультантом были двояки, но это не мешало ему продолжать писать другие произведения и переписываться с Антуловой. Последнее письмо, которое он ей написал в порыве ночного воспаления сентиментальности, сидя в уютной кухне своей квартиры, и попивая горьковатый кофе со сгущёнкой, он отправил только на следующий день.

«Доброго времени суток, Машенька! Искренне надеюсь, что у вас всё благополучно в семье и вообще... У меня всё как никогда лучше — чувствую себя так, будто начал жить только с той секунды, когда увидел вас. Искра самой жизни сверкнула в моей душе и теперь около зажжённого костра я сижу по ночам и отогреваю своё оледеневшее ещё год назад сердце... Это изумительно!

Но обо всём по порядку. Вы просили меня рассказать о том, что мне нравится кроме литературы? Что ж с удовольствием опишу.

Мне нравится, как вы уже знаете, Петербург с его особым культурным духом, боготворящим искусство, и подчиняющим его полностью себе, создавая свой особенный образ. Вот почему упоминая Петербург, мы сразу представляем его богатейшую культуру, в особенности культуру золотого века литературы — 19 века, который прославился своими величайшими поэтами и писателями, описывавшие этот великий и могучий город. Теперь призраки этих деятелей искусства бродят по закоулкам и чёрным дворам города и наводят эту страшную и бедную для некоторых атмосферу. Но лишь стоит приглядеться и вы найдёте в этом уют и обитель возвышенных ценностей жизни, пищу для души. Вы всё это непременно знаете и понимаете! Как я рад, как я рад...

Помимо всего прочего мне нравятся летние походы в компании, посиделки около костра, культовые песни на гитаре, которые поют уже не одно поколение, мне нравится эта беззаботная юношеская атмосфера, творящаяся средь компании старых друзей, ощущение умиротворённости с природой. Возьму я гитару, и сыграю своим родственным душам что-нибудь необычайно тревожное, но лёгкое в конце, пока искры взлетающие в небо из костра не издадут блаженный треск и не известят о конце композиции. Тогда то и чувствуешь жизнь в самом полном её понимании.

Нравится мне ночная метель в январскую пору, когда перспектива дороги наполняется мутной бело-оранжевой дымкой и всё вокруг обретает сказочную форму. Я иду по такой дороге, словно в тумане, и такая погода выражает моё истинное внутреннее душевное состояние, закрытое от общества...

Что ж, надеюсь, я вас не утомил своей литературной болтовнёй... Высылаю вам одно из моих произведений «Малиновые облака» и прошу вас напишите всё, что думаете по его поводу.
Ваш искренний сердечный друг,

Пасьонов П.»

Антулову пуще прежних заворожило это письмо своей красотой и душевностью, а рассказ «Малиновые облака» вовсе сразил её предубеждения о нём. «Он идеален!» — воскликнула вновь она посреди комнаты своей. Но она немного не поняла, почему же он вдруг начал называть её на «вы», когда она в свободной форме с ним обращалась на «ты»... Впрочем это было для неё уже не так важно. В её приоритетах было как можно поскорее встретиться со своим внезапно возникшим другом по переписке и окончательно узнать кто он таков в жизни. И вдруг она снова засомневалась в своих высказываниях об его идеальности, вспомнив, что ни разу так и не видела его в живую... «А вдруг это действительно какой-нибудь мошенник или ещё хуже маньяк!» — подумала Мария и решила в следующем письме быть аккуратней и бдительней.

XI

Прозвенел звонок. Пасьонов бегом, с замиранием сердца, пустился к телефону. Наконец-то позвонил литературный агент, и Пасьонов записался на близжайшую дату. 3 июня в 14:30. Он записал эту знаменательную дату и приклеил листочек на стенку над столом.

«Уже через 3 дня вынесут приговор о моём творчестве настоящие литераторы, разбирающиеся в своём деле! Они должны быть в восторге, я уверен», — думал он с блестящими от надежды и предчувствия глазами.

Он уже высылал своей матери свои рукописи, ещё в то время как только-только было написано последнее им слово, на что та малословно, хоть и с пылом, написала о его таланте и о том, что написано очень красиво. Но Пасьонову нужна была критика от настоящих мастеров, не важно обругают они его или восхитятся его твореньям.

Антулова тоже, как только прочитала его «Малиновые облака», начеркала о нём лишь несколько поверхностных строк. Но Пасьонов безусловно понимал, что она не критик, и не сможет написать более.

«Привет, Павел Пасьонов! Имя и фамилия твои точно говорят о твоём статусе писателя, это я заметила сразу. Но прочитав твоё произведение, я была просто потрясена! Это изумительно красиво! Продолжай писать в том же духе, я думаю (хотя мало в этом понимаю), что это должны принять и напечатать. Буду держать за тебя кулачки! А теперь, я должна тоже о себе кое-что рассказать.

Родилась я в Москве. Ничего особенного я не могу рассказать о своём детстве и подростковом возрасте. Оно было такое же как и у всех московских девочек. Была первая влюблённость, от которой осталось лишь мутное воспоминание как о ни чем не примечательном жизненном опыте. Но совсем недавно, ещё до тебя произошло происшествие, от которого до сих пор ноет душа.

Мне так грустно бывает порой и непонятно, почему тот, кто мне нравится так жестоко меня игнорирует... У нас недели две тому назад был показ постановок нашей старшей группы, группы средней и труппы, приезжавшей по контракту. Во время общей репетиции паренёк из приезжих, который по виду не казался таким уж и взрослым, хотя ему, как оказалось потом было уже 25, проявлял ко мне внимание. Мы не могли наболтаться, а когда была репетиция средней группы, мы всю постановку смеялись и придумывали разные шутки над актёрами... Эх, и здорово же было! Только вот закончилось представление и хоть он и дал мне свой телефон, я ещё ни разу с тех пор даже не слышала его голоса! Звоню-звоню... Не отвечает никогда. А он было мне понравился... Ну да ничего, скоро это должно пройти.

Всего тебе доброго! Расскажи в следующем письме, свободен ли ты в эти выходные? Может сможем встретиться и я хоть увижу тебя.

Антулова М.»

Пасьонов был вне себя от счастья от её предложения встретиться. Он уже был на пике всевозможной радости от того только, что имеет возможность переписываться с той, которая запала в его душу. Он снова, как только прочитал последнее слово, не задумываясь сел за стол и начал писать...

«Здравствуй, Мария! Ты не представляешь, как я рад тому, что мы можем встретимся! Я даже и думать не мог о встрече, для меня твои письма — уже благостное ложе, в котором я растворяюсь при первом же слове твоего послания. По поводу того паренька, который игнорирует тебя — забудь его, он не стоит и мизинца твоего миленького! Не стоит тратить в пустую время на тех, кто уже показывает себя с самой худшей стороны. Ежели он был настоящий мужчина, он бы сказал тебе всё прямо и чётко, не тая. А так, он раскрывает свою трусость и нерешимость. Всё пройдёт, Машенька, всё пройдёт.

А у меня вот до тебя была одна девочка, да не стало её, ушла от меня, ничего не сказав... И целый год я вынужден был скатываться на эмоциональное дно. Это были странные, чуждые солнцу дни, когда кроме забитости на работе и нехватки времени на написание произведений, которые так и просились из души вырваться на бумагу, были и недельные недосыпы, и нервные срывы, и друзья на выходных как назло были все либо заняты, либо в отъезде; и ощущение близости смерти, будто поджидает она меня то сзади, то сбоку. И своим ментальным здоровьем я жертвовал, чтобы продлить эти и так бессмысленные дни моего существования... И представь... Если бы тебя не занесло на мою дорогу, если бы тебя не было вовсе, я бы и не смог ответить, зачем я живу. Теперь у меня есть ответ. Теперь у меня есть стимул не застрелиться в конце концов, не сброситься с третьего этажа от этих сплошных мучений. Теперь жизнь кажется слаще и краше; да вместе с тем ещё, что теперь я не обязан работать на врунов, которые то и делают, что раздувают политическую полемику в газете, которая даже по названию своему говорит писать и повествовать совершенно о другом, о литературе! Ну, теперь уж всё, покончено. Я теперь работаю на своё честное имя, работаю во благо настоящей литературы, а не треклятой жёлтой прессы! Но я что-то ушёл в глубины отвлечённого...

Ты вытащила меня из мрака! Ты подарила мне не солнце. Лучше. Ты подарила слепому здоровые очи, и теперь он, удивляясь совершенно новому чувству, лицезреет каждый миг, прожитый им, чувствует каждую секунду и с трепетом внемлет каждому лучу солнца, каждому блику росы, каждому движенью листвы...

Ох, и заболтался же я, опять ночью пишу, опять воспаляется сентиментальность. Всего тебе хорошего, Машенька!

Твой сердечный друг,

Пасьонов П.»

И опять, в уголке под росписью нарисована интригующая и загадочная веточка колючей веточки, обведённая в резкий кружок. Что бы могло это значить? Не уж-то ли это какой-нибудь особый символ или герб его рода, чудом сохранившийся до нынешнего времени? Остаётся лишь гадать и фантазировать, чем и занялась Мария, прочитав очередное любовное письмо Пасьонова, и оставшись озадаченной.

Но как же она могла нравится ему; тому, которого она не видела ни разу, а он лишь мельком увидел её в театре, где сидел хоть и в партере, но по средине его...

XII

14:26, 3 июня. «Чёрт всех вас побрал, да где же это агентство литературное!?»

Так он уже четверть часа ищет место встречи его с литературным агентством. Запыхавшись и нервно дыша, он пытался бежать по навигатору, который то и дело водил его кругами по дворам. Только когда он спросил у прохожих, дело разъяснилось, и он прибежал на место во время.

— Заходите, присаживайтесь. — раздался голос человека в сером костюме и очках с такими же серыми от ранней старости густыми волосами на пробор.

— Итак, Пасьонов, хоть и фамилия у вас, сразу заметно, запоминающаяся, писательская, а сами вы, к сожалению в писатели совсем не годитесь... Хотите услышать почему? — и не дожидаясь ответа, начал критиковать, — Даже если это будет напечатано, может быть в какой-нибудь только параллельной вселенной, то прочитав первые строки, читатели умрут со скуки. Все ваши «книжные» сентиментальные описания и умозаключения здесь ни к чему, а убрав их мы уберём все ваши произведения. Эти-то лирические отступления чаще всего обыкновенные, неуглубленные в литературу люди пропускают мимо своего понимания и пробегают лишь мельком, одним глазком...

— Но вы то поняли о чём я вёл речь? — спросил Пасьонов.

— Я то понял, но поймут ли все остальные? Поймите вы, читатели сейчас стали ленивы до поисков смысла. Им нужен сюжет. Почему дети, в основном, не любят читать классику? Потому что в ней, особенно русской, идёт прямое размышление над идеей произведения, над сложными морально-нравственными и социальными темами, и создаётся ощущение, что ты не «Преступление и наказание» решил почитать а учебник по психологии преступника... Не хотите ли кофе?

— Благодарю, — сказал Пасьонов, и уже чрез секунду он держал в руках кружку, принесённую проворной служащей.

— Вот поэтому, дружок, — отпив из кружки, говорил литературный консультант, — больше сюжету. Больше сюжету... А твоя сентиментальность к чёрту никому не сдалась! — внезапно разгорячившись, продолжал он теперь на «ты», — так что давай, занимайся, пиши, а принимать мы твою работу в журнал пока не будем. Была бы твоя романтичность какая-нибудь особенная, с изюминкой, вот тогда пожалуйста, хоть два произведения твоих напечатаем. А сейчас... Ерунда, банальщина...

Пасьонов подозревал этот расклад. Он представлял по вечерам именно такой выговор насчёт его произведений, и удивился лишь тому, что всё это в точности отразилось на яву.

Пасьонову предстояла большая работа. Но придя домой, он только лёг и начал думать и лишь мечтать о том, сколько труда придётся вложить в это писательское русло. Его это очень мотивировало, но что-то постоянно мешало ему сесть и заняться. С одной стороны он понимал, что последняя зарплата его с журналистики невечная, а с другой — вдохновения нет. Нужно создавать сюжет, что-нибудь большое и объёмное, а в его жизни была только бывшая работа журналиста, семья в Петербурге, компания друзей, которая никуда не ходит кроме ресторанов и кафе да районного парка и Антулова... Антулова! Его осенило.

Он напишет роман в письмах на основе переписки его с Марией. Это единственное, что пришло в его голову на тот день и не соизволило уйти. Теперь нужно работать. Но в этот день он не написал ни строчки, потому что с трепетом читал очередное письмо своей возлюбленной.

«Привет! Я очень рада, что я тебе понравилась... Но... я не понимаю, как? Как я могла вызвать у тебя такие сильнейшие чувства, когда мы даже ни разу не виделись? Ты же знаешь меня как актрису, но совсем не как человека... По-моему ты преувеличиваешь и очень спешишь. Нам надо встретиться.

Но встретится на этих выходных не получится! Я еду с родителями на выставку Ван Гога, моего самого любимого художника. Я просто обожаю картины маслом, я даже сама как-то пробовала рисовать, но... оказалась у меня нет таланта к живописи.

Эх, надеюсь, что в следующие выходные получится встретиться. Высылаю тебе моё стихотворение, будет интересно, что ты мне на него скажешь.

До следующего письма!

Антулова П.»

Пасьонова слегка задела её настороженность по поводу его чувств сердечных, но не сбила с толку. Ему было всё равно, будут ли они обычными друзьями или знакомыми, ему было уже достаточно переписки с той самой, что вызволила его из ментального мрака, которая даёт ему счастье и стимул оставаться живым и испытывать блаженное чувство, когда никакие проблемы не страшны, когда никакая мелочь мирской грязи не испачкает его чудом очистившуюся от скверны душу.

Он не стал писать ответа на это письмо, потому что ему просто-напросто было нечего сказать ей в своё оправдание...

Он был уверен, что роман в письмах, какой он совсем скоро начнёт писать будет шедевром и его все оценят по достоинству. Надо только собраться с духом...

XIII

На выставке Ван Гога Пасьонов помимо восхищения изумительным масляным постимпрессионизмом, желал найти миленькое личико Марии. Он не написал ей об этом, ибо хотел оставить это в тайне, чтобы не было никаких подозрений о том, что он маньяк или что-нибудь подобное.

Пока все ходили от картины к картине, Пасьонов всё любовался своим любимым полотном Винсента «Звёздной ночью». Как необычно и загадочно вихрями переливались краски неба, и как уютно был изображён город, слов не найти — только безмолвно можно любоваться красотой, насыщаться искусством в непосредственном её представлении...

Такие же чувства наслаждения хлынули прямо в душу Пасьонова, когда знакомая фигура вместе с толпой приблизилась к «Звёздной ночи». Он увидел её с сзади, и всё его тело начало бешено трястись, сердце колотилось, и если бы в эту минуту она бы сказала ему что-нибудь, он бы тотчас же упал в обморок... Он любовался ею, этой низенькой миленькой девочкой с очками в такой же коричневой оправе, как и её волосы до плеч. Он боготворит её, он ей будет вечно благодарен за то, что она зажгла в его душе костёр, около которого он отогревает сердце своё, которое научилось любить и радоваться жизни, созерцать мир и любоваться им до потери сознания, до минуты, пока не сомкнутся глаза...

Она обернулась и посмотрела ему в глаза. Она буквально впилась взглядом в его очи, прищурила свои и уже обо всём догадалась и узнала его...

Она невольно медленно начала приближаться к нему, но он уже исчез... Его охватила страшная паника и он отойдя в другой зал, понемногу успокаивался. «Вот так судьба!» — шептал он сам себе.

И так долго он шастал из зала в зал, любуясь на неё из далека пока он не обошёл всю выставку и не ушёл опьянённый любовью домой.

Он просто не мог физически подойти к ней, заговорить или хоть как-то подать знаки внимания. Он вставал в ступор, был поражён до глубины души волнением и непонятной тревогой, которая распространялась по всему его существу при виде её, и ничего уже не мог совершить — ни шагнуть, ни вздохнуть...

Пасьонов целую неделю бился над романом в письмах, пытаясь переделать переписку с Марией в более менее что-нибудь стоящее. Но иногда наставал страшный ступор, и он то и дело вставал из-за стола и бродил по комнате, пытаясь хоть как-то собрать мысли в кучу. Частенько у него это не получалось из-за уставшей и болевшей без конца спины, либо таких же уставших глаз, которые не хотели никак фокусироваться на определённый предмет, туманя взор Пасьонова до размытой картинки. Иногда садясь в кресло, он прикрывал глаза и дремал до самого заката, после чего, проснувшись, обязательно выпивал кружку кофе, помогающего проснуться после утомительной дневной дрёмы.

Зато ночью рукопись пишется быстрее и лучше, напрашиваются красочные обороты, да и сам текст становится насыщеннее.

Хотя за неделю Пасьонов написал уже 25 листов и все они более менее насыщены сюжетом, он не знал что писать дальше. Уже с субботы вдохновение оставило его комнату и он больше не мог написать и слова, совершенно не имея на уме продолжения романа.

Он также отправил свои прошлые произведения в несколько редакций местных издательств, но каждая из них говорила ему те же слова, что и впервые сказал ему литературный консультант: наивная сентиментальность, скучное, всем уже известное, полное штампов определение любви или пресловутые описания природы. Одно издательство советовало также подумать над острым сюжетом, а другая предлагала написать что-нибудь в жанре фантастики или детектива. Но Пасьонов, прочитав электронные письма от издательств, с предвкушением, будто им отвечая, говорил сам себе: «Ничего, посмотрим, что вы скажете на моё следующие произведение!»

Вечером пятницы, вновь просматривая с трепетом почтовый ящик, Пасьонов взял долгожданное письмо от Марии, которе не шло уже целую неделю, но уже не таких маленьких размеров, как это было обычно. Удивившись, Пасьонов с ещё большим нетерпением добрался до комнаты своей и начал читать.

«Здравствуй, Паша! Ты представляешь что приключилось со мной в эту неделю. Прости, что не писала, столько всего произошло... Я долго думала, писать ли тебе об этом или нет. Но решила всё таки открыть душу, объясниться, высказаться, к тому ж, тебе не стыдно это рассказать... Мой дедушка умер... Это ужас какой-то!

Плакала незнамо сколько... Я просто не представляла себе, как это вообще всё будет. На этом человеке было всё. Как же это всё не вовремя, Паша, так не вовремя...

Теперь бабушка моя осталась одна... На ней остался и дом, и огород в Кисловодске. Как же мне её жалко... А я всё детство к ним летом ездила, он частенько говорил «Эх, как хорошо на огородике!» Теперь каждую минуту мелькают воспоминания, как мы с ним вокруг озера гуляли, как он меня по всему городу на велосипеде возил, как мы сидели и разговаривали о жизни...

Теперь сижу сегодня весь вечер и такое чувство гложущее изнутри, как будто у меня что-то просто взяли и так беспощадно украли, отняли частичку меня, моего детства...

И самое интересное люди, с которыми я общаюсь, совершенно никак не могут мне помочь, и я не могу помочь дедушке... Боже, как же это ужасно, слов нет!

Теперь я просто стыжусь себя саму из-за того, что мало звонила ему, мало приезжала, помогала... Теперь это уже вернуть, не вернуть детство, время, когда можно было счастливо провести с ним... Господи!

Присылали фотографию, где все мои родственники — бабушка моя, отец, мама и дядя... сидели, философствовали. И правильно. Он был достойным человеком... Воспитал таких крепких бравых сыновей, один из которых мой отец... Напечатал две свои книги про Есенина, увлекался его биографией, Лермонтова любил... Уверена, тебе бы он понравился.

Сидела я у него в комнате накануне похорон, смотрела его вещи, хотела что-нибудь себе оставить... Всё такое старинное у него, много книг лежало на полках, фотографий его с бабушкой... Боже, как вспомню его счастливую фотку, где он выходит из парника с двумя вёдрами помидоров, сразу и улыбаюсь и слёзы накатываются...

Потом и сами похороны прошли, батюшка в церкви отпевал, все кто пришли, говорили дедушке только тёплые, добрые слова... Но после того, как закопали стало намного легче.

Но надо жить дальше. Надо поддерживать бабушку и второго моего дедушку навещать чаще. Батюшка в церкви говорил, если мы мысленно, душой общаемся с этим человеком, то его душа жива. У Бога нет мёртвых. Может быть это звучит странно, но я в это верю всем сердцем. Это был замечательный человек...

Теперь, если меня спросят, что для меня самое тяжёлое, я отвечу: потеря близкого мне человека...

И сейчас слезами радости я вспоминаю его, как одного из самых лучших людей, который был в моей жизни, привнёсшего в мою жизнь много света, радости и чистого светлого детского счастья!

Ладно, Паш, не буду мучить тебя моими проблемами. Встретиться мы с тобой сможем опять-таки на следующих выходных... Всего доброго тебе!

Антулова М.»

Сердце Пасьонова изныло от сострадания и переживания за свою любимую. После прочтения письма, он открыл окно и к нему в комнату залетел сладкий свежий июньский воздух, закат полыхал сзади дома Пасьонова, так что он видел только двор и окна следующего дома, верхние этажи которого отражали последние жёлто-оранжевые лучи. С каждой минутой переулок двора становился всё темней и мрачней, пока ночь совсем не поглотила его, а на смену дневному свету пришли яркие огни фонарей.

«Вся процессия смены дня и ночи так похожа на жизнь человеческую», — начал размышлять Пасьонов, — улица, город — эта наша жизнь со всеми испытаниями и событиями. Утром город кипит, движется, насыщается энергией, полон сил и мотивации действовать — это наша юность; днём мы полны рассудительным спокойным тоном, мы тратим всю свою силу в работу, отдавая самую лучшую частицу себя и своей души — это наша зрелость; и вечером, когда мы отдали работе своей всё необходимое, заложенное в нас ещё с утра, ночь поглощает нас и мы уходим в глубокий сон — это наша старость и смерть... Но какую же роль играют фонари в этом загадочном сравнении? Даже когда человек умирает, на его духе, ушедшем в мрак могилы, остаются добрые радостные воспоминания близких и родных, благодарных ему за след оставшийся после него; остаются в виде огоньков фонарей на ночном безмолвном тихом двору... И горе тому, чья улица после смерти не будет гореть фонарями!»

XIV

Вечер воскресенья. Постоянный круг школьных приятелей — сверстников Пасьонова собрались в коем то веке в одном месте, в кафе «Виктория».

Вечер был в «самом разгаре». За круглым столом сидело восемь человек, включая Пасьонова и, переговоривши обо всяких событиях и последних происшествиях у каждого, которые не отличались ни чем от обыкновенных случаев из жизни среднестатистических студентов, каждый рассуждал о своём, параллельно смотря зачем-то в телефоны... Пётр Фамильяненко, в некотором роде учёный физик, последователь учений Стивена Хокинга, студент четвёртого курса МГУ физического факультета спокойно и занудно спорил с вспыльчивым приятелем своим, ученика инженерного училища и пытался доказать теорию струн. Маргарита Перова, ученица того же училища, сидела со своим молодым человеком Яриком Оболдуевым в обнимку и о что-то тихонько обсуждали друг с другом вполголоса. Сильный духом и рассудительный Валерий Сенцов объяснял новую тему по квантовой механике своему одногруппнику инженерного факультета Антону Старову, который молча кивал головой и весь был погружён в учёбу. И только Пасьонов, оставшись совершенно один, без собеседника на интересующие его темы, попивая лимонад, поверхностно общался с Полиной Темновой, студенткой экономического института, на разные темы, какие совершенно не волновали его, а только разбавляли грусть и тоску.

Какой уже раз Пасьонов, приходя на эту встречу, истинно не понимал смысла в ней. Каждый болтает и занимается своим делом, редко пересекаясь и если даже и пересекаясь — только с целью удостоверится во сколько и когда какое-нибудь событие в университетах и какие темы кто проходит по тем или иным курсам...

«Какой смысл в этих встречах? — уставши, думал Пасьонов, — и почему же я иду на эти сборы бывших одноклассников, думая о ней, как о приятном времяпрепровождении, а на деле оказывается скучно и не интересно... Вроде бы и милы воображению эти образы моих старых друзей, а как придёшь, видишь это, так и уйти хочется...»

К тому же, Пасьонов если и заговорит с Петром Фамильяненко, с которым в годы помладше очень близился, то разговор пойдёт о прошлом, о девушках, которые были у него год назад, о интригах и сплетнях давно минувших дней, так и оставшиеся на языке у Петра до сих пор. А главное событие, потрясшее его и после которого он уже три месяца не мог успокоиться, состояло в том, что Ярик Оболдуев на протяжении почти целых полгода отбивал у него Маргариту Перову, и в конце концов добился своего. Всё это хоть и подсознательно угнетало Пасьонова, хоть он и уставал от этих постоянных тем, он понимал, что если он встанет и уйдёт, никто не поймёт его пылкого поступка и посчитают его не от мира сего. Отговориться и наврать о делах он тоже не мог и вовсе уже не имел желания, так как на таких вечерах он хоть и вынужден болтать о прошлом, может выговориться и о настоящем.

Так, совсем уставши от здешней обстановки и ни о чём ни жалея, начал рассказывать Полине о своей жизни:

— Вот знаешь ли... две недели назад ушёл с журналистики. Надоело! Ужаснейшее чувство испытываю, когда время учёбы потеряно совершенно не на то, что нравится, а понять я это сумел только когда получил диплом... Вот теперь работаю на себя...

— И как же ты теперь работаешь? — спросила Полина, будто занимаясь чем-то параллельно.

— Да вот, романы пишу. — говорил тихо Пасьонов, — Только... что-то не пишется в последнее время. Сложно это всё и деньги кончаются последние... Вот мысль у меня есть одна. Может быть газету основать литературную... Нормальную тематическую газету! А не только одно название литературное, а на листах её статьи на политические темы... Будут печататься начинающие писатели, найду своих настоящих единомышленников, а не этих!.. — показав на всех присутствующих за столом, сказал Пасьонов (никто не слышал его), но удержался сказать грубость и продолжил, — а не этих инженеров сплошных... Вот только нужно денежек подзаработать.

— Подожди-ка... какая газета? — перебила его Полина, — это же никому не будет нужно. Никто просто её не будет покупать, раз там будет одна литература.

— Сейчас все сидят в телефонах, — подключилась к разговору Маргарита со своим серьёзным и несколько грубым тоном, — да и это сплошные убытки. Трата на бумагу и чернила в сто раз превысят выручку с ценой, допустим в 20 рублей...

— Вы о каких газетах говорите? — начал говорить Пётр, — я вообще забыл, как они выглядят! А книги читаю только о физике.

— Петь, ну ты дал... Ты что, в пещере что ли живёшь, газету никогда не видел, — выдал резонно Пасьонов, — Послушайте, газета эта будет в благотворительных целях, чтобы все начинающие писатели смогли опубликовать свои стихи и рассказы, потом пополнить своё портфолио, может быть чему-то поучиться у меня и у моего друга... Кстати о друге! Он мне поможет в этом деле...

— Скажи честно, — говорил Валерий Сенцов спокойным голосом с насмешкой, — вам стихи свои деть некуда?

— Вы потерпите одни убытки, — продолжала, буквально набрасываясь Маргарита Перова, — да и газету вашу, кроме вас самих и тех, кто там напечатается, просто напросто никто покупать и читать не будет! Да и к тому же...

— Ты понимаешь, что ты своими газетками экологию испортишь! Деревья то рубятся, и рубятся на всякую ерунду. — говорил Петр, который был гением в физике, но ничего кроме неё не понимал в этом мире, но сам не знал этого и говорил всякую чепуху с важным видом знатока.

— К тому же вы можете нажить себе врагов, — добавляла Перова.

— Да каких к чёрту врагов, ты в своём уме вообще, — начинал закипать Пасьонов.

— А вот таких, ты, получается, будешь искать писателей а значит конкурентов, а значит врагов. Сколько уже людей поубивали из-за конкуренции.

— Ещё раз повторяю, какая конкуренция, какие враги!? Это будет сплочённая команда писателей, которые будут собираться, общаться на общую тему и развиваться, развиваться, учиться писательскому делу друг у дружки, как нормальные люди, а не как помешанные на деньгах, чёрт вас побери!

Пасьонов слушал и повторял все те же фразы, но никто не понимал и будто не хотел его слушать. Между ними будто разрослась стена...

— У всех же есть телефоны, — отрывисто, вернувшись к прошлой теме, говорила Полина, — и там всё гораздо интересней. 21 век!

— Во-во, и вправду, да — согласились все протестующие.

— Телефоны ваши могут разрядиться! — говорил с ещё большим протестом.

— Ага, газетой вашей будем заряжать их! — и едким смехом заполнилось всё пространство кафе после слов Маргариты, и у Пасьонова хлынуло ужасное ощущение, что над ним смеётся весь мир, состоящий из одних инженеров и математиков, а все единомышленники и деятели литературы либо изменили своей службе искусству, либо вымерли...

— А ещё хочу заметить, — каким-то пронырливым носовым голосом, часто смеясь сам над собой своим безобразным смехом присоединился к дискуссии Ярик Оболдуев после долго молчания, — и прочесть вам, конечно, с позволения нашего литератора, его творение, которое было напечатано в 9 классе в школьной газете, я его сохранил на случай, — и покопавшись в телефоне с минуту, прочёл этот стих, который был изменён и испорчен тупоголовыми редакторами; весь стол зашатался от ржания и истерического смеха всей присутствующей компании.

— Да там вообще рифмы ни разу не было!

— И какую ты там газету хотел сделать? Да ею только подтираться в одном месте можно! — произнёс кто-то и вновь волна едкого противного смеха залила всех...

И лишь Пасьонов, глубоко уйдя в прострацию, уже не слышал и не понимал кто это сказал. Ему вдруг показалось, что всё вокруг покрылось туманом, всё расплылось и потускнело и на фоне проклятого и сводящего его с ума смеха, послышался то недовольный, то жалостливый милый голос Антуловой. Она сошла со сцены и что-то сказала Пасьонову, что-то такое, что сразу привело весь зрительный зал в дикую истерику, кто-то стонал от удивления, кто-то смеялся, покатившись по полу, и всё в один миг исчезло и он очнулся в том же кафе, за тем же столом, и какая-то сила, будто вовсе не он собственный персоной, а кто-то сверху повелел ему громогласно встать, стукнув по столу так, что звон посуды заглушил всех:

— Какая ещё раз конкуренция в проклятой газетке, где будут все без исключения напечатаны? Где вы увидели конкурс или какой-то тур писателей? это просто, чёрт возьми, газетка, они нам будут благодарны за то, что они найдут таких же деятелей литературы, пускай даже во всём мире их будет человек десять! Каждый писатель будет общаться с таким же писателем и у них появится хоть какая то надежда на то, что у них получается писать, что в этом есть будущее и после нашей неизвестной газетки они будут захватывать книжные магазины своими именами. Мы хотели создать общество таких же чокнутых как мы и вершить возвышенные ценности, разговаривать об искусстве, о святынях жизни, вести настоящую философию на наших встречах, а не как вы, сидеть и заниматься каждый своим делом, параллельно сидя в телефонах! Мы хотим близкого общения, бескорыстной дружбы, основанной на общем интересе, настоящей дружбы! А не болтать о проклятом прошлом, — Пасьонов зверски посмотрел на Петра, — и ныть по поводу уведённой девушки! А вы начинаете орать, как будто я вас заставляю под эшафотом покупать ещё несуществующую газету, которую вы никогда в своей жизни не поймёте! Вы погрязли в своих гаджетах, на своих технологиях, которые вы, инженеры, создаёте только ради таких же ленивых и бездушных как вы! Как хорошо было раньше узнавать новости из газет, писать рукописи рукой, чернилами, на бумаге! А теперь издательства просто не принимают их! Им нужно прислать на электронную почту! Сидите в своих гаджетах и телефонах, ломайте глаза, а мы другие, мы находим более интересные альтернативы телефонам и этому дерьмовому техническому прогрессу. Не читайте книги! Нет, я умываю руки, я даже не хочу пытаться с вами спорить и в чём-то убеждать, вы потерянное общество! Потерянное! — кричал на всё кафе Пасьонов, и продолжил уже тихо, но грубо, — К чёрту всё! Всех вас! Вот ваши деньги за ваш ужин! — он бросил на стол последние свои оставшиеся деньги в кармане плаща и вышел из-за стола, вновь громыхнув нечаянно стол от свирепства, которое вырвалось из него, кипевшее на протяжении всего вечера, что произвело яркий эффект на всех сидящих, и направился прочь...

Придя домой в девять часов вечера, его встретили его хозяева.

— Здравствуй, Павел... — начал Аркадий Семеныч, — когда платить то будешь за комнату, а? сколько уже можно прощать тебя?

— Вы поймите меня, — нервно воскликнул Пасьонов, не отойдя ещё от происшествия в кафе, — мне сейчас нужно писать роман, если я его не напишу, я останусь вообще без денег, а их у меня осталось всего то, чёрт возьми, 4 тысячи!

— Как, подожди, какой роман, а как же журналистика? — подключилась негодующе Лизавета.

— Нет журналистики! Сгорела, понимаете, прогорела, ушёл я от туда, сил больше не было...

— Значит так, Пасьонов, — грубо заявлял Аркадий, — я даю тебе месяц. Заметь, месяц, я ещё с тобой лёгок, другой бы не слушал, вышвырнул бы и всё! если ты в следующем месяце не выплатишь двойную плату, вот тогда, сынок, пойдёшь по миру, и тогда уже тебе будет не до романов.

Пасьонов принял условие и ушёл наконец в свою комнату.

А на столе его уже ожидало письмо от Марии. Сердце застучало сильнее, и все события и проблемы вдруг обрушившиеся на его голову за один день мигом ушли на второй план — ему было наплевать на своих бывших друзей, он радовался одиночеству, которое представилось ему теперь; За квартиру он успеет заплатить, он был уверен и решил найти вакансию работы в кофейне на некоторое время, пока ему не придёт удача на писательской стезе. Но всё это было второстепенным по сравнению с чувствами, которые он испытывал к Марии. Именно эти чувства являются стимулом и поднятием духа Пасьонова; желание работать и жить, творить и действовать — всё было зависимо от этого чувства... Когда денег остаётся всё меньше и меньше, когда он шёл из кафе пешком несколько километров домой, ибо хотел сэкономить, когда приходится питаться ни пойми чем и занимать у разных знакомых денег — его дух непоколебим, его силы остаются при нём и он не уходит во мрак и продолжает дальше работать, ибо знает, что где-то за семь станций метро живёт его возлюбленная Машенька, которая пишет ему, не забывает о нём, переживает за него...

И так, вновь распечатав конверт Антуловой, он с благоговением начал читать.

«Здравствуй, Паша! Не обиделся ли ты на меня, за то что не писала тебе целую неделю? Что-то ты тоже мне не пишешь... Странно...

А у меня есть хорошая новость! Мы сможем с тобой встретиться уже в среду! Надеюсь, ты сможешь приехать ко мне и я покажу тебе свой район, озеро в парке, где открывается замечательный вид на закат. Ох, Паша, я вся в нетерпении! Ладно, мне уже пора, до встречи!

Обнимаю,

Антулова П.»

И даже такое письмо, казалось бы короткое и незначительное могло свести Пасьонова с ума и он весь вечер просидит в мечтаниях о встрече, о том как она пройдёт; и воспоминания о показе, и образы актрисы Антуловой промелькнут перед ним в сотый раз, и он вновь погрузится в сладкий пленительный сон, в котором обязательно вновь покажется она, то на сцене, играющая роль возмущённой девушки, то на земле, где она уже ничего не играет, а просто существует и радует его влюблённых глаз...

XV

Наконец-то, спустя целый месяц общения с Марией он едет к ней на метро июньским вечером. Наконец-то! Он даже и не думал и никак не представлял, что это возможно, что это случится так быстро. Он едет всего лишь пол часа, но казалось, что время остановилось для него. Его съедает изнутри ужасное волнение и смятение, которое не подавляется даже зелёным чаем в термосе, приготовленным на дорогу. Волна трепета и нетерпения накрывает его, и чаще дыша, набирая больше и больше воздуха, немного успокаивается. Но чрез минуту всё опять возвращается и этот круговорот тревоги, вызванной приближающейся встречей с той, что подарила ему уже целый месяц радости и света в жизнь его, не прекращался.

Вдруг, вагон метро выехал из тёмного подземелья и Пасьонов лицезрел зловещий тёмно-бирюзовый, туманный небосвод, будто опустившийся на землю, и отражавшийся на каждом здании, стекле, окне, деревьях... Что-то устрашающее и грозное было в нём, что-то, от чего у Пасьонова по коже прошёл мороз, леденела кровь. В голове заиграла протяжная тленная музыка, заполняющая всё пространство вокруг своими завываниями скрипок, играющие то тревожно и трепетно, то невыносимо грустно, понижая и завышая тон, играя то отрывисто, то бесконечно...

Засверкали фонари по улицам, но величавый, дьявольский небосвод продолжал гореть и отдавать бирюзовым туманом, обращая с каждым мигом будто бы всю Землю в мрак и ужас.

Пасьонов только любовался и созерцал, чувство прекрасного и чего-то родного заполняло его сердце, и он погружался с головой в красоту нетронутого и недосягаемого неба. Пасьонову был очень знаком и любим трагизм — будь то в литературе, в живописи, в природе — зловещая величавая, угнетающая, но такая идеальная красота мракобесия была в самом сердце Пасьонова, в самой его душе, в самой тёмной и непроходимой глубине её...

Вагон постепенно засасывало вновь в туннель и Пасьонов вновь увидел мрак. Тёмный, истошный туннель закончил представления небосвода, а затем и возобновил душераздирающие волнения Пасьонова. Он начинал уже представлять как он встанет в ступор, увидя её, но тотчас же вспоминал, как они сроднились с ней, хоть и не виделись никогда в живую, не считая выставку Ван Гога, где она заметила и узнала его, но верно, забыла об этом из-за внезапной смерти дедушки...

И вот, уже придя на место встречи он увидел её на другом конце перекрёстка. И сразу чувство родного и любимого хлынуло в его душу и он спокойнейшим шагом, с радостью и благоговением направился к ней и встретил её ищущие карие глаза на себе и она тотчас же узнала его...

Гуляя по тёмному неосвещённому парку, Мария Антулова, та, которая с таким интересом писала ему письма, та, которая не побоялась ответить несчастному поклоннику, та, которая восхищалась его произведением «Малиновые облака» и та, которая так ждала и так надеялась на встречу, предчувствуя положительный исход судьбы — с каждой минутой начинала погружаться в себя, ничего не говоря, и если говоря, то что-нибудь поверхностное, о будущем, о целях насущных или о проблеме, которой она тяготилась, но не могла и не хотела говорить Пасьонову.

Но ему казались необыкновенными, бесценными и единичными эти часы проведённые с ней. Эти часы были вышкой всей его судьбы, он просто не мог представить себе, что значит пребывать в благословенном счастье, большим, чем он испытывал в этот вечер. Он был настолько умиротворён и весёл, шутил и смеялся, что та проблема вообще не волновала его душу...

Но Антулова заводила его в места всё темней и темней, и чем мрачней было место, внушающее всё больше страха, тем грустней и печальней казалась Мария. Они остановились на деревянном мосту, вокруг которого колыхались чёрные зловещие деревья, а под нами текло болото, похожее на разлитую нефть. Пасьонов пытался что-нибудь расспросить у неё, как-то помочь и поддержать, но это оказалось невозможным. Она только говорила ему жалобно слёзным голосом:

— Что мне дадут твои слова «всё будет хорошо»? Ты никак не можешь мне помочь, даже не пытайся... Я так не понимаю себя в последнее время. Сижу вечерами и просто давлюсь слезами, которые всё льются и льются, и я просто не знаю что делать в той или иной ситуации. Я даже ходила к психологу, мы с ней занимаемся упражнениями, медитацией... Вроде помогает, но...

И так она и не договорила до конца.

Пасьонов пытался что-то объяснить ей, но она не понимала его и уже не слушала...

— А что за девушка, которая тебя покинула ничего не сказав? — средь гробовой тишины раздался её голос, когда они вышли из леса и пошли по такому же тёмному невзрачному полю.

— Да, точно. Это было год назад. Мы познакомились в колледже. Я вообразил себе что будто бы влюблён, оставлял ей письма в её оранжевой куртке, где выражал чувства в стихах, которые даже сейчас помню:

Ты манишь словом и уютным, и желанным,

Тянусь к тебе своей душой к венцу.

Ты манишь образом своим и милым и желанным,

Иду к тебе я вопреки всему...

Мы начали гулять, я был вне себя от счастья!.. — говорил восторженно Пасьонов смотря мечтательно в небо, но тут же улыбка спала и нахмурившись продолжил, — но через несколько недель я так ей стал противен, как она говорила, со всей моей любовью, что она не выдержала и убежала от меня прямо во время прогулки, ничего не сказав, когда я в очередной раз читал ей свои стихи... И последнее четверостишье, посланное ей в куртку, уже, наверное спустя ещё некоторое время после последней встречи было таким... Дай Бог памяти... Ах да!

Приятным вечерком тебя накрыл покой.

Не помнишь ты меня и я забыл то время,

Две недели прошло, и во душе прибой,

Но между волнами проскальзывают тени.

— Здорово пишешь... — безучастно, будто не слушая его рассказ сказала Антулова.

Вечер подходил к концу. Восемь часов вечера. Они молча и угрюмо подошли к вестибюлю метро.

— В общем... Я... поняла одно... Я не вижу смысла дальнейшего общения...

— Почему? — почти шёпотом и с замиранием сердца спросил Пасьонов.

— Просто ты не мой человек, понимаешь... Я сегодня как будто шла с какой-то пустотой, с самой собой, я не понимаю тебя совершенно, что ты говоришь, как живёшь... Ты для меня человек-загадка... Я не понимаю и не знаю как дальше нам что-то продолжать, поэтому так надо. Прости...

— Как же так... — смотря в вечность океана её глаз шептал Пасьонов.

— Вот так. Прости меня, может быть я запала тебе в сердце, понравилась тебе, но я не могу. И самое главное. Больше не ходи в наш театр. Я запрещаю, я не хочу.

— Скажи мне, почему так... — но он не договорил

— Я не хочу тебя видеть, всё, я уже всё сказала.

— Ладно...

Он обнял её в первый и в последний раз. Она будто бы и не обнимала его, а он сжимал её хрупкое тельце сильней и сильней, понимая, что это последний раз его неги, последний луч солнца, последний день зрячей жизни. Он вновь, как и год назад обречён был утопиться во мраке... В этот момент как по дуновению судьбы закапал дождь, освеживший душный июньский вечер.

Она ушла. Мария Антулова ушла от него на веки. Он остался один. Совершенно один. Без друзей и любви...

И пусть она хотя бы оставалась у него навиду, пускай бы гуляла с другим, пускай они бы были всего лишь знакомыми, пускай. Но и этого он не удосужился.

Но даже не это волновало и терзало его душу в клочья. Радость мракобесия поглощала его, сжирала с потрохами... Зайдя в метро, он почувствовал затхлость и душераздирающую духоту его жизни. Но в то же время сердце наполнило сь истинной жалостью к себе, он представил вновь свою одинокую мрачную комнату, навсегда завешанную шторами, в которую уже не постучится никто, никто не позвонит в его дверь, никто не оставит письма в его бедном почтовом ящике. Один.

Подойдя к металлическому широкому столбу, он отчётливо увидел своё отражение.

«Вот это жизнь! Вот это действительно жизнь! Когда ты чувствуешь каждую клеточку своего тела, когда ты чувствуешь себя человеком, испытывающим чувства, эмоции, который не забит в тисках собственной пустой жизни, которая была когда-то в его отрочестве, — думал Пасьонов, глядя на себя, — А что дальше? Дальше... Пус-то-та.

Идя до вагона и сев в него, всю дорогу до дома он состроил прескверную жалостливую мину, он толи смеялся до слёз, толи плакал без слёз, было непонятно... Он смеялся и одновременно дивился своей странной и страдальческой жизнью, полной мрака и лишений. Последняя надежда и спасательный круг из океана боли и бездушья исчез из его жизни и ему осталось лишь утонуть, безмолвно, со скорбью в груди. Утонуть в темно-бирюзовом омуте неба, захлебнуться в поражающей всё существо эстетике.

XVI

Он ещё долго не мог уснуть после приезда домой. Он лёг на диван и смотрел в потолок, пока его сердце покрывалось всё гуще и гуще такой же бирюзовой тучей тихого сожаления и тоски по Марии, грозной и тяжёлой...

На следующий день, к вечеру пришло длинное письмо от Антуловой с объяснениями и извинениями.

«Здравствуй, Паша. Я очень виню себя за вчерашнее, я понимаю, сколько боли я тебе принесла, когда отвергла тебя. Но я понимаю, что если бы продолжила общение, я была бы уже сама не своя, а мне... Нет, это просто бессмысленно! Дальнейшего не может быть!

Объясняю... Ты ни в чём не виноват. Я просто не та, кто тебе нужен, я не понимаю тебя, ты мыслишь совершенно по-иному и я не понимаю ход твоих мыслей, не понимаю твоих слов и умозаключений... Не грусти и не отчаивайся, я просто совершенно другая и живу в другом мире, не в таком как ты, и мне было достаточно одной встречи, чтобы понять это. Прости меня...

И вот ещё. Ты слишком погряз в творческой рутине, погрузился в неё с головой. Твоя мрачная энергия выливается на меня, и мне хочется плакать после общения с тобой, пойми меня правильно. Ты затягиваешь меня в свой дьявольский омут, а я не хочу этого, понимаешь! Не хочу! Что-то отталкивает меня от тебя, в тебе сидит что-то такое, что никаким образом нельзя понять здравому трезвому человеку, а углубляться в этот демонизм я не намерена!

Ты выражаешься очень чувственно, слишком эмоционально, так что верить тебе вообще не хочется, понимаешь... Твоя история с девочкой, которая оставила тебя посреди улицы тебя, верно, ничему не научила. Я никогда не встречала таких как ты, замороченных, сложных личностей, для отгадывания и понимания которых нужно точно где-то лет пять! Ты внушаешь страх, пойми меня, даже сейчас я сижу, пишу тебе письмо и слёзы наворачиваются, комок в горле застревает...

Всё. Хватит с этим. Я просто не понимаю тебя и твоих желаний, стремлений, целей... Ты слишком сентиментален и постоянно хочешь говорить либо о литературе, либо о том, как я тебе нравлюсь... Всё, хватит. Я сказала всё, что думаю.

Я очень надеюсь, что ты найдёшь ту самую музу, но пусть это буду не я. Забудь меня, выкинь, зачеркни... Прости меня, прощай!..

С наилучшими пожеланиями,

Антулова М.»

Прочитав последнее письмо своей возлюбленной, Пасьонов с неистовым горьким смехом разразился на всю квартиру. Благо, хозяева были на работе и не слышали душевные боли его.

Он просидел всю ночь над письмом, перечитывал, перечитывал, смотрел в каждую фразу, всматривался в резкий и отрывистый почерк Марии и всё никак не мог понять одного: «Что же она не понимает в нём?» Он провёл в замешательстве и смятении ещё следующих три дня, находясь в глубокой прострации и тумане. Он не замечал что он ел, и ел ли он вообще, как он выглядел, когда спал, а когда вновь погружался в тяжёлые раздумья.

Он не понимал, как книги, которых сотни он прочитал, могли все до единого так обманывать его, так цинично водить его в заблуждения всю его сознательную жизнь... Ведь Пасьонов был просто идеалом всех девушек, романтичный, милый, не боявшийся сказать «люблю», не стеснявшийся своих чувств и эмоций, открытый на распашку, человек-улыбка...

И опять, в который раз он попадает в омут боли и страданий от литературы, от святыни всей его жизни и бытия, от луча осеннего солнца, слепящее глаза средь грозных чёрных туч... Опять всему виной — литература... Он потерял и работу, и компанию бывших друзей, и возлюбленную свою только из-за дела всей жизни, из-за неистовой бесконечной любви к искусству слова.

Пасьонов понял это через чёрт знает сколько дней. Он отправил последнее прощальное письмо своей любимой до сих пор девушке и актрисе Марии Антуловой.

«Приветствую тебя снова, Мария. Прости, что вновь пишу тебе, ты этого явно не хотела, но ничего, это будет последнее письмо. Как же я благодарен тебе за весь свет и за всю радость и счастье, которое ты мне дарила на протяжении всего месяца. Я и сейчас, когда пишу это на смертном одре, после всех потерь и лишений, после всего произошедшего всё равно испытываю к тебе любовь... Настоящую любовь! Я был на седьмом небе от счастья, когда ты присылала мне свои письма, я искренне переживал за тебя в день смерти твоего дедушки. Но это опять мои сентиментальности... И я постоянно буду таким, и меня уже не исправишь. Я целый год... целый год, ты знаешь, находился в мраке. И первое твоё появление на сцене достало меня из ада в рай за один лишь миг. Аура твоего голоса вылечила моё сердце, ты зажгла во мне искру, вызволила мою душу из ментальной могилы. Я буду благодарен тебе бессметно за этот подвиг, за эту радость и блик солнца в мрачном подвале моей души...

Я объясню тебе, почему ты не понимаешь и что именно ты не можешь понять...

Пока ты и подавляющее большинство жителей планеты пытаются исправить своё положение, ходят к психологам, рвут на себе кожу, дабы хоть как-то понять себя и побороть все проблемы насущные, я... столько настрадавшийся за всю жизнь, воспринимая всё в серьёз — каждую мелочь людей, каждую заковырку судьбы, каждый знак, появившийся на пути, — я столько настрадался, что теперь боль и трагизм слились со мной, теперь я просто получаю удовольствие мучиться и испытывать к себе самому сожаление. Наслушавшись трагической и печальной музыки, насмотревшись драм и трагедий в театре, начитавшись литературной классики, где конец обязательно трагичный и мракобесный — теперь я, переживая то же самое что и в этих творениях искусства, осознаю свою потребность в муках и тягостях, потребность в ужасном положении...

Поэтому моя душа полна разочарования и темноты беспросветной... Поэтому ты хочешь отдалиться от меня. Поэтому я не твой человек... и уже ничей...

Прощаю и прощай на века,

Пасьонов П. М.»

Слёзы катились у Антуловой при чтении последнего его письма, но она с облегчением вздохнула от ушедшего ужаса; всё было позади, и ей уже нечего было опасаться. Жизнь продолжается и пойдёт у неё как прежде, как будто ничего и не свершилось в продолжении последнего месяца... Она взглянула на последнее слово, его роспись и место, где он обычно ставил веточку с шипами, обведённую в кружок. В нижнем углу, на этом месте, после росписи, виднелся чёрный, будто дёгтем намазанный, настоящий засохший кусок сургуча, в который была вставлена собственная печать Пасьонова; на котором была изображена та самая ветка терновника с острыми, сразу же ранящими пальцы шипами...

Печать, символизирующая вечные страдания и мрак, была с такой же силой вставлена в судьбу Пасьонова как и неистовая преданность его к искусству слова, с какою он вставил свою печать в последнее письмо своей возлюбленной...

XVII

Увидев чрез несколько дней, таких же пасмурных и хмурых как день встречи его с Антуловой, и таких же суровых и тяжёлых для его души и желудка (так как есть приходилось совершенно что попало из-за того, что кончались последние деньги, а работать вовсе не было сил), когда он ясно чувствовал, что на сердце его свалили тяжкий непосильный груз, он, уставший от всего, читая от скуки районную газету и искренне удивляясь как он работал в этой информационной помойке, увидел следующее объявление, приведшее его в некоторое состояние полнейшего аффекта:

В театре на Суворовской площади 20 июня в 19:00 пройдёт показ начинающих актёров театральной студии им. Рыжёва. Будут разыгрываться отрывки из пьес Шекспира, Рея Куни и Джеймса Уильямса. Вход свободный.

Он решил. В нём вновь появилась, хоть и тусклая, но искра, которая осветила убогую затхлую мертвевшую душу Пасьонова. Она разожгла в нём последнюю свечу. Он наплевал на её запрет.

Вновь, сидя в партере, как ровно месяц назад, он с ярым нетерпением и лихорадкой потихоньку сходившего с ума человека, ждал появления её на сцене. «Анатолий Шпенцов, Василий Тряпкин, Анна Потаповна, Мария Антулова...» — говорил знакомый режиссёрский голос из первых рядов.

«Мария Антулова!» — один звук и внутри у Пасьонова свернулись все внутренности.

«Мария Антулова!» — один звук, но от него Пасьонов ощущал волнение и непонятный страх каждой частичкой своего бренного тела.

Занавес открылся, появилась та самая, которая подарила ему радость и боль, счастье и горе, благоговение и страдание; которая с такой лёгкостью за миг подарила ему смысл и стимул существовать, жить, насыщаться искусством, творить и издавать свет, и также легко забрала его, вырвала из груди... И он опять начал размышлять над образом этой актрисы в её роли... Его осенило. Она, Мария Антулова, у которой так хорошо получается возмущаться и состоять в замешательстве, у которой так прекрасно получается состроить непонимающие глаза и развести руками, просто вжилась в роль... или Роль так простодушно вжилась в Марию.

Именно в эту минуту, когда его взгляд прямо остановился на Марии, она каким-то чудом заметила его среди зрителей.

Она замерла, ничего не чувствуя. Ни ног под собой, ни зрительских глаз и взоров, ни дыхания в груди...

«Мария! Мария!»

Она упала в обморок и режиссёр и все актёры встали вокруг неё, пытаясь привести её в чувства...

«Мария!»

Пасьонов подбежал и, мигом вскочив на сцену, пробирался сквозь толпу, распихивая актёров в разные стороны. Он посмотрел на её бледное девичье личико, полное бесчувственного ужаса...

— Да кто ты такой, что ты сделаешь, а ну убирайся! Любовничек то же мне нашёлся, — раздался уже грубый и изменившийся голос режиссёра.

Чувствуя безмолвный шок, беспредельную панику, съедавшую его изнутри, из глубин души, и совершенное безумное бездействие, готовое тот же час сразить наповал Пасьонова, он, не видя и не слыша остальных возгласов, сам не понял, как оказался на улице и уже направлялся домой.

Придя в комнату, в которой творился дикий хаос, основавшийся и укоренившийся намертво в четырёх стенах за целых две недели страшных страданий и переживаний Пасьонова, он молча, с дрожью всего тела сел на стул и просидел так незнамо сколько, смотря по сторонам и вглядываясь в вещи, прокручивая в голове последний месяц его роковой судьбы...

Вот его дубовый стол, заваленный страницами его романа в письмах, который он так и не дописал и так и не смог из-за всего случившегося устроиться на работу в кофейню, хотя оставалось уже две недели до дня обязательной двухкратной оплаты комнаты.

Вот стопка писем от Антуловой, которая уже никогда не пополнит свой ряд новыми письмами.

А вот сам Пасьонов, обезумевший от страшных истошных роковых событий... И всему виной его чёртова любовь к литературе. Он чётко давал себе в этом отсчёт...

XVIII

Просидев так до утра и кое-как уснувши и буквально пропавши из жизни на семь часов от дикой усталости, голода и морального упадка, он проснулся в четыре часа вечера, встал и попытался начать жизнь заново.

Попросив у хозяйки обед в последний раз, он нормально пообедал в первый раз за двое суток. Чтобы хоть как-то набраться сил, он вышел из дому погулять по аллее около его дома, подумать о прошедшем в трезвом уме, всё взвесить и решиться найти работу, дописать роман и продолжить свою жизнь как это делают все.

Но яркий свет солнца, поразивший его в первый раз за несколько недель, заставил его вернуться домой в первую же минуту. Его больные заспавшиеся глаза, настолько привыкшие к мраку и пасмурной погоде, не смогли выдержать радости и лучей благодати... Так же, как и душа его не смогла бы выстоять дальнейших испытаний судьбы... Она просто не видела смысла в дальнейшем существовании.

Дожив до ночи, Пасьонов зажёг свечи в своей убогой комнате, в которой царило затхлое мертвецкое мракобесие. Духота и беспорядок воспевали оды Пасьонову своим жутким протяжным криком, слышимым им самим. Пасьонов при свете трясущегося огонька свечей написал последнее прощальное и объяснительное письмо своему единственному настоящему другу.

Алексей Парфёнов, был последний, кто остался из его подлинных единомышленников, который полностью понимает его и разделяет с ним писательскую чувствительность и сентиментальность, но который так далёк от жизни и людей, что общается только по письмам, живёт один и кроме работы и написания романов, он никуда не ходит, ничего не знает и знать не хочет, так как жизнь его опустела и потускнела после смерти его возлюбленной.

Вставив в чёрную зловещую материю свою терновую печать, Пасьонов закрепил ею конверт и подписал завещательную записку отправить его по назначению. И как все страдающие и переживающие боль и лишения истинные поэты и писатели, ставя в святыни долг служения литературе; не выдержав насмешек, отказов и унижений со стороны потерянного общества; закрепив за собой пожизненно печать отречённости от толпы инженеров и погрязших в гаджетах людей, не понимающих высшее чувство прекрасного и насмехающиеся над искусством, не понимающих ни на грамм таких людей как Пасьонов и разбивающих сердца людей из-за своей же замороченности, — как все люди, уставшие от жизни и мельканий жалких низших людишек, — Пасьонов, достав из стола свой запрятанный револьвер, как Маяковский приставил ствол к виску и, издав последний в своей никчёмной жизни вздох, нажал на курок...

Раздался мутный грохот и всё расплылось, затуманило взор и разум, жалобные голоса заговорили со всех сторон, слова и фразы, написанные резким почерком Антуловой из писем её отражались на стенах, на столе, на всём, окружавшем Пасьонова.

Внезапно всё вокруг исчезло, и он очутился на белой сцене театра — зрительный зал был полон надменных физиономий, которые явно были против их присутствия здесь, но их что-то всё равно едко забавляло. Пасьонов оглядел с омерзением и негодованием и что-то кольнуло и огненно сверкнуло в сердце в том самый миг, когда он узрел средь всей толпы инженеров и скупых на искусство людей личико Антуловой, предавшаяся такому же хмурому и насмешливому выражению лица... В этот миг Пасьонов увидел перед собой чёрный силуэт, с адской силой вставлявший в его грудь что-то плоское, золотое, огненное. Тогда все зрители мигом залились злобным истерическим смехом, оглушая Пасьонова, лишая его чувств и погружая в глубокую бездну бытия...

XIX

Он появился в бескрайней пустыне с ярко-оранжевым песком под босыми ногами и бесконечным безоблачным небосводом над головой, отдававший фиолетовой синевой. Пасьонов куда-то шёл, не задумавшись ни о чём, со временем испытывая непреодолимую жажду. Пот стекал по его лбу; ещё через несколько минут он выглядел, будто на него вылили несколько вёдер с водой. Только в эту минуту он поглядел на своё тело, потихоньку начинающему изнемогать: на нём по прежнему был чёрный фрак, теперь занесённый пустынной пылью, на голове весела истрёпанная то ли шляпа, то ли цилиндр, то ли не пойми что... Он снял с себя весь костюм, и увидел на своей груди, прямо на месте сердца тот самый силуэт его печати — ветка терновника, обведённая в чёткий контур круга. «Теперь понятно, чем меня вырубил тот силуэт...» — сказал Пасьонов в пустоту, пожал плечами самому себе и отправился дальше, оставив признаки прошлой его до жути странной роковой судьбы...

Куда он идёт? Зачем ему это нужно? Какой смысл был заключён в дальнейшем существовании его? Какого чёрта он здесь пребывает, и как объяснить весь поток событий, произошедших в последний месяц? Что ему делать дальше? Он не знал. И не хотел знать. Он просто шёл вперёд, в бескрайний пустынный горизонт, он шёл на встречу с солнцем, он с усталостью, но всё же с долей умиротворённости относился ко всему его окружающему, не думал о голоде, не думал кто он, что он, как выглядит и как на него посмотрят люди... Какие люди? Их не было, как и капли воды в этом высушенном океане отречённости...

Прошло невесть сколько времени без воды и пищи. Он всё ещё идёт вперёд, часто останавливается, но продолжает свой путь. Он до конца не понимал смысла, объяснения всему. Какая-то неведомая сила, сама тайна пустыни отречённости заставляла его идти дальше и дальше, всё больше и больше теряя всякие силы.

Пасьонов вспомнил Антулову. Вздрогнул и плюнул какой-то мизерной каплей слюны, оставшееся в его иссохших устах при первой же мысли. «Она предательница творческим людям!» — хотел с силой крикнуть во весь простор пустыни, но издал лишь сиплый недомогающий призвук голоса его...

Как она могла так поступить с ним? Отрешить своего кровного брата по разуму, дичась своих ценностей... Ему было грустно и омерзительно при мысли о ней, поэтому, издав крик души, он понемногу унялся и продолжал свою дорогу в неизвестность.

Вдалеке он увидел чей-то силуэт. Он не мог поверить своим глазам, своим ощущениям. Он вгляделся в силуэт и увидел приближающуюся к нему девушку его же лет с длинной копной волос цвета рыжего песка, в каком-то хлопковом платье до колен, такую же замученную как и он. Они поравнявшись, ещё невесть сколько глядели друг на друга, не веря себе. Она посмотрела на его грудь, на которой была запечатлена печать Отреченности, и, подняв свою руку поглядела на точно такую же ветку терновника чёрного цвета на её ладони...

Они всё поняли...

— А что с тобой произошло? — спросил ласково и тихо Пасьонов у своей спутницы Элеоноры, когда не без труда закончил свою историю. Теперь они шли вместе, не щадя сил и своих ног...

— А я художница... Мои родители категорически не хотели отдавать меня в художественный институт, хотя я всеми своими полотнами доказывала им своё лютое желание. Как обычно говорили: « что такое художество твоё? Это хобби, да и только. Работа должна хоть что-то приносить, а твои картины только на рынке и будешь по целым дням продавать»...

Она показала ему работу, написанную на клочке бумаги, настолько поразившую его до глубины души своей живописностью и схожестью с реальностью, что он ещё несколько минут не мог ничего вымолвить.

— Я ослушалась родителей и переехала в Петербург, сама поступила в художку на бюджет. Но мои картины никто не брал и никто им не интересовался... Они были обычными по мнению людей. Сколько я ни билась, сколько ни брызгала красок на полотно, всё было тщетно. Но как же я любила эту работу! Ты и представить не можешь, как я с головой со всем своим существом погружалась в неё, в этот цвет, в структуру красок, масла... Боже, без этого я жить не могла! Да и сейчас...

— Мы с тобой, — говорил, Пасьонов, смотря в даль, — отречённые от общества своей неистовой любовью к искусству. Какой же это... я даже не знаю как это назвать...

— Это называется... Судьба!

Они почувствовали друг к другу неземное необъяснимое притяжение, одновременно схватили друг друга и прижались своими измученными мокрыми от знойного солнца телами. Они клялись друг другу в верности и любви, что бы с ними не стало далее... «Это всё так странно и одновременно счастливо...» — молвил Пасьонов, всё ещё держа её в объятиях.

Вдруг, вдалеке. Приближалось что-то густое и тяжёлое. Своими грозными величавыми массами оно надвигалось стремительной мощью своей к отречённым. Они увидали громадную песчаную бурю, поглядев друг на друга измученным, но таким счастливым и радостным взглядом истомы, как каторжник смотрит на сладкий и манящий пузырёк живительного яда, спасающего от ужасов судьбы; они обнялись ещё крепче, ещё больше чувствуя притяжение и мгновенную привязанность друг к другу, чувствуя каждый сердцебиение своего спутника.

Оставались считанные секунды. Вдруг их ноги больше не чувствовали горячий песок под ногами. Они засветились ореолом, самим светом своих душ, отречённых из мира серых толп инженеров и не смыслящих в настоящих ценностях жизни. Они погружались во что-то ослепительно яркое, непорочное, заиграла виолончель, протяжная и плывущая звуком своим...

«Слава печатям!» — промолвил кто-то из них, погружаясь в глубь красоты, не избитых ценностей, истинного искусства и верной любви...

Пасьонов очнулся. Вокруг него было всё по-прежнему: дикий беспорядок, давно потушенные свечи, револьвер, раскиданные письма Антуловой и листы своего романа. Он ещё несколько минут лежал на полу и ничего не понимал, что произошло с ним. Наконец, встав и проверив револьвер, он увидел в нём оставшуюся нетронутую пулю. Произошла осечка. «А пустыня... А Элеонора?... — воскликнул Павел в тишине предрассветного часа, — это был сон! О Боже...

Он ощущал себя так, будто бы ничего и не произошло. Потом он вспомнил про работу, друзей, свой роман, не заплаченную квартиру что-то светлое ударило в его голову.

— 35 тысяч и я спасён, 35 тысяч и я спасён, где же их взять... Точно!

Он кубарем полетел к кровати, посмотрел под матрац и... целых 40 тысяч находились у него в распоряжении. Это была заначка его на чёрный день, скопленная за полгода.

— Я спасён!

Двадцатое июня. Вечер. Лучи солнца играют на вокзале, иа вместе с ними и многочисленными прохожими по перрону проходит счастливый, искрящийся, но несколько помятый юноша во фраке, постукивающий каблуками. Это был Пасьонов. С новыми идеями, мыслями, планами, он уезжает в Петербург, навстречу новым знакомствам, писательской карьере и не только. Петербург внушал надежду на более радушное принятие его любви к искусству.

Как только он уселся за боковой столик около окна вагона, он увидел напротив девушку с густой копной волос цвета рыжего песка в хлопковом платье. Это была Элеонора. Их взгляды соединились. Они всё поняли...

Послесловие

Павел Пасьонов и Элеонора, узнав друг друга и поразившись явными совпадениями своих снов и судеб, познакомившись поближе и узнав друг друга в живую, всю ночь до Петербурга болтали об искусстве, живописи, литературе.

Павел Пасьонов и Элеонора зажили вместе. Она продавала свои изящные картины, а он написал роман в письмах на основе своей истории с Марией Антуловой и получил большую популярность в литературных кругах Петербурга. Они нашли своих единомышленников, и именно в культурной столице страны, именно в том месте, где рождались гении поэзии и искусства, там, где люди начитанней, гуманней и проще.