На пороге перемен. Часть первая
I
Три года назад, седьмого сентября гулял я однажды в сквере. Деревья были одеты в грязно-оранжевые плащи, обыкновенное для Петербурга белое мрачное небо готовилось к дождю.
Пока я ходил по аллеям, я глубоко размышлял над своею жизнью и прошедшими годами. Мысли лились беспрерывно, казалось даже, что им нет конца. Моменты за событиями пробегали перед глазами, заполняя собою всю мою голову, создавая разные сцены и диалоги.
Так я и не заметил, как прошёл весь сквер: до того я ушёл в себя. Я ничего не слышал вокруг, кроме своего внутреннего философа. Внешний мир для меня представлялся глазами близорукого: всё расплывалось под тяжестью раздумий.
Расхаживая по тротуару, я встрепенулся — закапал мелкий дождь. Через четверть часа асфальтовые плиты отдались блеском; можно было увидеть отражение размытых деревьев в маленьких, только-только образовавшихся лужицах. Ещё через полчаса зажглись двухглавые фонари и осветили сквер своими уютными огнями.
Весь дождливый и пасмурный образ Петербурга с его стариной, солидностью и в то же время душевностью передавал моему настроению точно такой же оттенок. Можно даже сказать, что характер мой, похож на образ культурной столицы. Снаружи он кажется очень мерзким, холодным, мрачным, депрессивным, но если пожить в нём хотя бы неделю, человек проникнется этим городом, поймёт его душевное и уютное настроение, и даже дождь ему будет казаться не таким уж и печальным явлением. Так же и со мною, и может быть со многими жителями этого города: мне было семнадцать лет от роду, на мне было одето дорогое на вид серое драповое пальто, строгое в плечах, по всем параметрам и правилам. По моему внешнему виду и по лицу, о котором меня всегда спрашивают: «Марат, почему ты такой серьёзный? Такое ощущение что на завтра тебе назначили казнь» Можно было подумать, будто я — аристократ, циник, помешанный на деньгах и валютах, ни грамм не ценящий искусство слова и звука. Однако в душе у меня всё было совершенно наоборот, и пальто я купил по дешёвке у соседа...
Нагулявшись вдоволь, я отправился гости к моему давнему верному другу Федору Лукашину, пригласивший меня к себе в этот вечер. Вместе с ним были мы и в горе и в радости, и в тоске и в равнодушии, да в ненависти и братской любви.
Спустя несколько минут я был уже возле парадной дома Лукашина и ждал, пока он подойдёт к домофону и отворит мне дверь.
Я вошёл в квартиру, поздоровался за руку:
— Добрый вечер!
— О, Марат, как же вовремя! А у меня тут ещё один гость! — ответил он.
— Ого, и кто же это?
— Заходи, увидишь.
— Как жизнь-то Федь?
— Нормально, сегодня опять эта Мария Эдуардовна не приняла мою самостоятельную работу. Говорит: «Так, Лукашин, хорошо написать работу без единой ошибки никто не мог!» Не, ну представляешь какая наглость!
— Да уж, слов нет... — ответил я со вздохом, ибо уже порядком подустал от рассказов про физику.
Пока Фёдор ушёл на кухню возиться, вероятно с ужином, я, войдя в главную комнату, увидел среди старинных стенок с сервизом, шкафах с небольшим множеством книг и учебников по физике небольшой накрытый стол с жёлтой скатертью, тарелками с разными салатиками; на тумбе возле стола стоял граммофон, будто бы почтенный гость сегодняшнего вечера. За столом сидел также Вася Плеханов, бывший мой одноклассник, поэт во всех смыслах, средний по всем параметрам, чёрт знает какой национальности, зато добрый и интересный, особенно на застолье в дружеской беседе.
— Опа, здорова, братец! — баритоном сказал он, привстав, и пожал мне руку.
— Как сам? Много стихов написал? — спросил я.
— Да так, штуки четыре точно есть!
— Потом дашь почитать?
— Ну там нужно конечно доработать...
— А вот и ужин! — провозгласил Федька, поспешно ставя на стол блюдо с половиной индейки и с рисом. Мы уселись, постепенно вливаясь в разговор, в чём немного нам помогала уютная обстановка старой дружеской компании.
— Ой, братцы, что-то я устал за сегодня, сил нет. — жаловался Федор, что полностью объясняло его характер. — Сегодня ночью у соседей слева, так чувствую, пьянка была не хилая. И на гитаре играли, и песни пели всей группой, и что там только ни делали, какую-то Аньку вспоминали...
Лукашин был моих же лет, невероятно высокий и стройный, был больше спокойный, чем буйный, как, например, его соседи. Из этой спокойности вытекала местами проблемная мнительность ко всему, постоянные вопросы о каком-нибудь происшествии, или вовсе затрагивались история советских времён, коммунизма и прочих отвлечённостей, которые потом уже никак не связаны с предметом разговора. Но всё таки в основном, доброта, мечтательность замечались в его лице, если возможно было опрокинуть голову так, чтобы лицо его можно было увидеть. Напоследок можно заметить, что Лукашин имел принцип никогда не сдаваться и продолжать, что бы он не делал. Но чаще всего это заканчивалось поражением, но его всегда успокаивает то, что он бился и не сворачивал с дороги к цели, и что кто-то «как назло» помешал ему, и в этом он безусловно не виноват...
— В чём-то мы с тобой на них похожи, — сказал я, — Дуню нашу так же когда-то вспоминали...
— Какая Дуня, разрешите поинтересоваться? — спросил Вася.
— У-у-у, это долгая история... — ответил Федор, наливая всем грушевый сок.
— Ну слушай, всё таки сидим для чего? Давайте рассказывайте, какую вы там Авдотью поминали, — Вася был страстным слушателем чужих судеб, любил так же и критиковать и советовать насчёт проблем жизненных, хотя сам о себе не мог рассказать ни слова. В общем, человек любопытный, и при своём мнении.
— Давай расскажет Марат, он больше помнит меня, да и к тому же, это практически его история.
— Ну ты преувеличиваешь, — возразил я, но всё же согласился рассказывать.
II
Мне было 16 лет, я был нелюдим, с девочками обращался ужасно робко, не знал как с ними начать разговор и как продолжить; имел маленькую компанию близких друзей, с которыми после окончания девятого класса мы продолжали встречи и общение. Но в моих друзьях, как и во мне не было никакой страсти к жизни, живости, молодости, я воспринимал своё существование как данное, о вечных и философских вопросах я и думать не умел и совсем не интересовался. Будни сменялись выходными, второе шло за первым. Я не чувствовал времени, оно лилось само по себе, а я жил от выходного до выходного, не имея никаких идей, планов; теперь всё кажется мне банальным и несуразным...
За свои тогдашние 16 лет я мало что пережил, даже и не вспомнить...
Моим увлечением долгое время оставались спортивно-бальные танцы, и хоть я и был робок и несколько неуклюж, меня всё равно терпели мои партнёрши, принимали меня, а я был к ним ко всем равнодушно серьёзен. Я ездил на турниры, уносил медали, очень редко когда кубки, теперь лежащие на моей полке и невесть зачем пылящиеся.
В один день в колледже всех желающих (было примерно человек десять) потанцевать венский вальс на концерте собрали в актовом зале и начали распределять по парам.
Сначала меня поставили с маленькой, бойкой, худющей, костлявой блондинкой, с которой я уже танцевал несколько месяцев подряд в местном танцевальном клубе. Но, простояв ещё несколько минут, наша группа увидала ещё одну пару, входившую в актовый зал. Состав поменялся, и преподаватели ритмики почему-то приставили ко мне теперь другую партнёршу.
Тонкая, длинноногая, такого же среднего роста как и я, с длинной русой косой и чёлкой на весь лоб и глубокими слёзными, серебристыми глазами, отдающими блеском. Что-то в ней было такое притягивающее, обаяние её заковывало на себе взгляды невинных робких парней, похожих на меня...
С самого первого взгляда я не нашёл в этой девушке ничего особенного. Однако чем больше мы наворачивали кругов вместе с группой и привыкали друг к другу в паре, тем больше я ощущал её особенность, непохожесть на всех остальных моих бывших партнёрш. К тому же запах духов что-то невообразимое совершал с моим разумом и только в эти секунды, вместе с ней, я ощущал себя так, как никогда не ощущал прежде.
— Ой, парень, как же тебе не повезло! — сказал какой-то коренастенький юноша встретившись со мной в танце, — Она просто не выносима! — шепнул он на следующем круге и кивком показал на мою партнёршу, Авдотью. Я совершенно не понял о чём он сказал, да и не стал вдаваться в подробности, ибо совсем увлёкся и забылся в новых ощущениях...
Ох, как же я удивился через несколько дней, что это чувство взаимно!
Вскоре мы начали звонить друг другу, рассказывали о себе, о своих интересах и предпочтениях. С каждым днём симпатия наша друг к другу увеличивалась, и разгорался постепенно огонь влюблённости.
После следующей репетиции я удосужился проводить её до дома. Было ещё светло, но как всегда пасмурно. Я был страшно робок с ней наедине. Ведь раньше ничего подобного у меня не происходило, рос я отшельником и совершенно не знал что такое влюблённость и как общаться с девушками; для меня это было в самый первый раз. Даже занятия танцами не приносили мне любовные плоды. Я становился тем Тонким из рассказа Чехова перед Авдотьей, боялся сказать лишнего и тем самым опозориться. Я с трудом выдавливал из себя скучные фразы о прошедшей репетиции, о погоде, в то время как она почти так же была стеснительна со мной, но всё же была она более активнее и разговорчивее, чем я. Иногда задавала она неловкие вопросы — о прошедших экзаменах в декабре и я начинал перечислять все оценки до единого, делая большие паузы между словами и волнуясь о её реакции.
Пока мы шли к её дому, я первый раз в жизни возненавидел Петербург за его мрачность. Мне казалось, что вся романтика испорчена, я бездарность, и это означало лишь одно: первая влюблённость маленько пошатнула мой рассудок, ибо всю жизнь свою я очень любил свой родной город, не смотря на невзрачную погоду.
И вот, как только мы подошли к её парадной, настала неловкая тишина. Было лишь слышно, как дворник скрёб снег железной лопатой.
— До скорой встречи? — спросила неловко она, прервав длительное молчание.
И тут я, ни о чём не думая, накинулся ей на шею... она подала знаки взаимности, и сердце моё на мгновение остановилось, началась лихорадка, и я не мог вымолвить ни слова. Выпустил её из объятий, что-то промычал вроде прощания и быстро направился прочь.
Дома я чуть не сошёл с ума. Скитался по комнате в раздумьях до самой ночи. Я уже думал покончить со всем недоразуменьем и оборвать общение с Авдотьей и даже не ходить на танцы, лишь бы не чувствовать робость и собственное ничтожество. К тому же, казалось мне, что я делаю что-то преступное... «Что же это за напасть! Нет, надо это как-то решать, я так не могу!..» — раз по сто повторял я в беспамятном уходе в свои мысли.
«Знаешь, у меня есть друг Фёдор, всегда помогает мне с уроками, такой вежливый и податливый. Мне он нравился недавно, но как появился ты... хм, как думаешь, а я ему нравлюсь? " — прозвучал голос Авдотьи будто на яву у меня в голове в пол второго ночи. И тогда я, уже сошедший с ума, вопреки всем плотским желаниям и влюблённостям, дозвонился до Авдотьи и спросил номер Лукашина. Благо она не спала и доучивала конспект по политэкономии.
Так и не ответив ей, зачем же мне понадобился номер телефона Федора в такой поздний час, и пожелав спокойной ночи, я скорей перебирал цифры на телефоне. Гудки для меня длились целую вечность, и вдруг на другом конце я услыхал немного пьяный вопль:
— Ало-о?! Кто звонит?
— Доброй ночи, Фёдор, я — Марат, приятель вашей давно излюбленной Авдотьи Петровны, вам, наверное она рассказывала про меня, вам звоню с предложением!
— Чаво-о?!
— Говорю, хочу вам помочь с завоеванием вашей Авдотьи! Ибо вы такими темпами до ящика себя пьянкой доведёте!
— О, ну, совсем другое дело... Давай встретимся, завтра часов в 5 вечера, а то сейчас я не в духе, — протяжным, хмельным говором Фёдор лепетал мне в трубку. Удивительно, но он был совершенно адекватный!
— О, не вопрос, хорошо, доброй пьянки!..
— Чаво!?
— Ой, ночи! — поправился я, и бросил трубку.
После этого странного разговора в два часа ночи я с помутнённым разумом, но с облегчением на душе еле-еле заснул.
III
На следующее утро, я проснулся от ярко светивших солнечных лучей, которые пробивались сквозь щель между зелёными шторами. Я вышел на лоджию, открыл окно и меня ослепило январское солнце, пронзил крещенский мороз. Весь Петербург этим утром словно напевал безмолвную бессмысленную мелодию, потягивался после долгого заточения в мраке пасмурных дней.
Вдруг вспомнил я вчерашние происшествия и ужаснулся. «Что же я натворил? Почему я так поспешил с предложениями Федору? А может он с похмелья не вспомнит ничего?» — волнительно думал я. В то же время я не хотел воспринимать это в серьёз. Казалось мне, что это дурной сон.
Когда оставалось пол часа до назначенного времени, Фёдор мне позвонил. Я долго стоял над телефоном и сожалел о содеянном. Но всё же взял трубку:
— Ало, Добрый день.
— Здравствуйте. Давай встретимся в кафе на Невском, знаешь, мне сказали там очень хороший сыр к вину, расположимся там и поразмыслим насчёт Авдотьи.
— Ох, какое прекрасное предложение! Однако... гм... я не понимаю какая Авдотья, и кто вы вообще такой? — попытался выкрутиться я.
— Ну как кто, я Фёдор, ты вчера мне звонил... слушай, врать у тебя не получается, бросайте это дело. В общем, в кафе на Невском через четверть часу, жду тебя, до свидания. — и он бросил трубку.
Я не знал что делать; хотел провалится под землю. Молодой разум не справлялся с такими тяжёлыми «нагрузками». Не хватало смелости или стойкости. Я не понимал что я хотел. Я был очень робок с Авдотьей, меня убивала тишина между нами, но в то же время я не мог без неё провести и дня. И к этому всему добавилась встреча с Лукашиным...
Я всё же решился пойти в ресторан к Лукашину и всё объяснить.
Кафе на Невском представляло из себя большое помещение с множественными люстрами на высоком потолке, витрины с разнообразными видами сыра, шоколада, вина и другими спиртными напитками и закусками. По центру располагался рояль, на котором играли по вечерам знаменитые петербургские музыканты, а вокруг него стояли столики для приёма пищи. Из панорамных окон отчётливо, крупным планом виднелся Исаакиевский собор, на куполе которого лежал снег, будто на вершине горы.
Я вошёл в помещение и сразу заприметил моего нового знакомого. Фёдор Аркадьевич сидел возле окна, с волнением перебирая носовой платок. Я подошёл к нему и поздоровался: он, по-видимому, был рад меня видеть; я вздохнул с облегчением, когда убедился, что он трезвый как стёклышко. Начались дискуссии. Он начал:
— Итак, я полагаю, вы хотите мне оказать помощь в завоевании сердца Авдотьи, но позвольте, каким образом?
— Эм... вы знаете, вышло какое-то недоразумение... И в этом деле... В общем я передумал.
— То есть как это? — возмутился Фёдор и его платок упал на стол.
— А вот так! Я молодой человек Авдотьи. — повышал я постепенно тон.
Можно с уверенностью сказать, что мною в ту секунду управляла резвость молодости, ревность и непременно сумасшествие. Но тогда я точно осознал ценность Авдотьи для меня, и влюблённость выигрывала и ликовала над побеждённым разумом и всяческими человеческими приличиями. Я был готов в ту минуту сражаться со всем миром ради нашего благополучия с Авдотьей.
— Ах, ты её молодой человек... — протянул Фёдор.
— Хм, слушайте, предлагаю пари: До следующей недели мы будем, так сказать, ухаживать за Авдотьей, и в конце срока посмотрим, которого из нас она будет больше любить: кого больше, тот, так сказать будет вправе быть её кавалером, — с удивлением на самого себя проговорил я.
— Договорились! — мы пожали руки, и попросили официанта разбить рукопожатие. После формальностей мы ушли каждый восвояси, даже и не вспомнив ни про вино, ни про сыр с закусками...
IV
Пока я шёл домой, я постепенно, всё больше и больше не понимал, что я натворил. «Но всё же, — думал я, — это пари выиграю я, ибо Авдотья на этот момент влюблена именно в меня, а Фёдор остаётся на втором плане». Вроде утешившись этим, я не без волнения над моими похождениями дожил до следующего дня.
В колледже мы часто случайно встречались с Авдотьей, будь то на лестнице или в коридорах, и каждый раз проходя мимо неё и здороваясь, сердце внутри меня сжималось, и секунды на две я переставал дышать вовсе. В первое время я этому очень удивлялся, поскольку раньше подобного я не чувствовал никогда, но скоро я всё же привык к этому.
Однажды, между парами в обеденное время я как обычно ел в столовой. Ко мне вдруг неожиданно подошёл и сел напротив тот самый коренастенький широколобый паренёк, который предвещал о моём невезении с партнёршей.
— Во, парень, тебе явно не повезло!.. — проговорил он насмешливо.
— Что такое?
— Да партнёрша твоя... странная особа. Я с ней учусь в одной группе и понимаешь, это просто ужас! Болтает без умолку, а на физ-ре может вообще подойти, обнять, знаешь, ни с того ни с сего... Постоянно говорит какой-то бред и несуразицу! Так что не повезло тебе... тебя как зовут?
Я назвался.
— А я Димка. Ну так вот Марат, пока не поздно, беги! — и он расхохотался раскатистым писклявым голосом, встал и ушёл.
И после этой внезапной новости я не знал что и думать. Это немного распотрошило мои чувства к Авдотье, в иные минуты в глубине души я уже начинал желать, чтобы Фёдор опередил меня и я остался с незапятнанным именем... Но эти гадкие чувства вновь сменялись моей разгорающейся влюблённостью.
После колледжа или репетиций я частенько её провожал до дома и, когда была пора прощаться, мы на мгновение замирали, и я влюбленно смотрел в её серо-голубые глаза, тонкий стан, дрожащие губки. Бывало нежно обнимемся, приласкаем друг друга и в эти минуты мне становилось так тепло на душе! Но в то же время ощущалось, будто я совершаю преступление, что где-то на меня ехидно ухмыляются люди, я всегда оборачивался и смотрел, не идёт ли какой-нибудь мой знакомый. Было странно чувствовать это, но со временем всё заглушалось.
Звонили часто друг другу по телефону, и тогда Авдотью было не остановить. Одна тема заменялась другой и не было ни единой четверти минуты тишины на нашей телефонной линии. Обсуждали всё, что душе угодно и не угодно, стечение времени доверяли друг другу жизненные тайны и секреты свои, и становились всё родней и родней душами.
Прошло уже пол недели с начала срока нашего с Федором пари. Вестей от него не было, и я решился поговорить об этом с Авдотьей и открыться ей. Но она меня опередила. Мы встретились в столовой колледжа, где пахло свежеиспечёнными пирогами и только что сваренным кофе.
— Представляешь, — начинала Авдотья, — общалась я вчера с Федором по телефону и он меня позвал на 14 февраля, или в выходные... точно не помню; как он сам выразился на «вечер сюрпризов»! Много раз спрашивала у него, что это значит, но он не отвечал, говорил, мол, сама увидишь и узнаешь.
— И что, ты пойдёшь? — ревновал я.
— Ой, даже не знаю. Но так интересно, что он там придумал...
Я не знал куда деть свою ревность! Я уже и забыл про пари и про всю встречу с Федором, и искренне не понимал, что это за «Вечер сюрпризов» и как он вообще смеет её приглашать! И самое страшное, что Авдотья ещё мнётся и думает, идти или нет! Он её завлёк и причём крупно.
— А вдруг, ты принимаешь его не за того, кто он есть на самом деле? — говорил я, — Вдруг, он мошенник, который пригласит тебя в ресторан, закажет всякой всячины, отлучится не на долго, скажем, по нужде, а потом и вовсе исчезнет, и тебе прийдётся платить за него весь ужин! Да и прости, какой ужин, какой «Вечер сюрпризов»? Если ты пойдёшь к нему, я это приму за измену!
В это время, пока я наговаривал Авдотье тирады, на нас смотрела кучка девчонок в окружении Димки, сидящих несколько поодаль от нас, и, посмеиваясь, вся компания их оглядывалась и смотрела на нас: кто умилённо, кто насмешливо. Я смотрел на них, и мне становилось стыдно находится с Авдотьей, хотелось провалиться под землю...
— Ой, ну да, ты прав. Ладно мне пора бежать, встретимся завтра ещё, я постараюсь объяснить ему, что у меня уже есть молодой человек и лезть ко мне с предложениями не стоит.
— Спасибо тебе! — промолвил я почти шёпотом, и мы обняли друг друга на прощанье, и компания Димки чуть ли не вскрикнула от наших близких отношений...
На следующий день мы встретились уже после колледжа, и пока я провожал её, кроме известия о том, что концерта не будет и репетиции по венскому вальсу отменяются, узнал следующие новости:
— Нет, ну можешь себе представить, — возмущенно говорила Авдотья, — я ему вчера звоню, говорю, мол, у тебя ничего не выйдет, дружок, что у меня есть уже молодой человек, и лучше не соваться в наши отношения. Но он, упрямец, твердит своё, и всё приглашает на свой «вечер сюрпризов», говорит, что мне понравится, будет платить за нас обоих. Я ещё раз спросила, — говорила она уже с несколько мечтательной интонацией, — что это за «вечер сюрпризов», а он и отвечает, что кино и после этого ещё в кафе куда-то сводит, а ещё подарок на 14 февраля подарит, только какой уже не сказал — сюрприз. Что делать не знаю, заманчиво, да и ещё на мой любимый фильм он собирался пойти, — «всё продумал хитрец!» — думал я, — да и заплатит за меня... Ох, трудно как решить...
Ревность пробивала меня насквозь. В тот день Фёдор Лукашин стал для меня самым заклятым врагом на свете. Я готов был рвать на части, лишь бы не соблазняли мою возлюбленную... Но вот казус, о котором тогда я ещё не думал: Федор очень завлёк её деньгами, развлечениями и роскошью, тогда как я обходился с Авдотьей пока только одной плиткой белого шоколада за всё время отношений. Неужели у него действительно получается ухаживать за девушками лучше, чем у меня? А ведь всё верно, ибо мне самому хватало простых встреч, общения и танцев с Авдотьей, да и к тому же не мог я нам позволить то, что предлагал ей Фёдор, так как стипендия была слишком мала, и которой еле-еле хватало на еду и плату квартиры. И Авдотья несмотря на нашу взаимную влюблённость с каждым днём всё больше и больше отдавалась Лукашину и меня это ужасно злило и мучило до глубины души. Но чем больше преград вставало между нашим благополучием с Авдотьей, тем больше разгорался и отдавал жаром моё пламя влюблённости.
Неужели я потеряю мою первую, единственную?
V
В тот день я ощущал в себе живительную силу и энергию, которая в свою очередь убивала во мне изнутри глубинки добродетели. Меня не волновали последствия моих помыслов; в этот день я жил моментом: будущего и прошлого для меня не существовало.
— Какие ты вечера собираешься проводить с Авдотьей? говорю по-хорошему! Ты больше не будешь предлагать Авдотье никаких вечеров, и вообще отстанешь от неё! Ты слышишь!? — трескал я в трубку Лукашину, не понимая ничего, что происходит, ревновал, и с каждой секундой во мне возрастала гордость и чувство превосходства. Но я не понимал, каких зверем я оказывался перед Федором, и какими словами выражался.
— Ало!? Ты слышишь меня? Чёрт тебя побрал! Что ты молчишь?! Я с тобой разговариваю! — возмущенно орал я, пока в телефоне стояла гробовая тишина. Я с яростью бросил телефон на стол.
У Федора было свойство открыто игнорировать тех людей, которые были ему ненавистны. А меня это необыкновенно выводило из себя.
И тогда у меня родился необычайно коварный и меркантильный план. Я сразу же позвонил Авдотье, предвкушая победу над Федором.
— Ало, Авдоть, я знаю как нам проучить твоего Федора, чтобы он больше никогда не лез к нам и особенно к тебе со своими предложениями!..
На следующее субботнее утро я проснулся очень рано, с до боли знакомым каждому ощущением внутреннего волнения перед каким-либо важным событием, которое расслабляет тело, а сердце начинает биться чаще. Солнце то било в глаза через окно, то скрывалось за облаками, пока я отлёживался в уютной постели.
Начал завтракать только лишь через три часа. Мысли о предстоящем событии, которое должно будет изменить недалёкое будущее и разрешить накопившиеся неприятности не давали мне покоя.
Вдруг среди тишины раздался звонок телефона. Это был сигнал к действию.
— Уже бегу! — прокричал я в трубку Авдотье, не сдерживая эмоции. Бросив всё, я на ходу накинул куртку, завязал шарф по нос, будто палач, и побежал.
С Авдотьей мы условились, что она после дополнительных занятий в колледже найдёт Федора и попросит его проводить её до дома, будто бы она симпатизирует ему.
От дома моего до парадной Авдотьи было чуть меньше километра. Необходимо было проходить через колледж. Другая дорога заняла бы дольше времени, и я очень рискуя, плюнул и понёсся через здание колледжа. Бежал я будто вечность, с каждой минутой всё труднее и труднее становилось дышать от волнения и сильного мороза. Внезапно я всё же увидел их, выходящих из здания, и чтобы меня не узнал Фёдор, я на бегу наматывал шарф на всю морду свою, не понимая, что тем самым, я ещё больше привлекал на себя внимание. Через пять минут я уже был у назначенной парадной.
Я сидел и ждал их, думал о своей оплошности, и о том, что Федор Лукашин, наверное, меня всё же заметил. Но мне в эту же секунду я наплевал на это, отбросил эти мысли и начал готовится к действиям.
Они уже виднелись мне через голые ветки деревьев. Как только Лукашин увидел меня, он сразу всё понял... на его лице изобразилась отчаяние и грусть одиночества.
Он опёрся на низкий палисадный забор... И через несколько мгновений он уже был на снегу, поваленный и побеждённый.
— Если ты ещё раз притронешься к моей девушке, тебе не поздоровится! — наплевав на все человеческие достоинства и манеры, злосчастно угрожал я...
В тот миг я был одержим своей гордостью, я злобно торжествовал и радовался своей гнусной победе над бедным Федором, за что в будущем я сильно поплатился...
VI
И после всех коварных злодеяний, планы мои удались: Федор больше не объявлялся, а по слухам он даже загулял с его подругой детства, приглашал её на свидания в центр Петербурга. Меня даже это несколько забавляло, и я был очень рад за него, несмотря на всю свою былую ненависть к нему; компания Димки, насмехавшаяся надо мной меня больше вовсе не трогала, и вскоре они привыкли к нашим отношениям. После происшествия с Федором, я ощутил в себе прилив энергии, решительность, готовность ко всему, прежняя робость покидала меня и уже не оставляла и следа в моей жизни. Я начинал ощущать себя настоящим человеком, уверенным в себе. А мы с Авдотьей зажили счастливо, и любовь наша росла пуще прежнего.
В один из снежных и порой метельных вечеров марта, когда даже намёка нет на начало весны, мы условились с Авдотьей встретиться в Александровском саду.
Пейзаж улиц, дворов и переулков поражал меня своей чудесной атмосферой настоящей русской зимы. Третьего дня до встречи нашей, началась беспрерывная метель, которая замела всё что есть вокруг: деревья, которые были усыпаны снеговыми шапками, с каждым днём коих становилось всё больше и больше; кустарники — были похожи на огромных ёжиков, собранных в клубок, а иголки их будто специально были покрашены белой краской; козырьки парадных, винтажные фонари, завитые чёрные лавочки, архитектурные здания и памятники — весь Петербург был покрыт тайным снежным навесом. И всё вместе было похоже на полотно величайшего зарубежного художника, пейзажиста Томаса Кинкейда, в которых сокрыта необычайная очаровательность привычного всем зимнего вечера в городе.
Пока я сидел на лавочке в парке и ожидал мою Авдотью, я разглядывал эти прекрасные верхушки деревьев, свисающие ниже обычного из-за толщи снега на них, которые освещались оранжевым светом фонарей. Душа моя пробиралась чувством эстетики.
И вдруг, в редеющей с каждой минутой толпе людей, увидел я ту самую, которую беспощадно отнял у бедного Федора; которая снилась мне каждую ночь в любовных снах; которую любил я больше всего на свете и о которой думал я целыми днями, не переставая; от встречи с которой начинается лихорадка и ускоряется пульс, стесняет грудь.
Она словно кошка шла по тротуару и, увидев меня, постепенно ускоряла шаг, радостно натягивала свою кошачью мордочку до ушей, и когда между нами оставалось метров пятьдесят, она пустилась ко мне бегом и бросилась мне на шею... мы слились в настолько крепкие объятия, что чувствовали как бьются наши сердца — волнительно и ритмично. В такие мгновения мы становились единым целым; тогда я уже не чувствовал за собой вину и преступление, а наоборот, душевное спокойствие и отраду в глубине души.
На её русой чёлке, закрывающей весь лоб и едва касающейся не менее русых ресниц, виднелись упавшие с веток снежинки; глаза, серо-голубые, блестели океаном, а наливавшиеся краской губки то сжимались, то распускались от волнения. После утихшей страсти на её лице отображалась печаль, связанная со скукой дальнейшей прогулки.
— Прекрасно выглядишь! — сказал скромно я.
— Спасибо тебе! Я опоздала наверное, да?
— Ну как сказать... Да ничего страшного!
Мерзкое молодое чувство влюблённости в человека при жутком осознании того, что разговоры будут тянуться вяло из-за пакостной стеснительности, которая всё равно наставала, независимо от её внезапного единственного ухода после победы над Федором и страха сказать что-либо не то и опозориться перед своим возлюбленным убивало меня. Получалось, что прелюдия наши выходили страстными, волнительными, а главная часть симфонии вдруг становилась монотонной и унылой.
Мы пустились гулять по саду, и через четверть часа заиграла мелкая метель. Мы ходили и очень часто между нами возникала неловкая тишина. Ни словечка, ни звука. Иногда она меня перебивала, что-то бормотала быстро под нос, а когда я переспрашивал, она уже молчала. Как же я не любил тогда такие моменты! И поэтому, чтобы хоть как-то разрядить робкую паузу после непонятных мне до сих пор диалогов, я лепетал что-то слишком банальное и простое:
— Эх, как же здесь хорошо, не правда ли?
— Да, и не говори. И музыка какая-то наигрывается вдалеке.
— Да... будто всё вокруг пытается сделать этот вечер самым идеальным и романтичным только для нас двоих!..
— Ой, а кто это впереди? Неужели Федор? — перебила меня Авдотья.
И вправду. В метрах 20-ти от нас оказался Лукашин в пуховике, и самое удивительное — с гитарой на ремне через плечо. И это он наигрывал романсы на гитаре, одновременно поглядывая по сторонам, и тоже прогуливался по саду.
— Федя! — позвала Авдотья и пошла к нему одна, будто за мгновение позабыв про меня.
И к ней медленно, с ухмылкой подошёл Лукашин и поздоровался, не обращая внимания на меня.
Я оцепенел. Толи от холода, толи от жуткого удивления; разум мой помутился и мне без всякой ревности захотелось посмотреть, что же будет дальше.
Дальше всё происходило будто бы меня на том месте не существовало. Они начали общаться душевнее и живее чем я с Авдотьей, она заинтересованно расспрашивала Федора о гитаре, об этом удивительном вечере, неожиданной встрече, погоде, Петербурге — обо всём, что у меня вертелось в голове и о чём я тоже мог заговорить с ней, но не хватало смелости, а робость моя заглатывала все мои слова и предложения в тёмную непреступную бездну, а взамен выдавала обыкновенные скучные фразы, на которые есть ответы «да» и «нет».
— ...Федь, а сыграй что-нибудь на гитаре? Марат, подойти к нам! — услышал я голос Авдотьи.
Я невольно подошёл, не смея отказывать своей возлюбленной, чтобы не дай Бог не обидеть её. Она обняла меня с боку, положила ангельскую головку свою на моё плечо, а Федор сел на ближайшую лавочку, продолжая не обращать на меня внимания, смотря в упор на Авдотью, стряхнув с неё небольшой сугроб. Было уже довольно темно. Над ним низко свисали ветви дерева, и их освещал трёхглавый фонарь. Получалось, будто мы стояли под навесом белоснежной веранды, причём природной.
И музыка началась. Хитрый Федя Лукашин с довольным лицом начал играть, как оказалось любимую песню моей Авдотьи. Она начала подпевать и я слышал вибрации её нежного предательскогоголоса своим плечом...
VII
Уже во второй раз Федор заманивает её тем, чего нет у меня... И во второй раз она безума от его находок, она готова отдаться ему даже при мне.
Вы, правда, спросите меня, почему Авдотья настолько двулична, что встречает своего друга Федора как ни в чём не бывало, хотя совсем не давно она так жестоко предала его, и молча с гордостью за меня и злостью на Федора наблюдала, как я перекидывал его через забор и так неистово угрожал? Почему Федор Лукашин несмотря на свой роман с подругой детства всё ещё пытается увести у меня Авдотью? И что же было дальше в тот роковой вечер?
Авдотья, по своей натуре была очень неоднозначная и не злопамятная девушка. Она могла поссориться с кем-нибудь по телефону, и на следующий же день, встретив жертву вчерашнего конфликта, безмятежно поздоровается и будет разговаривать с ней настолько по-обычному, что нет никаких сомнений, что все дискуссии того дня она благополучно забыла. К этому надо заметить, что её «ухажёры» для неё представляются не иначе, как обычные приятели или друзья. Те из её приятелей, которые повесились на её красоту и обаяние уже получили весь сок и краску безответной влюблённости.
Я же для неё хоть и являлся чем-то выше обычного друга — она была влюблена в меня — но это не мешало ей колебаться, когда Федор звал её на «вечера сюрпризов» или играл ей на гитаре любимые её песни. К сожалению, она была падка на развлечения, особенно если за неё платят. Что ж поделать, молодая душа кроме любви, жаждет и развлечениям по-полной!
Лукашин после моих злодеяний, хотя испугался меня, всё же не переставал любить Авдотью. Но однажды, гуляя в саду, пытаясь забыться от горя и безответной любви, он, как по дуновению судьбы своей встретил подругу детства и они прогуляли всю ночь под звёздами, вспоминая детство и рассказывая друг другу самое сокровенное из жизни.
Но всё равно, чтобы он не делал, мысль об Авдотье, первой своей любви, не покидала его думы.
— В тот роковой, как ты говоришь, вечер я гулял один, с гитарой через плечо, дабы мысли горькие сопровождались милыми песнями. Я решил, что это будет последняя ночь, в которую я буду тосковать по Авдотье и грустить об утерянных и отнятых любовных возможностях. «Не судьба, значит — не судьба!» — думал я.
Но какое-то предчувствие томило моё сердце, и оно не ошиблось. Вдруг, посреди дороги слышу, что меня окликает та самая, которую я так любил, чей голос манил меня за собой и ночью и днём. Тогда я понял, что это знак, посланный самой судьбой! — вдруг начал рассказывать Фёдор, будто доставая чувства и воспоминания из глубин души своей.
Был уже час ночи, а мы все втроём ещё сидели за столом, на котором было уже всё доедено. Фоном нежно играл граммофон, поскрипывая иголкой о пластинку. Вася беспрерывно слушал нашу историю, положив руку на мелкую русую бородку, задумчиво посматривал немного вверх. За всё это время он не разу не выговорил ни слова... Наверное он думал о том, как же всё таки можно интересно жить на этом свете, и как бы он отдал всё что у него есть, чтобы ощутить всё это на себе! Всю сладость молодой жизни! Но увы, он вынужден закрываться в четырёх стенах невесть из-за чего и писать мечтательные стихи о судьбе, которая полна интриг и приключений!..
— Я был в замешательстве в тот вечер, — продолжал я свой рассказ. — Я не понимал как себя вести в этот момент и что сделать с Лукашиным...
Но ревность постепенно отступала и моё сердце заполонило горькое отчаяние. А влюблённость с каждой нотой, произносимой предательским голоском Авдотьи под коварные аккорды гитары в поистине странный вечер угасала костром медленно и протяжно, выпуская дым сопереживания самому себе, но всё ещё грела остатками тепла...
Глубокие мысли, разочарования и неистощимая печаль, звуки гитары, голосок Авдотьи на моём плече, и обхваченный мой стан её нежными ручками, слова песни о далёкой девочке за морем со странным именем, о мальчике моряке, об огненной ночи, в которую они влюбились друг в друга, о вечной любви до гроба и удивительной судьбе перемешались в моём помутившемся разуме и краски в глазах пошли кругом...
...Алые паруса, алые паруса,
Алые паруса, алые паруса...
Очнулся я уже в глубокой ночи и лежал на лавочке. Метель перешла в тихий снегопад, который оставил на мне небольшой сугроб. Я ничего не помнил: ни как я здесь оказался, ни что было до моего обморока. Я сел и огляделся: не было кругом ни души. Исаакиевский собор угрюмо виднелся вдалеке своими покрытыми сугробами золотыми куполами. Стояла туманная ночь из-за большого снегопада. Приходилось щуриться, чтобы что-нибудь разглядеть, так как за мгновения моё лицо превращалось в снежную физиономию снеговика. Вдруг я увидал записку на своих коленях. И тогда... прочитав её, я всё вспомнил:
«Марат,
Уж так получилось, что Фёдор пригласил меня к себе домой поужинать, сказал, что уже очень поздно, а его дом очень близко от сада, прямо на Васильевском острове а мой, как ты знаешь, совсем далеко.
И я поняла, что он мне очень нравится, к тому же он может предложить мне больше чем ты, и платит за меня, в отличии от тебя. Мы с тобой уже три недели встречались, а ты даже не соизволил хоть один раз в кафе меня сводить, всё в садах твоих холодных и шатаемся! Ты слишком бедный! Тебя что, не учили, что в России принято за девушками ухаживать? Слово девушки закон! В общем, счастливо оставаться!
Авдотья»
Я обмелел... необъяснимая злость и стыд вызвался у меня на душе. Многие чувства ещё играли у меня в голове все вместе, которые не могут сочетаться друг с другом у обычного человека. Но у меня соединялись: и любовь и ненависть, осознание потери, и отчаянное облегчение, понимание того, что Авдотья для меня была всем, и за одну секунду после прочтения её записки стала вдруг никем... Что только я не обсуждал в мыслях с самим собой. В некоторые секунды слова вырывались наружу, но их уже никто не слышал в одиноком и мрачном саду.
Бранился и ныл, выл и плакал, и бесконечные весы на одной чаще которых лежала любовь, а на иной разум, постоянно качались из стороны в сторону, и мой сумасшедший рассудок с этим не справлялся...
VIII
Может быть и не любила меня она, может быть и правда я бедный, и со мной ей было очень скучно, может быть я и был слишком робок. Но что было точно — я обманулся. Обманулся глупо, по юношески. Но что же было поделать, коли это было всего лишь первая в моей жизни влюблённость: хоть и глупая, опрометчивая.
Под утро, войдя домой после ужасной ночи я кинулся спать и проспал до вечера. Дедушка мой, с которым я жил, впрочем, в разных комнатах, не особо заботился обо мне, поэтому моё отсутствие той ночью не встревожило его и не заставило искать меня. Он был сторонником своеобразных принципов и считал, что с 16 лет человек должен отвечать за свои поступки и вершить свою жизнь самостоятельно. Так что в этом отношении мне повезло.
Всё это время снилась мне моя Авдотья в том проклятом саду, которая ругалась, скандалила, гордо и резко бросала обидные фразы мне в лицо, про то, что я бедный, скучный, а Фёдор стоял сзади неё, ехидно улыбался, держа на плечах всё ту же маленькую злосчастную гитарку, которая качалась из стороны в сторону вместе с ним. Весь день бредил я во сне этой незабываемой, зловещей и необъяснимой ночью, в которую решилось над мной правосудие, и я ощутил то же самое чувство, что и Фёдор две недели назад — страдания из-за уведённой возлюбленной.
Очнулся после томительной дрёмы я в семь часов вечера. Расслабленное тело, отчаянный дух и никакого желания что-либо делать и думать — оставалось со мной ещё час. Я лежал всё это время, разум мой устал от постоянных лезущих дум, и он переставал их впускать в себя.
Но вдруг! Посреди затхлой тишины и тьмы заиграла в душе неистощимая надежда всё исправить и вернуть! Хотя бы на половину! Я схватил, не думая, телефон, набрал машинально номер, который, казалось я запомнил на всю свою оставшуюся жизнь, сердце билось, готово было вырваться из груди, но тут! Послышался тот знакомый до боли голос:
— Алё? Кто это?
— Авдотьюшка! Авдотья! Это я, твой Марат! Выслушай меня. Прости меня за мою навязчивость, но давай всё начнём сначала!..
— С какой такой радости ты мой? — перебила она, — зачем ты навязываешься, Марат, если всё равно ничего не выйдет? Я же сказала, мне нравится теперь Фёдор, он отвечает мне взаимностью, а ты, уж извини, слишком скучен и зануден мне...
— Авдотья! Но почему так? — теперь перебил я.
— Не перебивай меня! Итак, как я и говорила, ты зануден мне. Я ошиблась в тебе. Может быть я тебя и любила когда-то за твою красоту, загадочность, за то что ты не был похож на других, за твою любовь и преданность, но время спустя, страсть моя юношеская потихоньку уходила. К тому же, как мне говорила моя тётя, твоя нация не соответствует мне, я буду выходить за муж исключительно за русского, и...
— Позволь, Авдотья! Что ты такое говоришь?! Я родом из России, хотя и кровь на половину восточная, но... что с этого взять? — возмутился я.
— Ну вот видишь, наверное, твои корни выдали тебя! Ты даже не знаешь, что нужно платить и ухаживать за девушками!..
— Чёрт побери, — кричал я, — что ты заладила о своих деньгах?! Мы оба с тобой учимся в колледже, у нас у обоих нет ни единого дохода, кроме как родительской помощи!
— Но раз так, почему же Фёдор за меня был готов платить, а ты нет? ты ведь любил меня не меньше, чем он...
И тут прошла недолгая пауза. Я не знал что отвечать, злости и обиды моей не было предела, от того, что она задела меня за самое живое — мои восточные корни, которые отразились на моей внешности и имени. Меня часто спрашивали знакомые с такой настороженностью и предвкушением:" Марат, какой ты нации? "Или, что ещё хуже: «А откуда ты родом?» Я не выносил этих расспросов, ибо не понимал их смысла.
Внезапно, гордое отчаяние разгорелось в моём сердце, влюблённость вся истлела до конца и я вспыхнул искрой:
— Что ж Авдотья, я тоже был очень обманут тобой и нашей глупой, молодой, первой в жизни влюблённостью. Раз ты настолько падка на развлечения и понимаешь под словом «отношения» только выгоду для себя, ты, очень эгоистична и меркантильна... Знай, что ты меня очень задела, и я не скоро тебя прощу, поэтому...
— Ну и пожалуйста! — гордо отозвалась Авдотья и бросила трубку, не дав мне полностью высказаться.
Чувство недосказаности, унижения и непреодолимого зла и ненависти к ней сидело в груди, душило меня весь оставшийся вечер.
Но всё же плюнув на эти прошедшие трёхнедельные происшествия, где-то уже ночью нахлынула лёгкая радость за себя и за будущность свою. Лёг я на кровать в той же тишине, и мысли понесли меня.
Иногда вдруг случалось, что я было встану, вскрикну, спохвачусь за телефон, чтобы вновь было всё как прежде... нет, даже лучше чем прежде! Чтобы я наконец сводил её в кино на собранные деньги и чтобы мы развлеклись как следует! Но сразу же, вспомнив её обидные до боли слова, её надменность, гордость за себя разгоралась в моём сердце, и я бросал телефон из рук, и отходил к окну, чтобы набрать свежего морозного воздуха и отпустить... Но подсознание моё знало и крепилось: я буду страдать, страдать долго, муторно; шататься из стороны в сторону, от неё и к ней; я буду ненавидеть, любить, питать страсть к ней, скандалить, кричать! Но очень долго не смогу расстаться с ней мысленно, не смогу вспомнить о ней с равнодушием.
Вокруг меня было всё по обычному: бежевые обои на стенах квартиры моих родителей, оставленной на дедушкино распоряжение (а сами родители воплотили свою мечту о домике в Севастополе и жили там припеваючи, и несколько раз в год ездили навестить нас); письменный стол, почему-то в самом тёмном углу, шкафы с хрусталём и вещами, полка с собранием сочинений Достоевского, которого я никогда не читал раньше, маленькая белая лоджия, из которой виднелся фонарь, который любил я разглядывать перед сном.
Я вдруг встал возле полок с книгами. И рядом с ними, сразу же, слева стоял сервиз, в котором завалялся миндальный сироп, который я никогда не брал. Достал роман Достоевского, сварил кофе с сиропом по рецепту из почтовой газеты того дня, вышел к окну и стал читать при свете настенного светильника. И ясно понимал в ту минуту — я уже никогда не стану прежним.
VIII
Шло время днями, неделями и месяцами с того самого морозного вечера, в коем я начал читать Достоевского, всё больше и больше углубляясь в его времена и проблемы той эпохи, и, впрочем, очень удивлялся, как точно были написаны слова о тех чувствах, которые я испытывал все эти три недели. Как точно иногда были похожи художественные герои на меня своими характерами и особенностями. И после всех трёх недель безумия и первой влюблённости я начал расти в литературе, почитывая так же и других авторов из домашней небольшой библиотеки моей бабушки, купленной на валюту. Мой разум с каждым днём успокаивался от трёхнедельной встряски и скачков настроения: от невообразимо быстро менявшегося пламени чувств к Авдотье от самой сильной и страстной любви, без которой жизнь казалась невыносимой, до самого ужасного и всепоглощающего изнутри отчаяния и горького сожаления к самому себе; от ревности и желания выйти из всей этой истории несчастным малым, который всё же боролся за свою возлюбленную, однако ж все старания были напрасны; от самобичевания и разглагольствования с самим собой своих дальнейших бессмысленных и безумных идей и намерений, и, наконец, от постоянных мыслей об одном и том же.
В один прекрасный день я познакомился с такой сложной и нудной на вид, но такой сладкой и манящей собой наукой — философией. Начало знакомства с ней, произошло в конце марта того же года. Я вышел в тихий снежный вечер на улицу, когда только-только начинались сумерки и блестящие снеговые настилки на всём, что есть вокруг, а особенно на ветвях деревьев около фонарей наливались сначала нежной сиреневой дымкой, а потом, с каждой минутой смеркалось небо, и вместе с ним снег из сиреневой краски плавно переходил в тёмно-оранжевый цвет. Создавалось ощущение, будто небо и весь закат его отображался и перенесён был на снеговое полотно во всех палитрах своих и оттенках. Шёл не большой и не маленький снегопад, заметая собой дороги, головные уборы прохожих, крыши редких автомобилей и весь обзор пути передо мной. Я шёл встретится с моими приятелями, но мысли мои не были заняты предстоящей встречей — я лишь любовался безмятежной красотой зимы. И в тот миг я вспомнил последний свой разговор с Авдотьей по телефону, где она показала всю свою нехорошую поднаготную. Что-то щёлкнуло под темечком. И я полностью осознал. Всё что было со мной — это лишь опрометчивая глупость! Я принял это глубоко в душе и отпустил Авдотью самым прекрасным образом. «Теперь я свободен! Пусть гуляет с кем хочет, мне наплевать!» — говорил я вслух самому себе.
Я пришёл на место встречи, но ни одного из приятелей не оказалось: один находился на военной кафедре, а второй не пришёл, потому что не было первого. Благо, рядом со мной находилась небольшая кофейня с интересным названием «Млечный путь» где продавали кофе с привкусом шоколада, разные вкусности, круасаны и куски тортиков. Ещё даже не зайдя в неё, я первым делом учуял свежий запах кофейных зёрен сорта Мокко, так сладко сочетавшийся с морозным воздухом. Пока я заказывал кофе, я дивился внешней красотой каждого бариста, и их ловкому и мастеровому приготовлению кофе на специальном аппарате. Растягивая удовольствие, я делал глотки маленькими и редкими и рассматривал небольшое помещение кофейни: деревянные круглые столики без простыней, на потолке нарисованный масляными красками Млечный путь, а вдоль стен стояли полки с современной и, честно говоря не интересной литературой. Поглядывая на улицу через окно, где, то замедлялся, то совсем пропадал снегопад, я просидел весь вечер под покровом нахлынувшей нежданной философии и разных мыслей оп прошедшем.
Казалось мне тогда, что я будто пережил всю жизнь, и размышляю теперь в одиночестве над каждым содеянным поступком. Именно с того вечера, во второй раз изменившего меня в корне, я всё ещё продолжал вспоминать прошлое и извлекать какие то ни было уроки, которых раньше не понимал. Я иногда думал, что прошлое моё действительно останется в прошлом и больше никогда не вернётся. Но я ошибался...
С того вечера пятницы, когда к превеликому счастью для меня оборвалась и не состоялась мартовская встреча приятелей, я сделал обычаем выходить каждый пятый день недели и отправляться в долгую прогулку по островам, мостам, набережным, увлекаясь всё той же философией в голове: размышлял над смыслом жизни, устанавливал свои собственные жизненные принципы по разным сферам, будь то социальным или духовным; в любви или дружбе.
В один из таких вечеров я понял очень важную вещь: после знакомства с Авдотьей моя жизнь поистине стала осознанной. До этого я не ощущал всей важности моего существования, не понимал в ней смысла и в жизни царила сущая пустота и белый лист. Теперь же вместе с книгами, новыми идеями, знаниями мне не было скучно, даже в одиночестве.
Гуляя так в апреле, однажды забрёл я куда-то в глубь спальных районов и на небольшой площади возле метро среди толпы меня внезапно остановил господин невысокого роста. Одет был в обычную светскую одежду и держал большой кожаный чемодан в руках.
— Послушай дружище, — начал было незнакомец и открыл книгу со странными картинками, — Хочешь узнать о том, как стать счастливым и позаботиться о загробной жизни? И знаешь ли ты о могучей силе медитации и йоги? Ведь с ней ты можешь открыть то, что уведёт тебя после жизни в нирвану, и ты не будешь каждый раз проходить реинкарнацию, оставаясь в скучной телесной оболочке! Приобрети книгу у меня и сможешь постичь тайну всей своей жизни!
— Знаете, вы мне лучше поведайте о другом. Представьте ситуацию, — начал я с ним философствовать, незаметно заставив его пройтись по площади, — девушка не с того ни с сего на свидании уходит к другому, вот как бы вы поступили в таком случае?
— Хм... Я бы набил морду этому «другому»...
— Допустим уже бил до того.
— Ну это всё-таки дело сложное. Можно забыть, и понять, что эта девушка уже выдала себя всю наизнанку, и связываться с ней, а тем более с «другим» уже бесполезно. А если она действительно тебе была дорога то приступать к силовым мерам.
— Ну, бить я не горазд, может быть только угрожать, но это мало что даст, я уже проверял.
— Ну значит не бери в голову, дружище, страданий на земле и так много, зачем же ещё добавлять всяких нелепостей?
— А ты прав. Но это девушка — моя первая возлюбленная. Не прошло и месяца, как она меня предала...
— Д-а-а-а, первая любовь — это всегда странный период, в котором ты становишься почти что полоумным, ты ревнуешь, всё время куда-то бежишь, ни о чём не думаешь!.. Это всегда такое время, после которого ты меняешься совершенно в другую сторону... Только запомни, мой друг, не думай никогда, что твоя первая возлюбленная будет для тебя спутником всей жизни! Первая любовь всегда будет у молодёжи в памяти чем-то глупым, несуразным и детским! Всегда этот человек будет помнится в твоей голове, как горький опыт жизни, который дал хоть какое-то понятие о том, что такое влюблённость и взаимоотношения парня и девушки...
IX
И вот, после площади я поехал к центру города, навестить Александровский сад и ту лавочку, на которой когда-то лежал тот безумец, брошенный просто так посреди ночи его возлюбленной и ненавистным ухажёром её.
Ночь стояла необыкновенно тёплая для середины апреля, но всё же было пасмурно. Весенний блеск ночи, какой не увидишь в другой сезон года слепил глаза. Последние куски чёрного и грязного снега вперемешку с песком бедно лежали под кустами и несколькими кучами посреди палисадников и возле зданий. Голые деревья будто шептали всем прохожим, чтобы никто не смотрел на их паршивую наготу, и все люди невольно слушались их и солидарно смотрели себе под ноги.
Дойдя наконец до сада, я подошёл к тому роковому месту, где происходили прошедшие давно события. Всё вспомнилось вдруг так ясно и живо, будто это было день назад. И вдруг вдалеке послышались чьи-то шаги. И тот самый, третий герой минувшего действа вышел тенью из моих воспоминаний в белом пальто и шляпе. Показалось его лицо и я... почтительно удивился, и был несколько рад такой встрече, так как былая ненависть к Федору больше не пылала ни искрой во мне, ибо влюблённости к Авдотье тоже не существовало для меня. Все выше сказанные чувства, к счастью проявлялись и в Федоре с большой взаимностью.
— Добрый вечер, Федор. — начал я. — какая неожиданная встреча! Ты, верно, вспомнил те времена? Какими же мы были тогда неопытными, молодыми, резкими, но такими... знаешь, как же так выразиться... такими... Ах, да! Мы были наполнены чувствами, порой даже и переполнены! Но, когда всё же вспоминаешь эту молодость разума, в душе становится она такой родной, такой сладкой, что невольно хочешь вернуться в те времена! Хотя прошло всего каких-нибудь два месяца, но я (и наверное и ты) ощущаю, будто это было так давно, и что всё что мы с тобой прошли теперь понимается совершенно по-другому, нежели тогда; но в то же время так недавно... Ах, какая же парадоксальная вещь эта — время...
— Ты прав, Марат. С какой же точностью ты понимаешь меня... — почтенно говорил мне Фёдор.
— Но что стало с тобой и твоей Авдотьей? — взволновано спрашивал я, присаживаясь вместе с Федором на ту роковую лавочку. Федор усмехнувшись рассказал:
— Она уже не моя. После того вечера хотя она и провела ночь у меня, а на утро мы как и хотели давненько, сходили в кино, в кафе, но потом, после этого дня больше у нас ничего не получалось... Я умолял её, ходил за ней в колледже, но всё тщетно. Не знаю совсем, что с ней произошло. Говорит, что она согласилась на эту ночь, только из-за позднего времени, а мой дом, как понимаешь, от сюда очень близок. Подожди, получается, она... меня просто использовала?
Я обомлел. И в очередной раз понял всю сущность Авдотьи. Сердце затрепетало, разум собрался в клубок, как обычно бывает при осознании чего-либо важного, от чего может изменится в третий раз дальнейшая моя жизнь.
— Федор, всё верно! — уверял я, — она тебя использовала для развлечений, ты прав! А я, дурак, был ей скучен, лишь из-за недостатка денег, из-за того, что не мог платить за неё в чёртовых заведениях! Ай, тьфу, какая же это мерзость! — вскочил я, плюнув через лавочку. — Фёдор, мы оказались с тобой в одинаковом положении... И мне кажется, что это только нам во благо!
— О да, ты прав! — тоже вскочил с лавочки Лукашин, — я теперь всё понимаю. О, как же мы изменились за какие-то два месяца! Мы теперь совсем какие-то другие — повзрослевшие...
И мы пожавши друг другу руки, заключили друг друга в братские объятия и как два брата, потерпевших одни и те же страдания, похлопали друг друга по спине в знак дальнейшей неразлучной дружбы и взаимной поддержки...
X
С того вечера мы с Федором до сих пор живём дружно, поддерживаем друг друга в разных передрягах и происшествиях, и даже если мы повздорим, мы сразу же и миримся, ибо Лукашин имеет одну очень прекрасную особенность не обижаться на людей, с кем он в хороших отношениях. Надо заметить, что мы были схожи практически во всём: в любимых увлечениях, музыке, времяпровождении; в каких-нибудь аспектах мировоззрения, оба любили проводить вечера в какой-либо недорогой кофейне или чайной, говорить о жизни, философствовать над происходящим и прошедшем в наших судьбах: я его постепенно заражал своей сладострастной наукой философией, и он составил мне компанию в этом необычайно прелестном деле. Особенно оживлённее становился разговор, когда кто-нибудь заикнётся о политике, но происходили таковые дискуссии очень редко. Ещё было примечательно у нас составлять собственные философские мудрые выражения, которые мы специально записывали в маленькую записную книжонку и подписывали каждое из своих фамилий под своими выражениями. И надо сказать, что Фёдор меня опережал в количестве составленных выражений, и практически все они были связаны с войной и принципами ведения боя, которые очень хорошо применялись метафорически к жизни.
Прошёл месяц с того вечера апреля, когда мы встретились, будто по дуновению судьбы, с одинаковым страданием от любви к не очень хорошо показавшему себя со стороны человеку. И вот, обыкновенным образом, майским вечером, часов в семь, мы вышли гулять вдвоём на Марсово поле.
— Сегодня уже 21 мая, а значит, сегодня будет первая белая ночь! Отметим-ка её сегодня, давай прогуляем до утра! Как думаешь? — спросил радостно Фёдор.
— О да, это мы любим, — отвечал я.
— А вот как ты думаешь, если бы... — начинал, мечтать Фёдор, немного приподнимая глаза в чистое небо, готовящееся к первой в этом году белой ночи. — предположим, была бы здесь Авдотья, ну например, вон там, стояла около дерева, одинокая, что бы ты сделал?
И тут мы оба вытаращили глаза и быстро посмотрели друг на друга от глубочайшего изумления и случившейся оказии: там, возле небольшого, недавно посаженного клёна, где ещё помимо него кругом разбилась клумба с анютиными глазками и редкими маленькими белыми розочками, куда показывал Фёдор, стояла Авдотья, одинокая, немного грустная. Мы с Федором, когда вышли из шокового состояния, незамедлительно подошли к ней.
Эх, время, время! Оно лечит, исправляет, убирает всё лишнее и грязное, протирает пыль с полок воспоминаний и делает их идеальными, беспорочными. Без единого негатива остаётся прошлое, и даже страдания наши прошедшие становятся такими родными, смешными и весёлыми, что невольно хочешь даже вернуться туда, хочешь вновь окунуться в те чувства и эмоции, ибо были они самые первые, самый сок представлялся в них. Настоящее наше кажется серым, скучным, даже пустым, и чтобы хоть каким-нибудь светом раскрасить судьбу, хотя бы добрым и правильным или злым и грешным, нам всё равно — мы идём даже на то, что год назад считали уму не постижимым.
И мы с Федором за целый год с лишком, конечно же забыли все пороки и тёмные уголки характера Авдотьи, все её склонности и предрассудки.
— Ой... привет, мальчики! — сначала она прибывала в некотором недоумении от такой встречи, но потом, раскрылась и стала сразу весёлой.
Мы поздоровались и были очень взволнованы, и всё же дух был приподнят, в душе начинал разгораться маленький огонь... Но в разуме всё больше и больше вертелось и извивалось сознание, что мы делаем что-то не то, и это «не то» очень губит чувство достоинства. На протяжении всего сегодняшнего вечера два чувства попеременно восставали в разуме: первое — чувство стыда за пребывание с тем человеком, что так оскорбил однажды твою нацию, не извинившись после, человеком который думает только о деньгах и развлечениях, да и вообще низменным и легкомысленным человеком; и второе — проницательное, ломающее всякую гордость и обиду обаяние и привязанность к Авдотье, желание чувствовать перед собой знакомого сердцу человека после двух месяцев одиночества и прогулок наедине с собой, ну и конечно же юношеское влечение к противоположному полу. Авдотья была доступна, ибо давно стала равнодушна ко всем произошедшим событиям — и второе, отчасти, побеждало больше...
— Что ты тут делаешь? — спросил я.
— Да так, ничего особенного, прогуливаюсь. Ежели честно, скажу — ждала кого-нибудь знакомого, пообщаться, выговориться.
— А о чём? — подхватил Фёдор, и мы пустились наворачивать круги по Марсовому полю, когда заря начинала своё длинное ночное представление, показывая себя во всех красках и палитрах.
— Да вот, неделю назад меня моя мамаша записала на выборы в молодую киностудию. Ох, я так хочу стать актрисой! Они точно должны меня взять, потому что был на днях первый отбор, сначала гримировали, все так и говорили, какая я изящная, полная грации и солидности, — непонятно почему здесь выскочило последнее слово, но такова была Авдотья, что иногда в исступлённом монологе её появлялись сказанные невпопад слова, — Вот, потом начали отбирать, а нас человек было пятнадцать, все такие намазанные, причесанные, так и блистают на сцене перед режиссурой. И вот, уже выступила та, что перед мной стояла, ну, после которой я должна была представление показывать, и тут не успела я даже выйти и представиться, как одному из режиссёров позвонили, да вызвали его куда-то, не знаю. И всё! Прогорело моё выступление! Перенесли отбор на следующую неделю... Но меня должны взять, и всё потому, что все хвалили меня за мою красоту, и кокетство! И...
— Благодари-ка Бога за свою красоту и изящество, — с некоторым презрением на её гордость выговорил я. И не успев ещё что-нибудь сказать далее, как последовало ещё больше гордыни и ошеломляющих выражений, от которых уши мои вянут до сих пор!
— Да это родители мои должны быть благодарны Богу, что у них родилась такая красивая, стройная и стильная дочка! А на самом деле, родители у меня не особо веруют...
В этот момент я будто первый раз после двух месяцев заметил отчётливо её внешние изменения — глаза её будто стали меньше размером и выразительностью, она часто щурилась, губы стали бледнее, и её прежний шарм, сразивший когда-то меня наповал куда-то совсем улетучился. Не знаю, было ли это последствие моей трезвости после хмели влюблённости, или она действительно так изменилась в худшую сторону — остаётся только гадать...
— Да какого чёрта ты так возгордилась!? — перебил я её возмущенно. Надо сказать, что за тот год я сильно возненавидел прямую гордость людей, когда они в лицо мне говорят о своих достижениях, представляя себя наивысшими самовлюблёнными.
— Так, спокойно! — остановил нас и несколько разнял добродушный Фёдор.
— Почему ты так со мной разговариваешь, что я тебе такого сказала?! — обращалась ко мне недоумевающе Авдотья, — нет, Федь, ты видел, как он по-хамски со мной обращается?
— Я не хочу ввязываться в ваши разборки! Я ни за чью сторону не встану, ибо я за мир и дружбу!
— Нет, ну Фёдор, ты же понимаешь, что она поступила... ну просто отвратительно? — сказал я в свою очередь, пробормотав последние слова.
— Я не знаю, ведь если я встану на чью-либо сторону, кто-нибудь из вас будет на меня злиться, и у меня будут очень большие проблемы, поэтому я ни за кого!
— Ладно, давайте жить дружно, — сказал я с надеждой на успокоение, — давайте куда-нибудь сядем, чего-нибудь выпьем, да примем, так сказать дружеские отношения! Вон, там неподалёку есть кофейня, пойдёмте туда.
И мы пошли, разговаривая с Авдотьей будто ничего никогда не бывало: ни трёх недель влюблённости, ни той роковой мартовской ночи, ни целого года позади.
Мы вошли, и это оказалась не просто кофейня, где стоит очередь на заказ, а целый ресторан, в котором к великому сожалению, на целое помещение с дюжиной столиков приходилось всего четыре официанта, и данный расклад сыграл с нами в дальнейшем злую шутку.
— Ну где же этот официант? — грустно спрашивала поминутно Авдотья и при этом клала голову на локти.
— Ну всё таки актрисой я очень хочу стать, это же какая будет восхитительная жизнь... Гастроли, овации, гонорары, а самое главное — знаменитость и слава! Будут восхищаться мною, завидовать!
— А зачем, спрашивается, слава тебе? — начал интересоваться я. Хотел я по больше узнать сущность и амбиции той, в которую так страстно и бездумно был я влюблён три месяца назад.
— Ну как зачем, чтобы быть знаменитой, чтобы все меня знали, будут уважать, будут со мною разговаривать, общаться на разные темы, ведь сейчас мне так не хватает общения...
— То бишь, ты хочешь стать актрисой только ради того, чтобы стать знаменитой? — задал резонный вопрос я.
— Ну... да! Именно так. А ведь, кроме актрисы ещё люблю журналистикой заниматься, статьи разные писать. Иногда мне преподаватель по истории России задаёт проекты, исследования, и так бывает задержусь в колледже до самого вечера, занимаюсь проектом, сижу в библиотеке, читаю, исследую. Вообще, мне очень нравится колледж и его атмосфера, не то что другим, которые после последней пары убегают и больше не возвращаются до следующего дня. Люблю я учиться, однако! Вот такая я... — и ещё долго и долго длились её монологи, в которых темы беспрерывно переливались из одной в другую, из второй в четвёртую, из пятой в первую, и так далее, пока официант всё же не соизволил обратиться к нам. Все заказали что захотели, и надо заметить, пока мы заказывали с Федором кофе на всех троих, Авдотья возразила нам, сказав, что не любит этот горький напиток, и заказала чай. И официант, длинный, с русой маленькой бородкой и бардовым тканевым фартуком с малюсенькой записной книжкой в руке, побежал на кухню докладывать заказы. Фёдор как-то грустно сидел за столиком, мял свой носовой клетчатый платок, и вдруг лицо его наполнилось какой-то оживлённой идеей и он стал что-то искать в своём кармане.
— Вот Авдотья, это тебе, — сказал Фёдор и протянул фиолетовый медиатор с непонятной белой надписью по середине, — он мне не нужен, поэтому оставь его себе, может пригодиться.
— Ух ты, спасибо... а что это?
— Это медиатор, для игры на гитаре.
— Ого, ты играешь на гитаре? — восхищённо спросила Авдотья, — Как здорово! А я вот не умею. Но очень хотела бы научиться, может научишь как-нибудь?
— Может быть, — с некоторыми раздумьями воскликнул Фёдор, — гм, кстати, скоро будет уже год, как я играю на гитаре.
На данное замечание никто из нас не ответил. Прошла минута, и я, желавший возобновить философию в разговоре, вновь начал расспрашивать Авдотью:
— Авдоть, а что для тебя является смыслом жизни?
— Ой, ну не знаю... Так, выучиться, получить диплом, найти хорошую работу, выйти за богатого мужа, за русского, что самое главное! И...
— И умереть в старости и промотать самый обычный и ничем не отличающийся от других сценарий жизни? — вскрикнул я, но Фёдор похлопал тихонько меня по спине, в знак того, чтоб я придержал свою пылкость.
— А что значит «как у других»? — начала Авдотья, — тебе что-то не нравится? Или ты сейчас пойдёшь с крыши прыгать?
— Чего... какая крыша!? Ты о чём вообще говоришь? — недоумевая, спрашивал я.
— Да ничего я не говорю, что ты кричишь, люди слышат, ты доставляешь им неудовольствие!
— Да плевать я хотел на людей и их мнение! — закончил я нелепую ссору и уже через пять минут, пока мы сидели молча и утихомирились, прибежал официант с подносом. Разложил чашки, бокалы и тарелки, налил кофе, чай, и три куска морковного торта.
Так мы просидели целый час, разговаривая о всякой всячине: о планах на жизнь, событиях в колледже, и о другом. Когда уже собирались уходить, настало время платить счёт. И официант принёс кожаную книжку с чеком.
— 764 рубля... — прочитал я, — так, давайте каждый внесёт свою сумму того, что он заказал именно себе, то бишь, каждый платит сам за себя, договорились?
— Хорошо, но у меня из наличных только тысяча, — намекающе сказала Авдотья.
— Ладно, я сейчас положу пятьсот, ты 64 рубля, а Фёдор свои полные двести. А ты потом вернёшь, — обращаясь к Авдотье, ответил я.
— Ты что, у меня же только тысяча. — возмущенно вытаращила на меня глаза Авдотья.
— Я, говорю, потом вернёшь!
— Нет уж, плати за меня! Ты что, не знаешь, что за девушку нужно платить?
— Ты опять за своё? — резко отвечал я, — вот смотри, 200 рублей платит за себя чистыми Фёдор, я должен 324 рубля за себя, а ты 240. В сумме получается 764 рубля, но так как чистыми за себя ты платить сейчас не сможешь, я плачу за нас 500 рублей, а ты покрываешь всё это 64-мя рублями.
— Нет, ну ты что, Марат, как ты так можешь, — ничего не понимая заставляла меня платить за неё без возврата Авдотья.
— Ай, Боже, мы когда-нибудь выйдем отсюда!? Чёрт с тобой, всё, кладу пятьсот, и идём уже, потом вернёшь!
— Да нет же! Ох, злости на тебя не хватает, Марат! — через зубы прорычала она, доставши свой турецкий кошелёк, и начала считать свои несчастные 64 рубля.
Наконец выйдя, я вдохнул немного прохладный свежий воздух, который предвещал белую ночь и длинную фиолетово-оранжевую зарю. Марсово поле наполнилось блеском винтажных фонарей. Гуляющие с каждой минутой застёгивали пуговки на своих плащах и лёгких пальто, надевали шляпки и головные уборы.
Мы расстались через пол часа, так и не вкусив красоту линий первой белой ночи в году, а всё из-за испорченного настроения и поникшего духа от сумятиц в ресторане.
Я ещё долго думал об этом вечере, и не давала мне покоя мысль об этой легкомысленной, казалось, обычной, ничем не примечательной девчонке, которая потрясала меня и ни на день не оставляла меня в равнодушии уже столько времени своей наглостью, болтливостью и чрезмерной гордостью.
Так и не вернула она мне те деньги, а со временем мне и плевать на них стало прямым ходом: меня волновали не деньги, а её надменность, и непонимание того, что мы ещё всего лишь студенты, которые не могут полностью обеспечивать себя; к тому же её недопонимания и суждения о том, что все мужчины должны платить за девушек были очень глупыми и неправильными. Ибо ясен пень, что платит мужчина за девушку лишь в тех случаях, когда действительно любит её, когда хочет её очаровать и что-нибудь подобное. А Авдотья, верно, насмотревшись кинофильмов про взрослую жизнь, создала в своей голове это неверное и глупое суждение!
К тому же не был вовсе влюблён в тот момент я в Авдотью, а с каждой её выходкой и выплеском невоспитанности я поскорей хотел избавиться от общения с ней, забыть и начать новую жизнь, без воспоминаний о старой...
— И вот, прошло ещё три месяца нашей совместной дружбы и получается, что мы просидели за этим премилым рассказом почти всю ночь!
— Ох, как славно! — воскликнул Вася Плеханов, потягиваясь.
— Вся жизнь перед глазами прошлась, — сказал риторически Федор.
— Знаете, братцы, могу вам сказать, жизнь у вас интересная и насыщенная! Берегите её и не сильно увлекайтесь любовными делами, не то что из того потом выйдет... — советовал сонный Вася, но увы этот совет никто из нас не посчитал нужным его когда-нибудь припомнить...