Искусство Страха

(Глазами Эдварда)
Будь Эдвард жителем кипящего различными событиями мегаполиса, ни за что не назвал бы подростковый конкурс талантов интересненьким. Однако привередничать не приходилось: с некоторых пор он жил в суровой провинциальной Дыре, которая бурной жизни, да и жизни в целом, предпочитала такую мерзость, как однообразие.
«А ну закрой пасть! - гаркнули бы на него коренные дырчане, услышь они его мнение об их родине. - Наш город не просто кипит событиями, он сам событие, понял?!»
Непременно. Даже понял какое - худшее в его жизни. И как только родителям взбрело в голову переехать из столицы в родную тихую Дыру? Для них родную, но никак не для него, настоящего лондонца.
Эта идея посетила их еще давно, когда Эдварду было всего семь, и, признаться, до того момента он мало что помнил: все хорошие воспоминания о Лондоне затмило одно единственное, ужасное, как черный чай. Кто-то, конечно, возразит - да этот напиток самый вкусный в мире! - но Эдвард его никогда не любил, так что то воспоминание было для него как черный чай.
С одной стороны, Эдвард ликовал: переездом он смог избавиться от всего, что как-либо ассоциировалось с тем безрадостным происшествием, в том числе от большинства свидетелей, кроме родителей и Виолы. Однако мысль, что когда-то он жил в столице, вызывала чувство упущенных возможностей и собственной никчемности.
Да, возможно, Дыра имела недостатки. Взять только ее название.
Эдвард почувствовал, как по его спине катится холодный пот: он вновь поневоле вообразил опасаемый им диалог с жителем какого-нибудь Благородного.
- Я благородновец, а ты кто? - спрашивает житель.
Эдвард отвечает:
- Ну, как бы это сказать... Я, короче, это... дырчанин.
Что уставились с надутыми щеками? Смейтесь уже, зачем же себе отказывать? Эдварду на ваше мнение плевать - нечего его жалеть и делать вид, будто вам вовсе не смешно.
Закончили? Отлично, тогда перейдем к теме. Хоть Эдварду уже и не хочется делиться с вами мыслями, ничего - переосилит себя. Радуйтесь его милосердию, нахалы!
Да, возможно, Дыра, как и любой город, имела недостатки. Однако Эдвард не отрицал, что прибедняется. Такая уж у него творческая, а следовательно, ранимая натура.
Но он, как все та же творческая натура, мог замечать и прекрасное. Например, подростковый конкурс талантов - какое никакое, а событие. Да и как тут не заметишь, когда прямо перед тобой вдоль всей немалой центральной площади, на которую Эдварда вместе с друзьями вывела улочка, извилистой змеей тянется очередь из детей и подростков. Тут уж нужно быть только слепым.
Во главе ее стоял человек в мантии и остроконечной, широкополой шляпе. С каменным выражением лица он выводил имена участников и их таланты в блокноте. Делал это не спеша, будто вместе с чистыми листочками должна была закончиться его жизнь, чем вызывал у детей бурю раздражения. Поэтому, когда они заметили наглецов, двигающихся вдоль них без всякой очереди, коими являлись Эдвард, Беатрис и Виола, тут же обрушили эту бурю на них: закидали гневными комментариями и взглядами. Правда, по ощущениям - будто кирпичами. Будь Эдвард один, сбежал бы от этих взглядов далеко и без оглядки. Но рядом шла Беатрис, которая и без того считала его трусом, поэтому парню пришлось стерпеть пытку и пройти мимо обозленных ребят, старательно делая вид, будто ему на них все равно.
Записываться на конкурс никто из друзей не собирался, так что они обошли человека с блокнотом и двинулись дальше, туда, где возвышалась сцена. Вокруг нее, как и всей площади, бодро суетились люди в шляпах: таких же остроконечных и широкополых - и всюду развешивали тыквы с оскалившимися физиономиями, пластиковые скелеты, гирлянды. Словом, вернее, целой горой слов, но весьма точных, мусор, создающий тонкую, как паутинка, оболочку мрака и жути, за которой, словно черная кошка в тени, затаилась атмосфера веселья и тепла. Последнее было видно по счастливым улыбкам прохожих.
Эдвард хмыкнул. Сразу видна рука мастера, знатока того, как с помощью простейших предметов создать нужное настроение. Такой мастер во всем городе имелся всего один.
Эдвард огляделся и увидел перед собой мать: она появилась незаметно, словно призрак.
- Как же вы вовремя! - воскликнула мисс Джонс - так ее звали - невысокая женщина в костюме... призрака, как ни странно. Белая мантия и окровавленный оскал от уха до уха, не скажешь, что нарисованный.
Голову матери венчала шляпа классического колдуна, каждую секунду сползавшая на глаза, будто норовя стать очками. Каждые две секунды ее приходилось возвращать на место, тем самым напоминая: ты шляпа. Шля-па. Но миссис Джонс с этим справлялась. И не только - она одновременно листала журнал, делала какие-то пометки в блокноте, отвечала на сообщения в телефоне, изредка прикрикивала на своих украшающих площадь коллег, когда те делали что-то не так. И даже - о чудо! - умудрялась вязать спицами шарфик.
- Что ты тут делаешь? - полюбопытствовал Эдвард.
Его передающий информацию орган сработал прежде, чем орган ее же переваривающий понял, до чего этот вопрос глуп.
- А ты как думаешь? Готовлю конкурс талантов, - когда мама говорила, по оскалу словно бы шли волны. - Ни за что бы не подумала, что это будет так сложно. Вы что творите?! Синий не сочетается с черным - быстро снимайте эти гирлянды! Дурацкая шляпа... Так о чем это я? Двадцать лет работы и такая ситуация впервые. Но это хорошо, что вы пришли: поможете. Иначе вся моя задумка пойдет прахом.
- Давай. Что надо делать? - с готовностью спросил Эдвард.
Лицо Беатрис тут же приняло выражение человека, который мысленно прикидывает, какая из отговорок звучит убедительнее: «ой, кажется, я забыла выключить утюг, чао!» или «простите, у меня аллергия на бескорыстную помощь, чао!».
Эдвард подмигнул ей и натянул на себя обворожительную улыбку, которую позаимствовал у любимого актера. Тот использовал ее в случаях, когда нужно растопить сердце дамы.
«Хэй, красотка» - читалось по улыбке. - «Сделай это ради прекрасного меня. Ты же согласна, что я прекрасный?»
Увы, Эдвард не имел счастья видеть, что произошло с сердцем Беатрис: мешали кости, мышцы, кожа и отсутствие аппарата для рентгена. Зато смог наблюдать перемены на ее лице. А те были весьма и весьма значительными.
В ответ подруга чуть дернула краешком рта, хотя было видно, что она себя сдерживает и на самом деле хочет расплыться в широчайшей, как Темза, улыбке. Пожала плечами, словно бы и соглашаясь помочь, но не по доброте душевной, а лишь из страха, что Эдвард может обидеться. Но он-то знает, знает - дело в его обаянии, и Беатрис это от его проницательной души не скрыть.
Эдвард ее понимал. Он бы сам влюбился в себя, как и та сотня встретившихся ему по жизненному пути девушек, но он не самолюбив. Нет-нет, ни капельки.
Где эти сотни девушек, спрашиваете? Э-э-э... М-м-м... Да что вы пристали со своими тупыми вопросами?! Закройте пасть и читайте молча, ясно вам?!
Радуясь произведенному на Беатрис эффекту - именно он был важен Эдварду, а не помощница - парень повернулся к Виоле. Та тоже выглядела недовольной, но вслух ничего подобного не выказывала, а значит, была не против оказать содействие его матери.
- Так что же нужно делать? - повторил Эдвард: миссис Джонс в который раз отвлеклась на провинившихся коллег.
- Все очень просто, - пролепетала она, когда записала что-то в блокнот, поправила шляпу, набрала сообщение и связала ряд. - Вам всего лишь нужно нарисовать плакат с надписью «Счастливого Хэллоуина». Мы повесим его над сценой.
От слов «нарисовать» и «сцена» у Эдварда закружилась голова. Он отступил назад, норовя без всяких тому объяснений сбежать, но вовремя спохватился. Это действие выглядело бы в глазах окружающих эгоистично, будто он не хочет помогать. Лучше для начала спокойно этим окружающим донести, почему его побег - мудрое решение, и лишь потом удирать. Но вдруг - не дай бог, конечно - они сочтут его объяснения... странными?
Лихорадочно размышляя, насколько часто окружающие будут вспоминать эту историю, дабы поднять себе настроение, Эдвард не заметил, как оказался на сцене - его туда привела миссис Джонс. А когда заметил, голова закружилась еще больше.
Тщетная попытка успокоиться: «Сцена сама по себе без толпы насмехающихся надо мной зрителей не опасна, - подумал Эдвард. - Ох, до чего же не убедительно звучит...»
Боясь, что кто-то распознает на его лице панику, спросит в чем дело, а он, не стерпев позора, убежит, парень обратился к своим способностям перевоплощаться в совершенно иных, не похожих на него людей. Представил себя уверенным графом, считающим сцены - мелочью жизни. Почему именно графом? Ну вот, опять вы пристали с глупыми вопросами, а ведь Эдвард по-человечески попросил вас закрыть пасть. Невежи. Хамы. Фу!
Беатрис тем временем тоже возмущалась, но не с невеж и хамов.
- Почему этим должны заниматься мы? - убитым голосом спросила она. - На площади же много народу.
Миссис Джонс ответила ей покачиванием головы:
- Нет-нет-нет. Это противоречит моей задумке. Конкурс талантов детский, значит, и плакат должен быть выполнен кем-то юным.
- Не понимаю. Многие взрослые рисуют уродливо.
- Причем здесь это? Даже если взрослый рисует плохо, все равно будет видно, что это нарисовал именно взрослый. Понимаешь, в любом творении видна душа человека, - голос Джонс приобрел мечтательные нотки. - Ты как будто отрываешь часть астральной половины себя и превращаешь ее во что-то осязаемое.
Беатрис призадумалась.
- Звучит как демонический ритуал. Хороший бы ужастик вышел. Учитель рисования говорит своему ученику, что в его творениях нет души, а тот начинает похищать души у своих натурщиков и вселять их в рисунки.
Эдвард, вернее, граф (он все еще находился в образе) уважительно покивал. Вот это фантазия. Видимо, астральная половина Беатрис очень крута. Вот бы и ему такую.
Виола подозрительно сощурилась, как детектив, пытающийся отыскать связь между уликами.
- Все равно нелогично выходит. Вокруг много детей, я видела и тех, кому меньше десяти. Они бы подошли для вашей задумки гораздо больше.
Джонс устало вздохнула:
- Если бы все было так просто. Тут же у каждого второго талант к рисованию, - она кивнула на сложенные аккуратной стопкой плакаты.
Эдвард поднял один из них - верхний - и все трое ахнули.
- Это он, настоящий дар! - парень казалось, вот-вот разрыдается. - Я готов смотреть на эту картину вечно. Приклейте к ней кто-нибудь мои глаза.
- Учитывая возраст, довольно внушительный результат, - похвалила Виола. - Только руки, на мой взгляд, кривоваты.
Беатрис фыркнула.
- Не такой уж этот художник одаренный, раз может нарисовать человека с крыльями курицы, плакатом «Счастливого Хэллоуина» в руках и в космосе, прорисовав каждую складочку на теле, пылинки на одежде, торчащие ниточки, шерстинки кота, каждое перышко, каждую звездочку, но при этом не смочь нарисовать каракули.
Джонс виновато пожала плечами:
- Как он сказал: «Простите, но моя рука слишком привыкла к реализму».
- Выпендрежник. Сейчас покажу, как нужно рисовать в стиле наскальных рисунков, - Беатрис плюхнулась около красок и кистей, разместившихся недалеко от детских шедевров.
Виола присела рядом.
- Ау, Эдвард. Ты не собираешься нам помогать? - спросила она.
Парень, кое-как поборов желание разорвать плакат, трясущимися от гнева руками отложил его в сторону и невинно улыбнулся.
«Современная психология говорит, что люди, знающие себе цену, уважают свое астральное тело, даже если чужое очевидно лучше», - подумал он, а вслух сказал:
- Согласен с Беатрис. Этот ребенок просто выпендрежник.
Мысленно повторив эти слова еще раз, Эдвард сел и тяжело вдохнул. Медленно взял кисточку и воззрился на блистающий своей совершенной белизной лист. Тот будто смотрел в ответ, говоря: «Пожалуйста, не трогай меня, я такой хорошенький». Эдвард чувствовал себя героем боевика, которому предстояло во благо обществу убить ни в чем не повинного котенка. Он картинно покрутил кисточку, словно бы ставя и убирая палец с курка, как вдруг...
Беатрис макнула свою кисть в краску, термоядерно красную. После чего ни секунды не колеблясь, безжалостно шмякнула ее на лист и повела, оставляя кривую некрасивую до боли в сердце и прочих органах линию.
- Шик, - довольно бросила она вместо раскаяния: «О, прости, идеальный лист, из-за меня ты теперь урод».
Эдвард не понял, что только что ощутил: восхищение или праведный гнев. Если первое, то чему? Чему именно он восхитился? Любопытно... Эдвард нахмурил лоб, размышляя - на это действие у него всегда уходило много энергии. Так-так...
Нечто подобное он испытал, когда впервые познакомился с Беатрис. Целая толпа зрителей обвинила ее в вандализме, а той было все равно. Вот и сейчас, зная, что ее уродливый рисунок увидит весь город, ведь он будет висеть на сцене во время праздника, она не паникует, а продолжает рисовать.
Эдвард повернулся к Виоле. Та тоже рисовала и тоже совершенно уверенно. Однако Виолу он понять мог - она не знала, что это такое, когда целая толпа насмехается над твоим творчеством. А вот Беатрис знала, и Эдвард, чувствуя себя рядом с самой математикой (она всегда виделась ему загадочной и непонятной, прямо как Беатрис сейчас) макнул кисть в зеленую краску и медленно положил ее на лист. В любом случае насмехаться будут не только над ним, а это уже не так страшно.
Следующую вечность - именно на столько растянулись для него те десять минут - Эдвард ощущал себя героем медицинского сериала. С хирургической осторожностью, не присущей ему, зато присущей его новому образу - молодому и талантливому врачу Клаусу - он вел кисточку по листу вниз. Малейшая ошибка была недопустимой, иначе пациент - то есть астральное тело - умрет. Да что там! Небо обрушится, материк уйдет под воду, Земля расколется, вселенная взорвется, Эдвард опозорится! Последний пункт страшил Клауса само больше. Он не допустит этого. Ни за что.
Не допускать то и дело мешали разговоры двух недолюбливающих друг друга медсестер. Куда же в медицинском сериале без них?
- Ты что творишь? - Беатрис привстала и вытянула шею, чтобы посмотреть, как обстоят дела у Виолы. Увиденное повергло ее в шок. - Мы должны написать «Счастливого Хэллоуина». Твои буквы «Э», «Л», «Л», «О», «У», «И», «Н», «А», а не «О», «О», «О», «О», «О», «О», «О», «О» и какая-то палка.
Виола подняла на нее взгляд, вопрошающий «ты дубина?».
- Это эскиз, - сквозь зубы прошипела она. Виола ненавидела очевидные вопросы, даже если те являлись таковыми только в ее голове. - Я намечаю, где будут стоять буквы, чтобы они не прыгали, как у тебя, будто решили заняться балетом.
Последняя фраза прозвучала так, словно бы претендовала на остроумную и очень обидную шутку.
- Точно! - Беатрис щелкнула пальцами. - Нарисую им юбочки!
Виола вздохнула:
- Это называется пачки. И кстати, Эдвард, тебе тоже советую сначала нарисовать эскиз, а то все твои старания ни к чему не приведут.
- Заткнитесь. Из-за вашей болтовни я сейчас все испорчу, - одними губами прошептал он, быстрым движением смахнув пот со лба.
Глаза пересохли и ощущались как чужеродный элемент - например, шарики для гольфа. Требовали, чтобы их хозяин наконец моргнул.
Когда заболела спина, Эдвард не выдержал. Он встал, потянулся, прошелся по сцене туда и обратно. После чего с удивлением воззрился на Беатрис, которая, похоже, и не думала о движении. Виола, конечно, тоже о нем не думала, но ее спина хотя бы была ровной, как доска. Беатрис же напоминала дугу. Эдвард вспомнил, как они обычно играют в видеоигры. Он каждые пять минут прохаживается по комнате, а через полчаса идет домой, радуясь возможности как следует задействовать передвигающие тело конечности. Беатрис же без всяких перерывов, даже на сон, играет до самого утра.
Смотреть на спину подруги стало больно - зачем же себя так изгибать? - и Эдвард отвернулся.
В то же время, цокая каблуками, на сцену возвратилась миссис Джонс - она уходила, чтобы проверить, как обстоят дела с украшением площади.
- Ну что тут у вас? - женщина подошла к плакату. - Ах, какая красота!
Сердце Эдварда сжалось: больно было слышать такую наглую ложь от собственной матери. Вариант того, что она в самом деле может считать его уродливую линию, над которой он трудился целую вечность, красивой, Эдвард решительно не допускал. Все потому, что от его проницательного взора не укрылось: мама заложила прядь волос за ухо. Как твердил какой-то незнакомый человек из интернета, это первый и самый явный признак лжи.
- Только мне не нравится вот эта линия, - сказала вдруг миссис Джонс. - Она слишком ровная. Дети не стараются так сильно. Нельзя ее стереть?
Не нравится?! Что значит не нравится?!
К сжатому сердцу присоединились все остальные органы. Мама не соврала, так как говорила вовсе не о нем, однако Эдварду от этого легче не стало, ибо до него дошло просто ужасное осознание - один из близких ему людей не ценит его творчество.
Лучше бы она соврала!
Чтобы никто не увидел его обиженного лица, не спросил «в чем дело?», а он, не стерпев позора, убежал, Эдвард взял бутылку. Она, вообще-то, стояла тут для мытья кисточек, но из-за эмоций парень об этом позабыл. Собирался было открутить ее, прильнуть к ней губами - сразу нижней половины лица никому не видно. Но...
Эдвард напряг все свои мускулы, которых нет. Не открывается!
Спокойно. В случае, если Эдвард словит на себе насмешливые взгляды - ха-ха, слабак! - он сделает вид, будто решил просто подержать эту бутылку в руках, а вовсе не пить из нее. Гениальный план!
- В целом очень даже неплохо, - продолжала между тем миссис Джонс. - Может, вы хотите принять участие в конкурсе? У вас есть еще какие-нибудь таланты?
Эдвард напряг мускулы, которых нет, с удвоенной силой.
Виола покачала головой:
- Множество, но они не совсем подходят для того, чтобы демонстрировать их на сцене.
- Ай-яй-яй, - Беатрис укоризненно поцокала языком. - Никакой креативности. Да с твоим занудством можно устраивать стендап наоборот: «Не умри от переизбытка непрошеных советов, заумных словечек и дилетантства». - Она осторожно перевела взгляд на Эдварда.
И в ту же секунду отвела, но тот успел это заметить и нарочно рассмеялся. Девушка покраснела - рай для Эдвардовых глаз.
- А ты, Беатрис? - спросила Джонс.
- А что я? - Пожала та плечами. - Я человек простой, со средним талантом и харизмой. Бездарь, короче. Куда мне на конкурс? Но я не расстраиваюсь, нас таких среднестических...
- Среднестатистических, - тут же поправила Виола.
- ... среди обитателей Земли подавляющее большинство, - закончила Беатрис, после чего повернулась к Эдварду: - правильно, бро по бездарности?
- Угу, - буркнул он, чувствуя, как внутри потихоньку разгорается пламя.
Вот что за этим «угу» скрывалось: «Ах ты зараза, как ты смеешь?! Да я никогда в жизни с твоих тупых шуток больше не посмеюсь! Ляпнешь какую-то дичь и помрешь, потому что я даже не взгляну на тебя! Сама бездарная, только и делаешь что в тупые игры играешь, по квестам ходишь, еще и меня тащишь, уже тошнит от них! Теперь и мне бездарность, зараза, приписываешь, да?! Зачем ты вообще со мной дружишь, раз обо мне такого мнения?! Зачем я с тобой дружу, если ты такой низкий человек, что судишь по себе?! Так вот я, дорогуша, в отличие от тебя, не бездарность. Не бездарность, поняла?! Мой талант просто еще не найден. Но он найдется, а твой - нет. Я буду ликовать, а ты - нет. Ты будешь страдать, осознавая свою никчемность, среднестическая. Тьфу! Среднестатистическая».
Пламя быстро догорело, и Эдвард мысленно обнял себя: «Молодец, что сдержался, иначе вашей дружбе пришел бы конец».
- Что значит «бро по бездарности»? - Миссис Джонс возмущенно уперла руки в бока. - У моего мальчика много талантов.
«Ну началось», - обреченно подумал ее мальчик.
Женщина тем временем принялась загибать пальцы.
- Он и из глины лепит, и поет, и танцует, и кактусы выращивает, и из бисера плетет, и крестиком вышивает, и иностранные языки учит. Ах! - Вздохнула миссис Джонс и смахнула выступившую слезу гордости. - А какой из него актер!
«Только не это!»
- Помню, он с таким рвением ходил в театральную школу.
«Мама, остановись!»
- Театр был для него всей жизнью.
«Это же пробудит во мне то самое ужасное, как черный чай, воспоминание! Не-е-ет!»
- Однажды он даже смог сыграть в сценке по собственному сценарию все роли! А их там было около пятидесяти!
Эдварда словно оглушили тяжелым ударом. Все окружающие звуки, запахи и прочие ощущения на секунду исчезли, а затем им на смену пришли другие. Смех толпы - человек сто. Вспышки камер. Костюм дерева, заплетающийся в его маленьких еще детских ногах. Зловоние копченой колбасы.
Эдвард с непонятно откуда возникшей силой надавил на крышку. Вода с шипением брызнула на него и тут же привела в чувства.
На растерянного парня смотрела сотня пар глаз. Трое из них открыто - те, что принадлежали Беатрис, Виоле и миссис Джонс - остальные исподтишка, только когда объект их наблюдения не смотрел в ответ.
Самый невыносимый взгляд принадлежал Беатрис. В нем читалось «ты пал в моих глазах навсегда».
Эдвард почувствовал, что действительно падает: у него закружилась голова. Виной тому было осознание - мама только что уничтожила его образ брутального крутого парня, шарящего в искусстве. Не стерпев такого сокрушительного позора, Эдвард принял решение... Нет-нет, не убежать. Мокрый, он поспешно сел перед плакатом, повис над ним, изогнув спину такой дугой, какая и не снилась даже Беатрис. Вода с челки и пиджака ручьем лилась прямо на осязаемый кусочек его астральной части, но Эдвард не обращал внимания. В данный момент главное - делать вид, будто ничего особенного не произошло и он все еще тот крутой парень, которого когда-то давно для удобства мысленно прозвал Робертом.
- Все театры должны быть взорваны, правильно? - Странным тоном вопросила Беатрис.
Главная его странность заключалась в неуместном спокойствии. Сам Эдвард считал, что в данный момент уместно кричать и рвать на себе волосы.
- Это все ложь! Я ненавижу театры! И всегда их ненавидел! - Эдвард ухватился за намокшую челку и резко выпрямился, встретившись с Беатрис взглядом. Вернее, Беатрис думала, будто они встретились, Эдвард же по нехватке смелости и переизбытка стыда смотрел ей между бровей - прием, о котором когда-то рассказывала ему Виола. - Это все бред! Полный бред!
Что же он несет?! Роберт ни за что не вышел бы из себя: он парень спокойный, позитивный, с чувством достоинства, аристократической манерой речи и мудрым философским взглядом.
В глазах Беатрис виднелось любопытство. Виола отложила карандаш и тоже воззрилась на друга. Эдвард представил, как сейчас выглядит со стороны - будто сумасшедший - и ужаснулся.
- Сынок, что ты такое говоришь? - Удивилась Миссис Джонс. - Это ведь ты просил меня, чтобы я записала тебя в школу театрального мастерства. Как вчера помню тот день.
Эдвард тоже помнил тот день, не просто как вчера, а как минуту назад. Тогда он совершил самую роковую ошибку за всю жизнь, еще более роковую, чем поедание пирожков из столовой в дырской школе.
- Ты ведь и до сих пор любишь театры, только на занятия почему-то расхотел ходить. - Выражение у миссис Джонс стало озадаченным. Похоже, решение сына до сих пор оставалось для нее загадкой.
По этому поводу мама могла не беспокоиться: ее решение рассказать все это прямо сейчас для Эдварда было загадкой в ответ. Ладно Виола, он в буквальном смысле знаком с ней с самого рождения - перед ней позориться уже некуда. Но ведь тут с вполне прекрасным слухом есть и Беатрис, которая знает его как обаятельного Роберта.
Эдвард изо всех сил делал вид, будто все в порядке, но получалось скверно. Рука дрожала. Нарисованные линии, на которые он пытался переключить внимание, дабы успокоиться, получались изломанными и какими-то нервными, а дыхание участилось до небывалой скорости. Не успевал он выдохнуть, как уже вдыхал снова и наоборот.
- Получается, - Беатрис с невинным видом посыпала свой рисунок блестками, - на наши школьные недо-пьесы ты тоже ходишь, потому что тебе нравится, а не чтобы, как ты говоришь, поржать с тупости.
- Конечно нравится! - Зачастил Эдвард. - Но не в том смысле, в другом. Мне нравится ржать с тупости. И всегда театры нравились только из-за тупости. И в театральную школу я пошел, чтобы ржать с нее еще больше. А потом понял, что столько тупости - перебор, и ушел. Да и играл плохо, если честно.
- Верю, это в твоем репертуаре. Но почему ты это скрывал?
Эдвард неуверенно пожал плечами.
- Э-э-э... Как-то не было повода рассказать.
Затем повернулся к матери и облегченно выдохнул. У той появилось дело важнее распространения позорных сведений о сыне. Кто-то из коллег вновь провинился: развесил на фонарях скелеты вместо летучих мышей и срочно нуждался в гневной тираде, какая и обрушилась на него со стороны миссис Джонс.
- В целом я тебя понимаю, - прошептала Беатрис, не отрываясь от своего занятия. - Я бы на твоем месте такое тупое увлечение, театр, тоже скрывала. Да и представить тебя на сцене, хоть убей, не могу. Ты, конечно, с приветом, но актеры, как правило, с другим приветом.
Эдвард почувствовал, как его щеки запылали. Насмешки - именно такой реакции на дело, которым он когда-то горел, парень боялся и ожидал.
- Зачем использовать такие резкие, оценочные суждения? - Встряла до этого отмалчивающаяся Виола. - Увлекаться чем-то, даже как ты говоришь, тупым, намного лучше, чем играть с утра до ночи в игры.
- А игры что, не увлечение? Ай-яй-яй, Виола, какое резкое оценочное суждение! Не знала, что ты можешь быть такой субъективной. Так о чем я, Эдвард? - парень нагнулся над листом еще ниже. - Ага, вспомнила. Ладно, театр - это слишком тупое увлечение, но хотя бы про вышивание крестиком при первом нашем знакомстве мог бы и рассказать. Я бы подумала, связываться мне с таким пенсионером или нет.
- Да я всего раз пробовал! Раз!
- Ладно-ладно, остыньте, мистер, я просто шучу. Наоборот, вы очень круты, потому что ломаете стереотипы. - Беатрис постучала по донышку банки: добывала из нее остаток блесток. - А чего всего раз-то? Не понравилось?
- Не получилось, - буркнул Эдвард. - Узлы там какие-то дурацкие выходят. Хотя я не понимаю, что не так. Астрология говорит, это мое. Видимо, она врет.
Виола, будучи сторонником глупого суеверия, известного под именем «наука», не смогла промолчать.
- Естественно, врет. Наконец-то ты это понял. А знаешь почему? Потому что ты пробовал всего раз. Будь у тебя хоть немного терпения, и все бы получилось. Это и других хобби касается.
Эдвард размахнулся и бросил кисть на плакат - по нему растеклась зеленая клякса, напоминающая распластавшегося на песке дохлого осьминога, так прекрасно отражающего душевное состояние своего создателя. Эдварду тут же стало стыдно за этот поступок, поэтому план «заорать "да как же все достало!"» сменился тихим, но не менее гневным шепотом:
- Сколько я, по-твоему, должен пробовать? Пока не состарюсь и умру?
- Именно.
- Ну спасибо. Знаешь ли, мне не хочется прожить целую жизнь, стуча головой об стену и получая один и тот же дурацкий результат. Я буду искать предназначение дальше и найду. С астрологией или нет.
Секунда самовосхищения: «Вот это речь! Когда о моей биографии будут снимать документальный фильм, ее нужно вставить в самом начале. Вот это я даю! Вот это я крутой!».
- Что значит «остальные хобби»? - внезапно вопросила Беатрис. - Ты что, знала о них?
- Естественно, - Виола достала из сумочки толстый блокнот. - А как иначе я бы вела справочник? Тут записаны все его хобби, которые он когда-либо пробовал. Сейчас справочник насчитывает их около четырехсот пятидесяти. Когда-нибудь я собираюсь его издать как книгу «Чем заняться в скучные выходные».
- Ясно.
Эдвард расслышал в голосе Беатрис ревность. Хотя из-за чего именно подруга его ревновала, он не понял. А в общем-то не важно, все равно приятно (вы там главное не сочтите это за самолюбие, поняли?).
Как только всех скелетов заменили на летучих мышей, Миссис Джонс возвратилась на сцену и, обращаясь к сыну, произнесла:
- Так ты тоже не хочешь участвовать?
- Очевидно же, что нет.
- Уверен?
- Как никогда.
- Точно-точно?
- Угу.
- Жаль. Придется захотеть, а то я уже тебя записала.
- Что?!
- Не смотри на меня так. Я думала, ты обрадуешься и не стала спрашивать твоего мнения.
У Эдварда закралось весьма нехорошее подозрение.
- Ты точно моя мать? - спросил он.
- Точно.
- Тогда с чего ты решила, что я обрадуюсь?
- Потому что читала в твоем личном дневнике, как бы ты хотел хоть раз снова сыграть на сцене. А конкурс - это прекрасный для этого шанс.
- В дневнике? В моем?!
Беатрис присвистнула.
Виола засунула карандаш в точилку:
- Хря-я-яц. Хря-я-яц. Хря-я-яц.
Эдвард умер. Ну что, дурацкий день, богатый на разоблачение всех самых позорных его секретов, добился своего?
Пока внутри парня назревала страшная битва двух непобедимых армий (одна из них выступала за идею сменить имя, сделать пластическую операцию и улететь в Китай; другая - за самоубийство) снаружи наконец-то произошло что-то хорошее.
- Простите, Миссис Джонс, - сказала Беатрис, - но мы с Эдвардом уже договорились пойти на квест. А он, увы, по времени совпадает с конкурсом.
Эдвард заулыбался.
«Ну конечно! Ура!» - подумал он и тут же нахмурился: вспомнил, что планировал взять выходной от квестов хотя бы на одну неделю и полностью посвятить ее поиску предназначения. Иначе еще немного - и любимое, к тому же единственное хобби, которое у него получается, превратится в - о ужас! - рутину!
Задумчивое потирание подбородка. Выходит, одна беда сменилась другой?
Эдвард повернулся к подруге и уже открыл было рот, чтобы произнести рвущееся из горла «не-е-ет, ты же и так тащишь меня на них каждый день, я устал, отстань», как вдруг в самый последний момент столкнулся с ней взглядом и... Промолчал. Уже второй за сегодня раз. Ну как? Как сказать такое тому, кто смотрит на тебя будто на популярного актера, великого поэта или крутого Роберта?
Миссис Джонс вздохнула:
- Что ж, я надеялась, мне не придется искать Эдварда среди тысячи других Эдвардов, чтобы его вычеркнуть. И зачем я назвала сына таким распространенным именем?
Цоканье каблуков - она спустилась со сцены.
- Так когда этот ваш квест для особенных? - беззаботным голосом вопросила Виола и издала фальшивый, нарочито-жизнерадостный смешок.
- В двенадцать, - Беатрис медленно повернула к ней голову. - А что?
- Я пойду с вами.
Минута непонимания и активного анализа услышанного.
- Это еще почему? - сказала Беатрис. Эдвард все еще не понимал и анализировал.
- Мой семинар отменили.
- Что ты врешь?! Ты же ни разу за весь наш путь телефон в руки не брала. Откуда такие сведения?
- Ладно-ладно, просто пока вы болтали обо всякой ерунде, я взвесила все сценарии возможного будущего и решила, что на квесте будет интересней. Надеюсь, вы не против?
Эдвард махнул рукой:
- Конечно нет. Больше народа, больше веселья и все такое.
Беатрис состроила недовольную гримасу, что тут же подняло Эдварду настроение. Почему - не ясно, но интересно. Однако погрузиться во внутренний мир и предаться саморефлексии ему не дало дикое нежелание и спина, оторвавшаяся не менее дикой болью. Имей она свой собственный рот, завопила бы: «Ах ты зараза, выпрямись наконец!». Но Эдварду чьи-то приказы в паре с оскорблениями были не нужны - он имел свои.
«Не хватало тебе еще стать креветкой», - подумал парень, выпрямился...
И от изумления выронил кисть из рук. Та с в тот момент показавшимся оглушительным «бах!» упала наземь и покатилась в сторону. Казалось, даже деревянная палка с пушистым наконечником не хотела видеть то безобразие, какое Эдвард заимел возможность как следует рассмотреть издалека.
Почему-то вблизи он не замечал все неровности в своем рисунке и даже заподозрил, что его талант лежит в рисовании. Однако стоило ему встать, как шедевр превратился в уродство.
В такое уязвимое, легко рвущееся уродство.
Эдвард изо всех сил старался держать себя в руках, но искушение оказалось слишком велико.
- Нет, это невозможно! Я не позволю, чтобы эту дичь кто-то увидел! - Заорал он, схватил плакат и...
Хря-я-яц!
Беатрис продемонстрировала просто-таки героическую быстроту реакции: выхватила плакат из его рук, прежде чем разрыв успел дотянуться до середины.
- Ты сдурел? Мы пахали над этим полчаса! - Выкрикнула она.
Виола застыла, растерянно хлопая глазами. Похоже, в ее голове не имелось стратегии на подобный случай, и ее пришлось разрабатывать с нуля.
Эдвард угрожающе расставил руки. Беатрис прижала к себе плакат и отступила в сторону, показывая, что не намерена сдаваться.
- Дай сюда, - прошипел Эдвард. - Пожалуйста.
- Простите, я с сумасшедшими на переговоры не иду.
Не стерпев такого открытого оскорбления, Эдвард побежал к Беатрис. Та завопила и кинулась наутек.
На них, бегающих по сцене туда-сюда, сейчас смотрела вся площадь, но Эдвард, будучи под воздействием самых разных эмоций, этого не замечал. Когда эмоции пройдут, вы главное ему об этом не напоминайте, ладно? А то мало ли, еще кошмары будут сниться.
Виола тем временем наконец закончила разработку стратегии.
- Эдвард, - ровным учительским голосом произнесла она. - В данный момент ты поступаешь нетактично. Эту работу мы выполняли в соавторстве, а значит, без нашего согласия ты не имеешь права проводить над ней какие-либо манипуляции.
Эдвард замер - Беатрис в паре шагов от него тоже. Хм... А ведь подруга права. И как он только мог быть таким нетактичным? Эдвард покивал сам себе, усвоил ошибку и, воспользовавшись расслабленностью Беатрис, выхватил плакат из ее рук.
Хря-я-яц! Хря-я-яц!
На сцену медленно, как осенний листок, приземлилась средняя часть плаката: та, автором которой являлся Эдвард. Остальные две парень держал в руках. Он соединил их и понял, что не учел одного - без третьей части надпись на плакате теряла всякий смысл.
- Счастэллоуина, - прочла Виола.
- Фигня какая-то, - прокомментировала Беатрис.
- Гениально! - Воскликнула миссис Джонс.
Друзья обернулись. Женщина мчалась к ним, расталкивая по дороге прохожих. Поначалу все трое, особенно Эдвард, решили, что она шутит, но когда миссис Джонс приблизилась, увидели, как в ее глазах сверкает самое что ни на есть искреннее восхищение.
- Невероятно, - пролепетала она. - Сколько оригинальности! А какой глубокий смысл! Надпись «счаст» выглядит очень весело и ярко и привлекает к себе внимание, а «эллоуина» наоборот, будто заголовок черно-белой газеты о трагических происшествиях. Это намекает на то, что Хэллоуин сам по себе без счастья не имеет смысла. А главное - криво, как у пятилетних детей! Великолепно! Божественно! Да это короткое слово не просто станет символом нашего конкурса, скоро весь мир будет использовать его вместо длинного «Счастливого Хэллоуина». Шикарно! Шикарно! Чья это идея?
Все взгляды устремились на Эдварда. Тот, засмущавшись, втянул голову в плечи и отрешенно посмотрел вдаль. Мама, конечно, притворяется, и все же, может, его призвание - дизайн?