11.2
Обещанный портной неожиданно оказался молодым и довольно-таки симпатичным. Впрочем, красили его по большей части глаза, горевшие фанатичной любовью к своей профессии, и густая копна черных волос, в которой отдельные пряди отливали алым. Смело и стильно. Эсса Элья сузил глаза и сам себе пообещал уволить театрального мага-гримера, не додумавшегося до подобной расцветки. Для портного, разумеется, лучшая реклама — собственная одежда, так что Эсса Элья придирчиво осмотрел его наряд. И поймал себя на ревнивой мысли, что такие штаны с необычно низкой талией смотрелись бы на нем гораздо лучше. Потом он прислушался к болтовне юноши и получил еще один повод для расстройства. Тот до небес превозносил принцессу Филавандрис, которая отправила его учиться, да еще позволила объехать чуть ли не полмира, изучая ткани и национальные костюмы. «А ты уж наверняка постарался ей отплатить, прямо этим вот болтливым языком», — кусая губы, подумал Таэсса. В том, что он ревновал Фэйд, ничего странного не было. Он ревновал ее задолго до того, как они впервые переспали. Все просто: поклонники Эссы Эльи должны думать только о нем и желать только его. Но ревновать к какому-то безвестному мальчишке было пошло и глупо. Тот даже в столице-то не был последние года два.
— На вашем месте, уважаемый, я бы не похвалялся столь близким знакомством с принцессой, — заметил Таэсса как бы между прочим. — В приличном обществе это скорее испортит вам репутацию. Отец ее не только не дворянин, но даже не гражданин Криды, а какой-то полуголый дикарь из степи. И она делает все, чтобы пойти по его стопам. Впрочем, вы давно не были в столице, вам простительно не знать о скандальной славе принцессы. Просто хочу предупредить, из благородных побуждений. Будьте осторожны! От леди Филавандрис можно ожидать чего угодно. К примеру, если ей не понравится ваша работа, ей ничто не помешает выпороть вас на конюшне.
Юноша переменился в лице, и Таэсса про себя восторжествовал.
Посмотрев принесенные эскизы и ткани, он засомневался, долго ли мальчишке предстоит прозябать в безвестности. У него действительно был стиль, оригинальный и смелый, и он не стеснялся навязывать его клиенту. Вместе они отбросили предсказуемый черный бархат, розовый шифон, затканную золотом парчу, блестящую серебристую тафту, шелк с переливами от алого к черному и остановились на ткани глубокого винного цвета с искрой. Ткань была бархатистой на ощупь, эластичной и тонкой. Сквозь нее не просвечивало тело, но его жар чувствовался очень хорошо.
Юный портной оправдал все возложенные на него ожидания. Две примерки, полторы недели, и платье было готово. Однажды журналист спросил Эссу Элью, почему он так часто одевается в женские платья — чувствует себя женщиной в душе? Прославленный актер рассмеялся серебристым смехом и сказал, что первая причина совершенно прозрачна. Только платье требует бездны вкуса, грации, украшений — и разумеется, материальных затрат. Прочая одежда ни в какое сравнение не идет по указанным параметрам. «А вторая причина?» — спросил журналист, весь внимание. «Догадайтесь сами!» — проворковал Эсса Элья, чуть приподняв подол, скинув туфельку и ножкой в чулке чувственно поглаживая ногу журналиста. Тот немедленно залился краской, очевидно представив себе, что под подолом обе стройные ножки актера одеты только в тонкие чулки до середины бедра, а то и вовсе до колена, и скорее всего, под платьем больше ничего нет. Кроме самого Эссы Эльи.
Когда Таэсса уже сидел в карете, ему вдруг пришло в голову, что он впервые одевается так смело в королевский дворец. Хотя на частных вечеринках и закрытых приемах ему, разумеется, случалось носить куда меньше одежды. Новое платье не было слишком коротким или слишком открытым. Но оно определенно было экстравагантным. Огненная шпинель, подаренная Фэйд, оказалась чудовищно требовательной. Волосам пришлось придать ярко-алый цвет и собрать их в высокую прическу, вырез сделать широким, чтобы ожерелье заметнее выделялось, а вот серьги выбрать поскромнее — крошечные рубины, похожие на капельки крови. Плечи его оказались открыты почти целиком, и никто бы не принял их за женские. Платье, облегающее сверху, дерзко подчеркивало его маскулинность: плечи, мышцы груди, плоский живот, узкие бедра. У бедер ткань раздавалась волнами поверх пышных нижних юбок из шуршащей тафты. То же самое происходило с узкими рукавами у локтей, только в меньшем масштабе. Огромное количество ткани, фигура закрыта практически полностью, от плеч до самых запястий и туфелек, и тем не менее Эсса Элья выглядел почти обнаженным. Благодаря искусству портного ткань прилегала так плотно, что под ней можно было разглядеть бугорки сосков, ямку пупка, ложбинку позвоночника. Таэсса был не вполне уверен, как воспримет подобный наряд королева, поэтому приехал на бал примерно тогда, когда она должна была его покинуть. Образцовая правительница, жена и мать, королева Ингельдин вставала с первыми лучами солнца, а на балах никогда не задерживалась до полуночи. Вместе с ней принято было уводить неопытных подростков, только начавших приобщаться к светской жизни, после чего и начиналось самое веселье. В коктейли наливали больше спиртного, свет в укромных уголках приглушали, музыка становилась медленней, чувственней, а танцы — откровеннее.
Эсса Элья просто обожал входить в бальный зал, тем более такой огромный, как Ажурный в королевском дворце. После ухода королевы гостей уже не объявляли, но Эссу Элью не было необходимости объявлять. Его приход никогда не оставался незамеченным. Сначала восхищенно вздыхали все, кому случилось оказаться поблизости, а потом шепотки, шорохи, вздохи расходились волнами по залу, когда все остальные гости оборачивались, вытягивая шеи, в надежде высмотреть, кто целует руку прославленному актеру, кого он награждает благосклонной улыбкой, какие он бриллианты надел и как пошит его новый наряд. Таэсса не удержался от довольной улыбки, подумав, что звание самого красивого кавалера в Трианессе передается в их семье по наследству вот уже несколько поколений. Ему вдруг захотелось посмотреть на портреты кавалера Ахайре в юности. Наверняка где-нибудь дома хранятся, надо будет при случае спросить нэйллью.
Поклонники тут же обступили Эссу Элью, наперебой оспаривая друг у друга право придвинуть ему креслице, принести бокал вина, пригласить на первый танец. Мизуки имел наглость приобнять его за талию, чем заслужил гневный взгляд и удар веером по руке. Веер у Таэссы был красно-золотой, с языками пламени. Тоже пришлось купить специально к новому платью. Камзол у Мизуки был так густо расшит золотом, что исходный алый бархат под ним практически терялся. Они неплохо смотрелись вместе, и Таэсса в очередной раз вспомнил, почему выбрал именно Мизуки. У него был именно тот приятно-мужественный тип красоты, не обезображенной интеллектом, который лучше всего смотрится в пышном бальном камзоле. Когда Мизуки пользовался заготовленными фразами, а не соображал мучительно, что сказать, у него даже получалось быть остроумным. Выслушав пару пошлых, но лестных комплиментов, Таэсса сделал вид, что оттаял, позволил Мизуки завладеть его рукой и нанес превентивный удар:
— Как это мило с вашей стороны заметить, что мне понравилось ожерелье. Неужели вы думали, будто я не догадаюсь, что оно от вас, даже если вы не приложили визитную карточку?
— А... Э... — сказал Мизуки, моргая. Таэсса мог бы держать пари на любую сумму, что тот заметил пресловутое ожерелье только сейчас. Не давая жертве времени опомниться, он стиснул руку Мизуки и с чарующей улыбкой прошептал:
— Возможно, я был с вами излишне суров. Вы определенно имеете право на некоторые... публичные аффекты. Умоляю, только не будьте чрезмерно настойчивы, я совершенно не в силах сопротивляться вам.
На последних словах он, как бы дрожа, на мгновение прильнул к кавалеру бедром, и кавалер, вообще не отличавшийся быстрым умом, совершенно утратил способность соображать. Если у него было намерение отрицать, что ожерелье прислал он, то оно начисто пропало. Расчет Таэссы оправдался. Он так и знал, что Мизуки не постесняется приписать себе чужую заслугу, коль скоро за нее обещают такую роскошную награду. В конце концов, сын наместника не солгал — просто не опроверг заблуждение. Он был такой предсказуемый, кавалер Милза Мизуки, им было так же легко пользоваться, как собственным веером.
Таэсса все еще не видел Фэйд. Это раздражало. Понадобилось два танца и выход на террасу через весь зал, чтобы углядеть ее в полутьме за колонной. Принцесса была одета по-мужски: в длинный камзол и такие высокие сапоги, что их край терялся под полой камзола. «Сапоги, фи, тоже мне бальная мода», — подумал Таэ. Всего-то по одной серебряной пряжке под коленом. И камзол был слишком тусклой расцветки, неподходящей для бала, и почти совершенно не украшен вышивкой и кружевами. Она пришла сюда следить за ним и не собиралась отвлекаться на глупости вроде танцев и выпивки. Волосы у нее были убраны назад, так что казались остриженными. Ее никто не замечал, и он был сам не заметил, если б не острое зрение и уверенность, что она точно должна быть на балу. Он вдруг со жгучим любопытством подумал: а что же надевал на королевские балы Кинтаро? Неужели так и расхаживал среди разодетых щеголей в одних кожаных штанах? Мысли о давно ушедших людях, которых, возможно, и в живых-то уже не было, раздражали и слегка тревожили. История семьи кавалера Таэльи была тесно переплетена с королевской, и ему как будто ничего больше не оставалось, кроме как закрутить роман с принцессой Филавандрис. Конечно, не стоит забывать про троих принцев, однако наследник престола был слишком серьезен (весь в матушку), младший принц — слишком юн (поздний ребенок), а средний — слишком, как бы это сказать... средний.
В тот вечер многие поклонники Эссы Эльи, утратившие всякую надежду на его благосклонность, вдруг обрели ее снова. А многие из тех, кто и не думал на него заглядываться, вдруг ощутили на себе действие его чар. Эсса Элья превзошел самого себя. Он шутил, кокетничал, флиртовал напропалую, и казалось, искры проскакивают от его улыбки, от прикосновения изящной ручки, от одного движения ресниц. Его окружал целый рой блестящих кавалеров и дам — сливки, цвет трианесского общества: законодатели мод, наследники самых богатых и знатных семейств, высшие чины гвардии и правительственные чиновники. Даже целый один министр — самый, впрочем, молодой из кабинета министров, в чьем ведении находились культура и искусство. Два танца подряд Эсса Элья протанцевал с начальником городской стражи Эрнани. Тот был совершенно неотразим в своем белом парадном мундире с золотыми эполетами, с белой лентой в черных, как смоль, волосах. Актер позволил бы ему гораздо больше, чем просто танец, но мужественный защитник правопорядка, видимо, опасался за кристальную чистоту своей репутации и не стремился форсировать события. Однако Эсса Элья не сомневался, что букет и приглашение на свидание неизбежно последуют. Леди Форратьер, довольно известная в столице литераторша (за которой, прочем, не числилось ничего значительного, кроме перевода скандального арисланского романа), увивалась за ним напропалую. Самое смешное, что на Новогоднем балу, когда он был в мужском костюме, она в упор его не замечала. Эсса Элья попробовал обольстить кавалера Лиотту и включить его в число своих поклонников. Однако элегантный кавалер с безупречным изяществом отклонил его авансы — надо полагать, из солидарности с Фэйд, с которой состоял в давней и прочной дружбе. А вот леди Аманоа, признанная ценительница и коллекционер юношеской красоты и прелести, сделала Эссе Элье весьма откровенное предложение с несколькими нулями, хотя он уже лет пять как не укладывался в ее возрастные предпочтения.
Вместо принцессы на террасе его подстерег один из бывших, стиснул руку и стал жарко целовать в плечико, благо полутьма позволяла. Эсса Элья досадливо всадил ему локоть под ребра, стукнул носком туфли по голени, вырвав болезненный стон, и тут же расстроился, сообразив, что следовало подыграть. Он же собирался позлить Фэйд! Но актерскому мастерству, в конце концов, есть пределы, и он находил в себе силы прикинуться жаждущим и страстным далеко не с любым присутствующим на балу. Уж точно не с бывшим любовником, который был скуп и на деньги, и на ласку. Понадобилось с ним расстаться, чтобы быть оцененным по достоинству.
Эсса Элья вздохнул. Он был бы очень не против заманить в укромный уголок кавалера Эрнани, но тот был стоек в добродетели, как скала. Оставался проверенный вариант — Мизуки, с ним они немало проказничали в общественных местах. Когда нэйллью застал их в прихожей, Мизуки ни на секунду не потерял эрекции. В толстокожести есть свои преимущества. Так что Эсса Элья разыграл целый мини-спектакль, позволив Мизуки увлечь себя в туалетную комнату — вроде бы незаметно, но чтобы ни для кого не осталось секретом. Ему банально хотелось трахаться, потому что все эти пожатия рук, ладони на талии, раздевающие взгляды совершенно неприлично его завели. Фэйд, конечно, отомстит, но прямо сейчас это казалось далеким и неважным. Не будет же она устраивать скандал на королевском балу.